Предатель. После развода

Глава 17. Последний ужин

Сидеть за одним столом с бывшим мужем?

Как это назвать, если не абсурдом?

Это уже не семейный теплый ужин, после которого мы могли посмотреть фильм, подурачиться, а затем пойти спать в одну кровать и под одно одеяло.

Я не могу.

Возможно, мама права, и я совсем не повзрослела, но это не в моих силах взять и переключиться на холодную, разумную и логичную женщину.

Потому что у меня все еще болит.

И болит сильнее, чем два года назад.

Тогда, не смотря на измену Германа и на наш развод, я его не потеряла. Звучит глупо, но это так.

Конечно, взрослые и умные тети не поймут меня, фыркнут в мою сторону, что я долбанная истеричка, но блин!

Да, я такая!

И я понимаю, что так нельзя продолжать, но как мне выключить в себе эту черную ревность и густую тоску по Герману? Как, блин?

Я пыталась забыться в работе. Я столько проектов реализовала за эти два года! Я расширилась! Я открыла парочку магазинов своего маленького бренда!

Я ходила на деловые встречи.

Я искала успокоения в посиделках и разговорах с подругами из студенческого прошлого.

Я ходила на выставки, аукционы и концерты. Заводила новые знакомства.

С мужчинами, правда, вела сдержанно, потому что они мне были не интересны. Совсем. Кто-то раздражал наглостью и тупыми подкатами, кто-то вводил в скуку занудными разговорами, по третьим было сразу видно, что они давно не трахались и ищут легкую добычу.

Короче, в мужиках я не искала забвения. Сейчас я вижу в них только кучу недостатков, ведь сама-то я успела побыть рядом с тем, по кому каждого сужу. Никто пока не дотягивает до того Германа, в которого я ярко и бесповоротно влюбилась сразу на первой встрече.

Боюсь, что больше ни с кем у меня не будет такого фонтана чувств, как с Германом. Никто не даст мне дозы тех взрывных эмоций, чтобы перебить моего бывшего с его прищурами глаз, мимолетными улыбками, пристальными взглядами и низким шепотом, от которого мурашки бегут по всему телу.

И как я завидую сейчас Диане.

Герман - тот мужик, от которого буквально трясутся коленки, когда она наклоняется, чтобы что-то шепнуть на ухо. И дыхание перехватывает. И ладони потеют. И руки трясутся.

Кстати, у меня и сейчас руки тоже дрожат, но от желания перевернуть кастрюлю с макаронами на голову Германа.

— Мамусичка, давай кушать, — Афинка мимоходом прижимается ко мне и шагает к столу, — пойдем.

Герман деловито трет сыр в каждую тарелку.

Может, именно этот ужин со смешными осьминожками из сосисок будет для нашей семьи последним? Может, мне надо его прожить, прочувствовать и попрощаться с Германом и с нашим прошлым?

В его кармане вибрирует телефон. Откладывает кусок сыра, терку, вытирает руки и лезет за смартфоном.

Смотрит в экран, опершись свободной рукой о столешницу.

Диана написала? Спрашивает, когда он вернется? Когда его ждать в сексуальном белье на шелковых простынях?

— Папа, — Афинка забирается на стул. — Папа. Папа. Папа. Кушать. Папа.

Герман торопливо пробегает пальцами по экрану, печатая ответ, а затем прячет телефон обратно в карман:

— Да, зайчик, сейчас будем кушать.

На кухню заходит злющий Борька, с громким и показательным скрипом отодвигает стул и садится за стол.

— Ты решил нас порадовать своим присутствием?

— Мелкая бы разоралась.

Афинка с хитрой улыбкой потягивается.

— Ты, что, брата взяла на шантаж? — Герман ставит перед ней тарелку с макаронами и осьминожками.

— Нет, — качает головой.

— Ты мне врешь.

— Да, — Афинка расплывается в смущенной улыбке. — Вру, но понарошку.

— Это как? — удивляется Герман. — Разве можно врать понарошку?

Борис рядом медленно моргает, с шумом выдыхает и закатывает глаза, скрестив руки на груди.

Своим бунтом, с которым я спрячусь в мастерской, я ничего не докажу. И еще детям жизнь усложняю. Они улавливают волны моей истеричной и больной любви к Герману, подстраиваются под них, и их тоже начинает штормить.

— Кому еще сока плеснуть? — шагаю к холодильнику. — Может, кто-то молока хочет?

Я потеряла его.

Не будет он десятилетиями ждать моей милости и прощения, как побитый щенок. Я должна это принять и осознать, как бы больно мне ни было.

Глава 18. Сама иди в угол

— А мы потом поиграем? — Афинка сует в рот осьминожку из сосиски.

— С набитым ртом не говорим, — Герман вытирает ее подбородок от капли сливочного масла полотенцем. — Это главное правило за столом.

Он сейчас не показушничает.

Он и с подросшим Борькой был таким же. Заботливым, вовлеченным и внимательным. В принципе, у меня и особых претензий не было к нему, когда наши дети были беспомощными младенцами.

По ночам вставал, памперсы менял, колыбельные пел. Как и я, недосыпал, но это не помешало ему найти шлюшку на стороне.

Стоп.

Я не хочу и не буду копаться в этом говне. Тогда два года назад я не стала разбираться ни в его мотивах, ни в претензиях, ни в оправданиях, и сейчас не стану.

Потому что ничего это не изменит.

Особенно сейчас, когда в его кармане опять вибрирует телефон.

Дианочка никак не может успокоится? Нервничает, что Герман у бывшей жены и детей?

Я бы, наверное, тоже нервничала и постаралась бы форсировать отношения с серьезным “пусей”. Забеременела бы.

— А еще одно правило было, — Борька смотрит на Германа исподлобья, — никаких гаджетов за столом. Или я что-то путаю?

— Нет, не путаешь, — Афинка мотает головой. Высовывает язык и широко открывает рот, показывая папуле, что она все проглотила и имеет право говорить. — Потом поиграем?

— Так, давай по порядку, — Герман достает телефон, выключает его и встает, — да, есть такое правило, никаких гаджетов, — откладывает смартфон к раковине и возвращается за стол. — Виновен.

— Пааа, — тянет Афинка и дергает его за рукав рубашки, — поиграем? В куклы?

Да, Герман играет с дочерью в куклы. И это со стороны выглядит очень мило и забавно, но мне от этих игр тошно, ведь потом, когда папы рядом нет, я “не так играю”, “неправильно”.

— У нас с Борей будет еще серьезный разговор, — Герман ловко наматывает на вилку тонкие спагетти, — У меня, у мамы и Бори.

Афинка хмурится:

— А я?

— А у тебя важное задание, — Герман наклоняется к ней. — Подготовить свою комнату к чаепитию, нарядить кукол. Ты же меня в гости к себе зовешь?

Вот же хитрый лис.

В любой ситуации с Афинкой найдет выход.

— Да, — Афинка кивает и с готовностью улыбается, — ладно, — смотрит на меня, — и маму приглашаю.

Я аж замираю с вилкой во рту.

Не может трехлетка вести такие сложные манипуляции, которыми так ловко завлекает в свою игру маму и папу, чтобы они вместе “пришли в гости”.

Или это уже врожденное и досталось в наследство от папочки.

Ладно, может, и от меня тоже. Мама говорит, что в детстве я крутила отцом, как только могла, и он ни в чем не мог мне отказать.

Вот теперь такая же наивно-лукавая кнопка сидит за столом передо мной.

Я должна придумать отмазку, которая позволить не играть в куклы с Германом и Афинкой.

Я себя смогла уговорить лишь на ужин. На последний ужин.

Я смотрю на Германа. Он же мастер в оправданиях и лжи. Пусть подведет дочь к тому, что им вдвоем будет интереснее чай распивать из игрушечных чашечек.

И, вообще, это неприлично играть с бывшей женой в куклы, когда тебя ждет обратно в свои объятия новая любовь.

— Афина, — я все-таки вытаскиваю вилку изо рта, — милая, папа и так задержался, а у него дела. И сегодня совсем не его день. Поиграете в субботу. Он придет утром и у вас будет целый день…

Афина бросает вилку на пол и орет. Просто открыла рот и визжит, а после она дергается назад вместе со стулом в желании упасть на спину.

Герман ловит стул за спинку, и Афина с ревом тянется к нему, а Борька флегматично стягивает зубами осьминожку с зубчиков вилки и смотрит на меня.

В его команде теперь и Афина.

— Папа, — воет Афина и лезет к Германа, — папа… — захлебывается в слезах, — папа…

— Ты сейчас пойдешь в угол, — говорю я и сама пугаюсь своей злой и отчаянной угрозы.

— Нет, не пойду! Не пойду! — рыдает в грудь Германа, который прижимает ее к себе, с легким разочарованием глядя на меня. — Сама иди в угол! Сама!

— Тебе сока плеснуть? — Борька возвращает мне мой же вопрос, намекая, что попытки сыграть обычный ужин провалились. — И тебе какого? Яблочного? Апельсинового?

Глава 19. Помой посуду

Обижаться на трехлетку глупо.

На ее капризы. На ее крики. На ее “хочу и все”. Для трехлеток некупленная игрушка в супермаркете может стать целой трагедией.

Я все понимаю, но в душе иду трещинами.

Прорастаю черные и нехорошие мысли, что я плохая мать, что Афинка меня не любит, что ей и Борьке без меня будет лучше.

— Мама не пойдет в угол, — Герман играюче удерживает орущую Афинку, которая дергает в истерике руками и ногами. — Это мама, Финочка, а мамы в углу не стоят.

Но ты сейчас метафорично поставил меня в угол тем, что ты хороший папа, а я плохая мама.

— Мы будем играть, — Афина начинает затихать и всхлипывает в грудь Германа, — в куклы… Будем играть… В куклы…

— Сыграем, солнышко, — Герман целует ее в макушку, а после утирает слезы пальцами с ее красных щек.

Борька ревниво следит за ним. Вижу, что его так и подмывает сказать Герману гадость, начать ссору и попсиховать, подхватив истерику младшей сестры, но молчит.

То ли оценивает риски после угрозы, что его отправят в закрытую школу, то ли не хочет упасть до уровня трехлетки.

— Ты кушать еще будешь? — спрашивает Герман, и Афинка кивает. — Давай, покормлю.

Встать и “пойти в угол”? Ну, не знаю, пойти погулять, подышать свежим воздухом и успокоится? Или вообще свалить из дома на недельку?

Это сыграет Герману на руку. Сбегу сейчас на эмоциях, и у адвокатов с подачи бывшего мужа будут серьезные вопросики к матери, которая исчезает из жизни детей после обычной малышковой истерики.

Герман накалывает на вилку осьминожку и подносит к губам Афинки, которая с готовностью открывает рот.

Обиженно косится на меня и жует, насупившись.

Похоже, меня больше не хотят приглашать в игру с куклами и игрушечным чайным сервизом.

Я — плохая.

— Я поел, — Борька встает, с громким и противным скрипом по кафелю отодвигая стул.

Делает несколько шагов к выходу, и Герман с невозмутимостью замечает:

— Убери за собой со стола.

Борька оглядывается:

— Потом уберу.

По тону слышу, что забьет он на свою грязную тарелку.

— Сейчас, — Герман вытирает рот Афинки салфеткой и переводит на сына строгий взгляд. — Это не так сложно. Убрать и помыть за собой грязную тарелку.

— Что ты прикопался? Ты тут не живешь.

Афинка раздувает ноздри, готовясь к новой истерике.

— Хорошо, — Герман усмехается. — Теперь ты не только за собой убираешь, но и за всеми нами. И моешь посуду.

— Да, — твердо и зло говорит Афинка, принимая сторону папулечки. Тянется к его тарелке и хватает пальчиками спагеттину. Отправляет ее в рот и хмурится. — Вот так.

Боря переводит на нее взгляд и шипит:

— Мелкая подпевала.

— Борь, — Герман взгляда от сына так и не отводит. — Самое время тормозить.

— Может, ты эту херню должен был сам себе однажды сказать? — Борька сжимает кулаки.

Афинка всзлипывает, у нее губы дрожат и слезы на глазах выступают. Сейчас заревет.

— Борь, выдыхай, — говорю я и смотрю на Германа. — С нашей посудой мы уж как-нибудь сами разберемся.

— За сыночку помоешь посуду? — усмехается Герман и вновь поднимает взгляд на Бориса. — Не думай, Борь, маменькиным сынком ты не будешь. Прятаться за мамкину юбку от посуды?

Боря идет красными пятнами гнева. Отец его задел за живое. Видимо, действительно была у нашего сына мысль сейчас спрятаться под юбку, которую я, идиотка такая, приподняла, чтобы сыночку-корзиночку защитить от посуды назло Герману.

Накрываю лицо ладонью и вздыхаю:

— Да, Борь, тебе все же придется помыть посуду. Не переломишься.

— Вот и помою! — рявкает он в сыновьем бессилии. — Я бы и так помыл! Но вы же еще жрете.

— Едите, — терпеливо поправляет его Герман. — Жрут свиньи, Борь, из корыта.

Боря с рыком выходит из кухни, по пути бьет кулаком в стену, шипит от боли и бурчит под нос, как мы все ему надоели.

— Почему Боря злится на тебя? — Афинка поднимает личико к Герману. — Он такой злой приехал с тобой.

Глава 20. Мама-душнила

— Можно же купить посудомойку, — шипит Борька, кидая тарелки с грохотом в раковину.

— Разобьешь тарелки, — спокойно отзывается Герман, попивая чаек из кружки с надписью “ты — красотка”, — будешь их склеивать, а потом из них же трапезничать.

— Что за слово-то такое? — Борька с оскалом оглядывается. — Трапезничать?!

Я бы уже давно на него сорвалась. Накричала и полотенцем пару раз дала по его тоще заднице, а Герман невозмутим.

— Русское слово… Хотя нет, — Герман качает головой, — у него все же греческое происхождение. И ты сейчас просишь посудомойку на день рождения?

А вот и тихая шуточка, от которой глаза Борьки разгораются гневом.

— Да мне от тебя ничего не надо!

— То есть я могу сдать обратно ви-ар шлем в магазин? — Герман вскидывает бровь. — А то мне его, наконец, привезли, а он, оказывается не нужен. Ладно.

Борька замолкает и скрипит зубами, а я в очередной раз удивляюсь тому, как Герман выходит из сложных ситуаций победителем.

На вопрос Афинки, почему брат злой, как чертенок, он ответил, что Борька вообще много злится в последнее время, и доча с ним серьезно согласилась. Шмыгнула и забыла о вопросе, с аппетитом откусывая голову у осьминожки.

Про Диану промолчал. Видимо, в его планах знакомство с новой пассией должно пройти лично, а не на словах.

— Какой еще шлем? — сдержанно спрашиваю я.

— Шлем виртуальной реальности, — спокойно отвечает Герман и смотрит на меня, придерживая кружку “ты — красотка” у подбородка, — кстати, сына, ты не думаешь, что можно и маме сказать о своих хочушках?

— Каких хочушках? — напрягаюсь.

— Я обсуждал с папой отдельную игровую комнату, — бурчит Борька и включает воду. Намыливает губку.

— Когда обсуждал? Сегодня?

— Нет. Несколько дней назад, — мрачно отвечает.

— Он мне скинул фотографии игровых комнат, — Герман делает глоток чая, — с сообщением “смотри как круто”. Ну, это же явно был намек. И да, я оказался прав.

Через минуту Герман показывает фотографии игровых комнат, которыми с ним поделился Борька. Мечта любого мальчика-подростка: большой телевизор, несколько игровых приставок, всякие разные джойстики на отдельном стеллаже, кресла-мешки.

— И ты все это решил ему организовать? — поднимаю взгляд на Германа. — Я правильно поняла?

С такой комнатой Борька точно съедет от матери, которая не понимает смысла видеоигр и резко против того, чтобы тратить часы жизни перед компьютером или телевизором с приставкой.

— Я еще думаю, — отвечает Герман, — пока вижу, что…

— Ты его решил подкупить игрульками? — цежу я сквозь зубы и подаюсь в его сторону. — Вот как ты поступишь, да? Очень хитро.

— Что бы я сейчас ни сделал, ты все перевернешь так, что я пытаюсь тебя обыграть, — Герман откладывает телефон.

Краем глаза вижу, что ему пришло сообщение. С трудом сдерживаю себя. Очень хочется схватить его смартфон, посмотреть, кто ему и что написывает, но это не мое дело.

— Ты поэтому к отцу решил переехать? — смотрю в спину Борьки. — Из-за игровой комнаты? Из-за ви-ар шлема? Из-за игрушек?

— Нет, — зло выдыхает Борька.

— Будь честным.

Напряженное молчание, а затем Боря разворачивается в мою сторону, крепко стискивая тарелку, и говорит:

— С тобой душно, — и его аж трясет. — Честно? Вот тебе, мам, честно. Ты душнишь. Много душнишь. С тобой поговорить не о чем. А еще ты лезешь ко мне, когда мне этого не надо. И мне… тяжело. Ясно? Тяжело! — повышает голос. — И я… не знаю… всегда виноват! Виноват за то, что мне скучно с тобой, и я тоже начинаю вести себя, как дебил, чтобы не обижать тебя! Но потом все равно обижаю! И так не было! Не было раньше!

Переводит взгляд на Германа и повторяет в громком отчаянии:

— Не было!

Сглатываю колючий ком обиды и слез, и говорю:

— У тебя переходный возраст, Борь. Ты подросток… Гормоны…

Смотрит на меня, как на дуру, и медленно

— Так только с тобой, мам.

Понимаю, что я очень устала. Делаю глубокий вдох и выдох, подпираю лоб кулаком и блекло отзываюсь:

— Я не буду сопротивляться твоему решению жить с отцом, — закрываю глаза и хмыкаю. — Дианочка будет очень рада.

Глава 21. Я тут сам справлюсь

Моей маме от меня тоже доставалось. Она была для меня навязчивой, скучной, надоедливой и бесячей до трясучки и криков.

Теперь я получаю то же самое от своего сына. И мне остается согласиться с ним, что между нами, как между мамой и ребенком, очень много неловкости и недопонимания. Он мальчик. Он взрослеет, переживает гормональные перепады и становится юношей, а я все же женщина.

Ему сейчас нужен отец, который сам проживал все эти всплески агрессии, скуки, грусти и упрямства.

Больно, но, как мать, я сейчас не должна обижаться на то, что меня обвинили в душноте и чрезмерной навязчивости.

Сама же просила быть честной.

Материнство — это сложно.

Колики, бессонные ночи, покусанные соски, сопли — фигня по сравнению с тем, что происходит сейчас. Мой сын на сломе личности.

— Тебе, может, помочь? — заглядываю в комнату к Борису, который швыряет вещи на кровать.

Ух, какой злюка.

Я знаю, чего он ждет. Он ждет того, что я сейчас сяду, поговорю с Германом и попрошу его остаться, а то сыночке нашему очень плохо. Наивное желание, но сильное, и за ним последует разочарование.

Я не попрошу Германа остаться.

Это глупо. Если я не позволила ему за эти два года поговорить со мной, упрямо держала оборону, то и сейчас не буду мягкой и разговорчивой.

— Рада, что избавилась от меня? — Борька разворачивается ко мне, сжимая в пальцах джинсы до побелевших костяшек. — Поздравляю!

Сколько в нем страха. Он хочет все вернуть, как было, но вместо этого для него все становится хуже.

— Захочешь, возвращайся, — приваливаюсь плечом к косяку двери. — Это твой дом. Бещ игровой комнаты, но все равно дом. Я тебя всегда буду ждать.

Я сама на грани.

Я могу разреветься в любой момент от боли и от осознания того, что мой сын бросает меня. Уходит.

Был маленьким, розовощеким с крохотными ножками и ручками, а теперь собирает вещи, чтобы уйти от меня.

Но это эгоистичные слезы. Он будет жить у отца. У родного отца, который никогда его не обижал. Герман умеет заботиться, вести разговоры и строго следить за распорядком дня сына, которому надо отдохнуть от мамы.

Надо отдохнуть. Он не зря заговорил о чувстве вины передо мной. Это нехороший звоночек. Одно дело, когда тебе стыдно за то, что, например, разбил вазу, а другое — вина за то, что ты не можешь правильно взаимодействовать с матерью.

Эта неловкость и вина будет расти.

— Буду ждать, — повторяю я. — Ключи у тебя свои есть. Никто не лишает меня родительских прав, и я все еще твоя мама. Душная, да, но мама.

В глазах Борьки вспыхивают слезы.

Я знаю, что он меня любит, и это любовь очень сложная и резкая на поворотах. Он — подросток, и характер у него никогда не был сахарным. Он такие веселые ночки нам с Германом устраивал, что мы оба худели.

— И я тебя люблю, Боря, — говорю спокойно, а в груди сердце и легкие перемололи в фарш. — И буду любить. Увы. Ты влип, Борька.

Раздувает ноздри, поджимает губы. Он тоже сейчас может взорваться злыми и отчаянными слезами.

— Ничего, — пожимаю плечами. — Поживешь с отцом и, я так понимаю, с Дианой. Все это знакомство было же не просто так, да?

— Как начну называть ее мамой…

Тут я уже смеюсь.

— Пожалей ты эту ромашку, — хмыкаю.

— А если я с ней подружусь, а?

— Дружи, — серьезно отвечаю я. — И она по возрасту к тебе ближе, чем я. Может, будете ты, папа и Диана вместе рубиться в игры.

Картинка того, как моему сыну весело с отцом и “мачехой”, в голове вырисовывается слишком четкая. По сердцу пробегают острые коготки ревности.

В комнату заходит Афинка. Держит в ручках игрушечную чашечку и блюдце. Смотрит на меня с детским вызовом. Ставит блюдце и чашечку у моих ног и деловито уходит, встряхнув волосами.

Недоуменно переглядываюсь с Борей, который вздыхает и кидает джинсы на кровать:

— Тебя пригласили на чай, если ты не поняла.

— Да, не поняла.

— Вот я тебе расшифровал, — вновь шагает к шкафу, — иди. Я тут сам справлюсь.

— Самостоятельный, — улыбаюсь я. — А ведь еще недавно я тебе подгузники меняла.

Борька медленно разворачивается ко мне. Моргает и молчанием намекает, что я переборщила. И я согласна.

— Ладно, — наклоняюсь и подхватываю пластиковые блюдце и чашечку. — Сказала лишка. Признаю.

Глава 22. Чайная церемония

Захожу в детскую Афинки.

Посреди комнаты низкий круглый столик. За ним на стульчиках рассажены куклы. По правую сторону от них на полу по-турецки сидит Герман с игрушечными чашечкой и блюдцем в руках. Напротив него — деловая выбражуля Афинка, которая, оттопырив мизинчик, подносит чашку к губым.

Где она научилась оттопыренному мизинцу? Я такому точно не учила. Смотрю на Германа и вздыхаю.

Он тоже оттопырил мизинец. Ну, теперь все ясно.

Прохожу к столику и опускаюсь на белый ковер с толстым, густым и мягким ворсом.

— Папа, налей маме чай, — с наигранной строгостью и высокомерием говорит Афина.

— Да, миледи, — ласково отвечает Герман.

Отставляет свою чашечку на блюдце и подхватывает игрушечный чайник. Смотрю на Германа и медленно моргаю, намекая свои усталым выражением лица, что я сдаюсь.

По крайней мере, на сегодня я принимаю поражение.

— У нас тут жасминовый чай, — невозмутимо вещает Герман и подносит пустой чайник к моей чашечке. — Волосами единорога.

Несколько секунд недоуменного молчания, и я спрашиваю:

— Что?

— С волосами единорога, — Герман наклоняет чайник и поднимает взгляд, от которого у меня сердце ухает куда-то в кишки. — Мне сказали, что волосы единорога сладкие.

— Да, — серьезно кивает Афинка. — Они вместо сахара.

Мой зрительный контакт с черными глазами Германа слишком затягивается. Руки слабеют.

Я выдыхаю, сглатываю и моргаю, чтобы затем перевести взгляд на Афинку, которая причмокивает в игрушечную чашечку:

— Вкусный чай.

Моя маленькая крошка.

Игры в кукол с отцом не должны быть для нее событием или праздником, как сейчас. Сладкая моя булочка.

Сердце пронизывает острая нить сожаления, что у нас в семье случилось вот так.

— Продегуйстируйте, мадам, чай с единорожьими волосами, — Герман отставляет чайник. — Заварен по особу рецепту, — подмигивает Афинке, которая смущенно хихикает в чашечку и довольно щурится.

А после кокетливо протягивает чашечку:

— Еще.

— Конечно, миледи.

Если я позволю себе поплакать, то я буду реветь и реветь. Например, это игра в чаепитие просто рвет сердце на части болью, обидой и сомнениями, что я хорошая мама.

Я ведь не позволила Герману остаться рядом. Как женщина я имею полное право отказаться от предателя, не идти с ним на контакт, но как мать?

Герман “подливает” чай Афинке, которая в ожидании смотрит на меня.

Я подхватываю чашечку. Подношу к губам, и Афинка неодобрительно качает головой. Я что-то делаю не так.

— Мизинец, — шепчет Герман, подавшись в мою сторону. — Дело в мизинце.

Я замираю. Его шепот обжигает шею. Медленно поворачиваю к нему лицо, и он, совершенно не смутившись того, что он слишком близко, тихо говорит:

— Вот так.

Оттопыривает мизинец.

Ненавижу его. Ненавижу. И эта ненависть родилась из любви, и ночью обратится в густую тоску.

— Поняла, — отвечаю и оттопыриваю мизинец. — Какие у вас тут строгие правила.

— Как же быть на чайной церемонии без правил?

Отвожу взгляд и делаю “глоток” жасминового чая с волосами единорога:

— Мммм, — тяну я. — Какой изысканный вкус.

Я не хочу быть разведенкой.

Я бы не отказалась от роли вдовы. У вдов есть преимущество. Их не сжирает ревность и обида.

— У единорогов определенно есть малиновый привкус, — хмыкает Герман, глотнув воображаемого чая.

Афинка опять смеется.