- -
- 100%
- +
Он приблизился к барону, отодвинув Изольду с лёгкостью, которая не соответствовала его сухому телосложению, нагнулся, принюхался к тарелке, не касаясь её. Затем выудил из внутреннего кармана плаща серебряную ложку, зачерпнул осадок и поднёс к свету, сощурившись.
— Кристаллы, — сказал он, не глядя на Изольду. — На вид — обычный хлорид натрия, пищевая соль. Но с добавкой. Видите голубоватый отлив в глубине кристалла? Это литий — редкая примесь, которую находят только в шварценштейнских копях. Его кладут в соль, которую дают шахтёрам, чтобы они не теряли рассудок от многолетнего однообразия. Но в больших дозах он убивает, разрывая сосуды изнутри. И перед смертью являет жертве видения — последние, самые яркие, самые правдивые.
— Кто осмелился? — выдавила Изольда, сжимая холодеющее тело отца в своих объятиях. Дыхание барона становилось всё реже, поверхностней, с каждым вздохом он будто проваливался в глубокий колодец. — Кто подсыпал эту гадость в его еду?
— Тот, кто знает о рудниках, — жёстко произнёс Амброз, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Тот, для кого ритуал — не пустой звук, а единственный способ сохранить власть. Я слежу за вашим дядей, графом Ференцем, третий год. Он не просто вельможа, играющий в политику, — он посвящённый. Он верит, что соль — это кровь земли, застывшая в кристаллах, и через кровь можно передавать проклятие, как передают письма или долговые расписки. И он уже начал, барышня. Он отравил вашего отца не ради убийства как такового — ради закрепления сделки. Смерть барона — это печать под договором, скреплённая не воском, а жизнью.
Изольда заметила, как отец приоткрыл глаза — мутные, затянутые пеленой, но в них читалось осознание, ясное, острое, как бритва. Он попытался заговорить, но из горла вырвался только булькающий, предсмертный хрип. Она наклонилась почти вплотную к его запёкшимся губам, чувствуя запах соли и гнилой воды.
— Соль… — выдохнул барон, и его голос был подобен скрежету камней. — Изольда… он дал мне соль… но не из солонки… из-под замка… я видел её во сне… мы все видели её… твоя мать тоже… не верь зеркалам… они лгут… они показывают только то, чего ты боишься, но не то, что есть…
— Отец! — вскрикнула она, прижимая его голову к своей груди. — Держитесь, умоляю! Йозеф, зовите лекаря!
Но барон уже не слышал. Голова его бессильно запрокинулась, глаза закатились под веки, и последний вздох оборвался сухой, короткой судорогой, будто кто-то перерезал невидимую струну. Изольда сидела на полу, прижимая к груди мёртвое тело, и смотрела в никуда, на пустую стену, на которой висел старый гобелен с изображением охоты. Слёзы не приходили — только холодная, твёрдая пустота разрасталась внутри, словно соляной кристалл, заполняя все уголки души, вытесняя тепло и надежду.
— Остерегайтесь, — тихо произнёс Амброз, протягивая ей руку с неестественно длинными, бледными пальцами. — Ваш батюшка мёртв, но его кончина — лишь прелюдия. Графу нужны вы, именно вы — как сосуд, как новый носитель проклятия. Он не хочет убивать вас, он хочет завладеть вашей волей, вашим телом, вашей кровью. И если вы поедете с ним в Шварценштейн, станете его жертвой, как все женщины вашего рода, начиная с той, что написала первую страницу этой книги.
Изольда медленно поднялась, отряхнула юбки, на которых остались тёмные пятна отцовской рвоты, и в упор посмотрела на инквизитора — туда, где под серебряной маской должны были быть глаза. Она не видела их, но чувствовала на себе их холодный, изучающий вес.
— Вы ошиблись, — ответила она голосом, которого сама не узнала, — стальным, звенящим, как лезвие, только что вынутое из ножен. — Я не буду жертвой. Я стану его гибелью. Я войду в его дом, в его рудники, в его тайны, и я уничтожу всё, что он создал.
— Отвага похвальна, — усмехнулся Амброз, и в этой усмешке слышалась горечь старого, уставшего человека. — Но отвага не спасёт от того, что ждёт вас в соляных зеркалах. Я знаю, о чём говорю. Я сам спускался в те копи сорок лет назад, когда был молод и верил в торжество веры. Я видел такое, что превратило меня из слуги Божьего в человека, который верит лишь в одно: истина всегда солонее лжи, и соль никогда не прощает тех, кто её предаёт.
— Тогда вы поедете со мной, — сказала Изольда, и в её голосе прозвучала сталь, которую она не подозревала в себе до этого мгновения. — Будете моими глазами, пока я не научусь видеть то, что скрыто. И если мой дядя — душегуб и колдун, мы это докажем, даже если для этого придётся сжечь все его соляные амбары дотла.
Амброз долго молчал, вглядываясь в неё сквозь прорези маски. Тишина затянулась, и за это время Изольда успела услышать, как внизу, в кухне, кто-то уронил кастрюлю, как за окном прокричала ворона, как ветер колышет мокрые ветви липы. Потом он медленно покачал головой.
— Я поеду, — произнёс он, и его голос стал мягче, почти человеческим. — Но не ради правосудия, которое в этом мире давно стало товаром. И не ради вашей безопасности, ибо её не существует там, куда мы направляемся. Я поеду ради того, чтобы узреть, что зеркала покажут о вашей судьбе. Ибо нет на свете зеркала страшнее, чем женское сердце, когда оно выбирает месть. Оно отражает не внешность, а глубину — ту, что не снилась ни одному философу.
Он вынул из-за пазухи небольшой кожаный кисет, туго затянутый серебряным шнурком, и протянул Изольде. Кисет был тёплым, как живое существо, и от него исходил слабый, но отчётливый запах йода и морской тины.
— Возьмите. Это соль из Шварценштейна, добытая на девятом ярусе, там, где воздух становится жидким. Если в пути почувствуете, что утрачиваете себя — что голоса становятся слишком громкими или, наоборот, слишком тихими, — бросьте щепотку в стакан воды и отпейте. Она возвращает память, ту самую, которую вы не знали, что носите в себе. Но не переборщите: избыток может отнять рассудок навсегда, превратить вас в соляной столп, как жену Лота. Доза — всё, запомните.
Изольда спрятала кисет за корсаж, туда, где билось сердце, — и ощутила, как мешочек пульсирует в такт с ним, будто у них общий ритм. Он был таким же тёплым, как *Codex Noctis*, и она поняла: эти два предмета связаны, как две половины одного ключа.
— Договорились, — сказала она, и голос её не дрогнул. — Готовьтесь. Через три дня карета графа отбывает в Трансильванию. Я буду в ней. Вы — на коне, в десяти шагах позади, чтобы не привлекать внимания. Вы узнаете меня по синему плащу с серебряной пряжкой.
— Я встречу вас у городской заставы, у старого эшафота, — ответил Амброз и бесследно растворился в утренней полумгле, будто тень, смытая первым лучом солнца. Пол под его ногами не скрипнул, дверь не хлопнула — он исчез, как исчезает дым, оставляя лишь запах ладана и старого пергамента.
Изольда осталась одна. На полу лежал мёртвый отец, прикрытый наспех брошенной скатертью, на столе — тарелка с отравой, в воздухе витал горький привкус страха, а наверху, под подушкой, ждала книга, где была записана история проклятия, передаваемого через соль и кровь, через женские слёзы и мужское безумие.
Она медленно вышла из столовой, не оглядываясь на тело, — она знала, что если оглянется, то сломается. Поднялась в свою спальню, взяла *Codex Noctis*, прижала к груди и села на кровать, глядя на мутное окно, за которым разгорался душный июльский день. Пальцы сами, без её воли, раскрыли том на новой странице — словно невидимая рука направила их, зная, что именно сейчас ей нужно это прочесть.
Запись датировалась 1690 годом. Другой почерк — мужской, резкий, угловатый, с сильным нажимом, будто писавший вдавливал перо в бумагу с яростью.
> *«Я, граф Ласло Заборский, удостоверяю собственной рукой и печатью: проклятие не миф, не сказка для крестьян. Мы получаем соль из копей не задаром — мы платим за неё первенцами. Если в роду рождается мальчик, он обязан провести три ночи в соляном гроте в полном одиночестве, без света, без пищи, без воды. Если он возвращается безумным — соль приняла его душу, и он становится одержимым. Если не возвращается вовсе — соль отвергла его, и он растворяется в ней, становясь частью стен. А если возвращается целым, с ясным умом — он становится истинным наследником, и проклятие переходит к нему. Я сам прошёл этот путь, и я видел лица в соляных стенах — лица моих предков, которые ждали меня. Но я не желаю, чтобы мой сын пережил то же самое. Я хочу спалить эти копи дотла, засыпать их землёй и забыть о них навсегда. Но я не могу, ибо соль — наша плоть, наша кровь, наша суть. Мы — соль земли. И когда умрём, рассолимся в небытие, не оставив после себя ничего, кроме мокрого пятна на камне». *
Изольда захлопнула книгу, и гулкий стук переплёта отозвался в тишине комнаты, как удар колокола. Слёзы наконец хлынули — горячие, быстрые, солёные, они падали на чёрную кожу, оставляя влажные пятна, похожие на те самые соляные разводы, о которых говорилось в записях.
Она знала: пути назад уже нет. Она войдёт в соляные штольни, встретится с проклятием лицом к лицу, заглянет в зеркала, которые показывают не лица, а судьбы, и либо уничтожит это наследие, либо сама станет его частью, очередной страницей в книге, которую никто не прочитает.
Но выбора у неё не было. Как и у её отца, как и у той женщины, что писала в 1683 году, как у графа Ласло, что мечтал о пожаре, но боялся пепла.
И в этом мире, где правда горчит, словно неразбавленная соль, а ложь сладка, как мёд, Изольда фон Лорбах избрала горечь. Ибо горечь никогда не обманывает. Горечь не оставляет после себя сладкого послевкусия, она не шепчет утешительных слов, но она — единственное, что остаётся, когда всё остальное испаряется.
Она поднялась, подошла к окну и долго смотрела на серые венские крыши, на дым из печных труб, на редких прохожих, которые торопились по своим делам, не ведая о том, что в этом доме только что умер человек, а в душе его дочери родилась месть, такая же твёрдая и жгучая, как соляной кристалл.
— Я приду за тобой, дядя, — прошептала она, касаясь пальцами стекла. — Я приду не как невеста. Я приду как гроза.
И где-то в глубине книги, в самом её сердце, меж страниц, которые никто не открывал столетиями, дрогнула одна строка — и на ней, свежими, ещё влажными чернилами, проступило новое слово, которого там не было раньше:
«Она идёт».
Глава 3
*Вена, 16 июля 1791 года. Особняк фон Лорбах. День отпевания, когда воздух становится гуще воды.*
Траурный зал дышал воском и тлением. Тридцать свечей — не двадцать, как положено по обычаю, а тридцать, ибо барону было тридцать лет, когда он вступил в масонскую ложу, — мерцали в тяжёлых медных канделябрах, отбрасывая на чёрный креп стен пляшущие тени, похожие на согбенные фигуры невидимых плакальщиц. Свет дрожал от сквозняков, которые тянули из щелей старых окон, и каждый язычок пламени клонился к гробу, будто хотел лизнуть безжизненное лицо, проверить, не осталось ли в нём тепла. Воздух был спёртым, густым, пахло ладаном, сыростью и ещё чем-то солёным, едва уловимым, — тем же привкусом, что преследовал Изольду с той самой ночи, когда в дом вошло письмо из Трансильвании.
Она стояла у изголовья гроба уже третий час, не двигаясь, не моргая, вросшая в паркет, как соляной столп, только что не обращённый в кристалл. Чёрный креп туго обтягивал стены, поглощая звуки, и даже шёпот слуг в прихожей казался приглушённым, словно доносился из-под воды. Редкие посетители — старый Йозеф, две кухарки, что тихо всхлипывали в дверях, да пара соседей, явившихся по долгу светской вежливости, а не от душевной боли, — топтались на пороге, не смея приблизиться. Они боялись не смерти, а той ледяной ауры, что исходила от барышни, — отчуждённой, почти нечеловеческой.
Слёзы не шли. Вместо них внутри разрасталась ледяная корка, глушившая все чувства, кроме одного — острой, как скол стекла, ненависти. Изольда смотрела на безмятежное лицо отца — смерть словно сгладила все морщины, все следы недавней тревоги, придав ему облик фарфоровой маски, — и не узнавала его. Перед ней лежала не плоть живого человека, а восковая копия, грубая подделка, которую природа слепила второпях, чтобы скрыть ужас угасания. Губы барона были сжаты, веки сомкнуты, но в уголках губ застыла тонкая белая полоска — не пена, а кристаллический налёт, который она заметила только сейчас, пристально вглядевшись. Соль. Даже в смерти отец носил её печать.
Изольда протянула руку, почти коснулась его губ, но отдёрнула пальцы, будто обожглась. Нет. Не сейчас. Она не даст дяде превратить отца в посмешище, не позволит его плоти стать экспонатом в соляном музее проклятия.
— Барышня, — шепнул Йозеф, коснувшись её локтя дрожащей рукой, и его голос сорвался, как струна, — пан граф прибыл. Он уже у ворот, один, без свиты. Прикажете впустить?
Она медленно обернулась. Шея затекла, и каждый поворот головы отдавался тупой болью в затылке, но она не обратила на это внимания. В приотворённой двери вырисовывался высокий силуэт в чёрном — фигура, чуждоядерная всей этой комнатной скорби, как чужеродный минерал в живой ткани. Граф Ференц Заборский шагнул внутрь без стука, без приглашения, точно в собственные покои, неся за собой запах можжевельника, сырой земли и ещё чего-то металлического, похожего на ржавчину. Сапоги его тяжело били по паркету, и всякий раз, когда подошва касалась пола, пламя свечей вздрагивало, словно боялось его приближения.
Он остановился у гроба, снял чёрную шляпу с серебряной пряжкой, на мгновение склонил голову — но Изольда заметила: взгляд его не задержался на покойном ни на миг. Он скользил по теням, по углам, ощупывал каждую щель, каждую драпировку, искал соглядатая, а не умершего. Его серые, почти бесцветные глаза, в которых не было ни зрачков, ни отражений, блуждали по комнате, как пауки по паутине.
— Прими мои соболезнования, — произнёс он голосом бархатным, но ледяным, словно он читал не речь утешения, а торговый договор. — Карл был человеком чести, насколько это вообще возможно в наши дни. Жаль, что мы не завершили наши договорённости при его жизни. Теперь все хлопоты лягут на твои хрупкие плечи.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.