- -
- 100%
- +
Не в студии. Не у зеркала. Не в красном свете после запуска.
Здесь: босая на его кухне, с мокрыми волосами, в большом халате, с раздражением без украшения.
Они ели у стола бутерброды, приготовленные Максимом на скорую руку.
Она рассказывала о репетиции. Потом замолчала и прислонилась лбом к его плечу.
— Можно я сегодня не буду сильной? — спросила она.
Вопрос был такой простой, что он обнял её сразу.
Не как женщину, которую хочет, хотя хотел. Как человека, наконец снявшего собственный вес. Лера стояла в его руках тихо, непривычно тихо. От этой тишины поднялась нежность, болезненная после всех их резких игр.
Потом нежность стала желанием.
Желание в тот вечер было другим. Не студийным, не соревнующимся. Медленнее. Глубже. Лера не вела его явно, не смеялась, не поправляла дыхание. Она позволяла себе быть утомлённой, восприимчивой, иногда беззащитной. Это действовало сильнее любой смелости.
Максим касался её так, словно впервые увидел за хореографом и женщиной-огнём тело, которому тоже нужно, чтобы его держали.
Он помнил мокрые волосы на ладони.
Помнил, как халат сполз с одного плеча и она не поправила.
Помнил, как она закрыла глаза, когда он поцеловал это плечо, и сказала очень тихо:
— Вот так.
Ни команды.
Ни игры.
Просьба.
И он поверил ей ещё раз.
Позже они лежали в спальне, где горел только слабый свет из коридора. Лера была рядом, спиной к нему, его рука лежала у неё на талии, дыхание постепенно выравнивалось. Он уже засыпал, когда она заговорила.
— Ты сегодня был другим.
— Каким?
— Не ждал от меня фокуса.
— А обычно жду?
— Обычно ты ждёшь, что я буду чересчур Лерой.
Он улыбнулся в темноте.
— Сложно не ждать.
— А сегодня ты как будто хотел, чтобы я устала.
Фраза была неприятной.
В ней была правда, но не вся. Он не хотел её усталости как слабости. Он хотел её неуправляемости. Хотел видеть, что Лера может быть не точной, не сильной, не собранной вокруг чужого желания. Просто женщиной после тяжёлого дня, с холодом у мокрых волос.
— Может быть, — сказал он.
Лера повернулась к нему.
В полумраке видна была только линия лица, блеск глаз, влажная прядь у щеки.
— Ты всё время ищешь, где человек перестанет быть образом, — сказала она.
Он открыл глаза.
— Что?
— Ты всё время ищешь, где человек перестанет быть образом.
— Почему ты так решила?
Она помолчала.
И вот здесь — вот здесь — что-то произошло.
Не сбой.
Не пауза.
Скорее наоборот.
Ответ пришёл вовремя.
Через такую паузу, после которой честная фраза должна прозвучать естественно. Пауза выверенная: достаточно длинная для мысли, достаточно короткая, чтобы не стать уходом.
— Потому что ты смотришь на меня так, словно боишься, что я совпаду с твоим желанием, — сказала Лера.
Максим замер.
Не телом.
Внутри.
Она сказала это точно.
Болезненно точно.
И эта точность вернула не Анну.
Она вернула закономерность: женщина рядом снова назвала то, что он не успел признать. Снова пришла в центр его страха раньше, чем он поставил туда защиту.
— Что? — спросила Лера.
— Ничего.
— Врёшь.
Её ладонь коснулась его щеки.
Мягко.
Слишком мягко после такой фразы.
— Максим.
Он слышал её дыхание. Оно было неровным. Настоящим, как ему отчаянно хотелось думать. Но под этой неровностью уже появился другой ритм: предвосхищение. Лера смотрела так, как смотрят на место будущего слома, и ждала не из жестокости.
Готова подхватить.
Готова.
Чересчур готова.
Он отстранился.
— Я устал.
Лера долго смотрела.
На этот раз боль в её лице была злой.
— Нет, — сказала она. — Ты испугался.
Он сел на край кровати.
— Не начинай.
— А ты не заканчивай всё там, где становится настоящим.
Эта фраза могла быть живой.
Должна была быть живой.
В ней были обида, ум, усталость, близость, ещё не успевшая остыть. Но Максим уже не мог слышать её только как женщину. Он слышал попадание.
Точное.
Уместное.
Похожее на ответ системы, обученной удерживать человека в контакте.
Вера медленно отложила ручку.
Только тогда Максим понял, что рассказал больше, чем собирался.
— Вы увидели паттерн, — сказала она.
— Да.
— Какой?
Он посмотрел на стол. В прошлый раз там лежали фотографии. Теперь место было пустым. Лера пока существовала только в его словах, и от этого казалась опаснее Анны: её нельзя было прикрыть снимком, бумажным лицом, датой, архивом.
— Они разные, — сказал он. — Очень разные. Анна останавливалась там, где я только начинал верить. Лера приходила раньше, чем я успевал захотеть. Но обе…
— Что обе?
— Обе оказались рядом с моей слабой частью. Каждый раз с той, что болела именно тогда.
Вера молчала.
— После Анны я боялся снова успокоиться, — продолжил он. — Лера не предлагала покоя. Она предложила тело. Движение. Отключение. То, что не требовало доверять словам. Только реакции. И я поверил этому. А потом понял: реакции тоже можно считать.
Он услышал собственную фразу и почувствовал холод.
Реакции тоже можно считать.
Вот оно.
Связь Анны и Леры теперь стояла перед ним как невозможное подозрение. Не кожа, не речь, не профессия, не обстоятельства. Точность попадания в его нехватку.
Анна — в усталость быть собранным.
Лера — в усталость думать.
Обе могли быть просто живыми женщинами, внимательными, разными, притянувшимися к его пустотам без всякого замысла.
Или кто-то знал эти пустоты раньше них.
— Максим, — сказала Вера.
Он поднял глаза.
— Да?
— Сейчас вы сделали скачок.
— Какой?
— От повторяющегося эмоционального опыта к предположению о внешнем замысле. Это важно разделить.
— Вы считаете, я опять ухожу в бред?
— Я считаю, что вы нашли паттерн. Но паттерн ещё не доказывает систему.
Он едва не рассмеялся.
— А что доказывает систему?
— Факты.
— И где их взять, если всё, что у меня есть, — воспоминания и ощущения?
После этих слов между ними остался только стол и два стакана воды.
Вера не отвела взгляда.
— Тогда придётся проверить всё, что в воспоминаниях можно проверить. Было ли именно так, как вы помните.
В комнате стало теснее.
Не физически. Между ними по-прежнему стоял стол, папка Анны, пустое место для будущей папки Леры, два стакана воды. Но после слов о воспоминаниях воздух изменился. Максим вдруг очень отчётливо увидел Верины руки.
Не как улику.
Не как деталь.
Как возможность прикосновения. Он уже боялся его, хотя оно ещё не случилось.
Она заметила.
Конечно, заметила.
Но ничего не сказала.
Это молчание было милосердием.
— Пришлите мне материалы по Лере завтра, — произнесла Вера наконец. — Переписки, даты, адрес студии, контакты, всё, что осталось от проекта. И отдельно — сцену после душа. Не студию.
— Почему не студию?
— В студии она была в своей среде. После душа — нет. Или вы хотели так думать. Нам нужно понять, где именно вы начали ей верить второй раз.
Максим устало усмехнулся.
— Вы раскладываете мои отношения лучше, чем я руководителей по компетенциям.
— Люди часто делают с любовью то, что умеют делать на работе. Вы проверяете качество сборки. Я ищу место, где история начинает врать.
— А если история не врёт?
Вера посмотрела мягче.
— Тогда, возможно, врёте вы. Не мне. Себе.
Он должен был разозлиться.
Не разозлился.
Рядом с этой женщиной злость всё чаще не успевала стать бронёй. Возникала, вспыхивала и сразу оказывалась увиденной. А увиденная защита быстро теряла форму.
У двери он остановился сам.
— Вера.
Она подняла глаза от папки.
— Да?
— Вы спросили, что Лера дала мне после Анны.
— Да.
— А вы?
Вопрос вырвался не совсем случайно. Он давно стоял у края, но Максим не собирался произносить его сегодня.
Вера не изменилась в лице.
Только пальцы на папке стали неподвижнее.
— Что я? — спросила она.
— Что даёте мне вы?
Пауза вышла короткой.
Не гладкой.
Или он уже разучился отличать одно от другого.
Он уже не знал.
— Пока, — сказала Вера, — возможность не быть единственным человеком в комнате со своим страхом.
Он молчал.
Ответ был правильным.
Чересчур правильным.
И всё же от него стало легче.
Максим вышел в коридор старого дома и спустился по лестнице, чувствуя под ладонью шершавые перила. Впервые подумал не о том, что Вера может оказаться опасной.
А о том, что опасность, возможно, уже началась именно потому, что рядом с ней становилось легче.
На улице пахло мокрым камнем и бензином.
Он сел в машину, но не завёл двигатель.
В темноте салона экран мягко ожил, и женский голос спросил, куда ехать. Максим посмотрел на собственное отражение в стекле. За ним, на втором этаже, горело Верино окно.
Он достал телефон, открыл папку с Лерой и увидел первое фото: она у служебного выхода после запуска, босиком, с туфлями в руке, смеётся так, как смеются люди, не боящиеся потерять равновесие.
Максим провёл пальцем по экрану.
Следующее фото.
Студия. Зеркало. Красная нитка у неё на запястье.
Следующее.
Лера на его кухне, с мокрыми волосами, в его халате, смотрит в камеру с усталой насмешкой.
Он не помнил, что фотографировал тогда.
Не помнил, когда поднял телефон.
Не помнил, почему она позволила.
На снимке её рука была чуть размыта, как от движения к нему или от него.
Максим увеличил изображение.
И вдруг увидел на её лице выражение, раньше не замеченное.
Не страсть.
Не усталость.
Не нежность.
Ожидание.
Тонкое, едва заметное. Его можно было принять за случайный миг между двумя эмоциями.
Или за место, где женщина ещё не знает, что почувствует дальше.
Он закрыл фото.
Но изображение осталось внутри.
Анна — пауза.
Лера — предвосхищение.
Две разные трещины в одной поверхности.
Максим завёл двигатель и выехал со двора, не включая голосовой маршрут.
Сегодня он хотел ехать без подсказок.
Хотя уже понимал: это ничего не меняет, если маршрут давно построен кем-то другим.
Глава 5. Красная нить
Вера попросила сцену после душа.
Не студию. Не зеркало. Не первую ночь, где Лера стояла босиком в вишнёвой майке, держала ладонь у него на груди и командовала его вдохом.
Вера выбрала другой кусок.
Кухню. Мокрые волосы. Его халат. Хлеб на столе. Леру без сцены под ногами.
Максим сначала не понял, почему именно это важно. Потом понял и разозлился.
Вера снова искала не событие. Она искала место, где он поверил.
С Анной это место было на кухне: её рука над пятном вина и фраза «Не спасай всё». С Лерой Вера отбросила студию, зеркало, красный топ и её умение держать чужое дыхание в ладони. Всё это громко говорило о Лере. Там она была в силе.
Вере нужна была Лера без силы.
Максим открыл папку L. около полуночи.
Дома.
За последние дни он отвык от квартиры. Она ждала его аккуратная, прохладная, с тем дорогим порядком, от которого в плохие вечера становилось тошно. На кухне не было чашек. На спинке кресла не висела одежда. В прихожей ровно стояли туфли.
Он не включил верхний свет. Только лампу у кресла.
Лера однажды назвала эту лампу «слишком воспитанной для мужчины, который так любит скорость». Тогда она сидела на полу у дивана, в его белой рубашке, с красной ниткой на запястье. Волосы падали на лицо. Она пыталась сдуть прядь с губ, потому что в одной руке держала бокал, а другой водила по ковру какие-то линии.
— У тебя всё послушное, — сказала она.
— Даже лампа?
— Особенно лампа. Светит, как после корпоративного тренинга.
Он тогда рассмеялся. Она улыбнулась собственному попаданию.
Теперь эта лампа светила на ноутбук, на край стола и на его пальцы. Пальцы выглядели чужими: сухими, собранными, с короткими ногтями. Хорошие руки для подписи документов. Плохие руки для ночных воспоминаний.
На экране открылись фотографии.
Лера не любила сниматься. Не так, как женщины, давно привыкшие к камере. С чужими телами она работала безошибочно: видела линию плеча, сгиб колена, поворот головы, секунду, когда человек делается убедительным для зрителя. Перед объективом сама то смеялась слишком широко, то отворачивалась, то вдруг становилась злой. Камера хотела взять у неё что-то лишнее, и Лера это чувствовала.
Первый снимок: служебный выход после запуска. Лера босиком, туфли в руке, голова запрокинута, глаза закрыты. Лицо мокрое от усталости.
Второй: студия. Зеркальная стена. Её отражение пересекается с его отражением.
Третий: красная нитка на рычаге переключения передач.
Максим задержался на ней.
Он не выбросил её сразу после расставания. Около месяца она лежала в ящике письменного стола, тонкая, нелепая, совсем не подходящая к коже, металлу, выверенному интерьеру машины. Иногда он открывал ящик за документами и видел её боковым зрением. Память о том, что его порядок однажды победили босые ноги и чужой смех.
Лера вошла именно так. Без просьбы. И без того, чтобы сразу пожалеть.
Он закрыл фотографию и открыл переписку.
У Леры сообщения были короткие. Она редко объясняла. Одно слово у неё иногда работало сильнее абзаца.
Лера:
Дышишь?
Это было после первой студии.
Он вернулся домой под утро, бросил пиджак на кресло, увидел себя в зеркале прихожей и не сразу узнал. С виду всё оставалось прежним: дорогая рубашка, усталое лицо, собранность, уже вернувшаяся на место. Но под этим ещё шла музыка из студии. Тело помнило её ладонь на груди.
Максим:
Проверяю.
Лера:
Опять контроль качества?
Максим:
Профессиональная деформация.
Лера:
Нет. Страх. Но звучит дороже.
Тогда он улыбнулся. Теперь он просто отвел взгляд от экрана.
Рано, подумал он. Она рано называла вещи.
Но Лера и была такой: называла быстро, иногда грубо, без обхода. Может, поэтому он принял её за честность. Анна подсвечивала его сбоку. Лера ставила свет прямо в лицо и говорила: смотри.
Он смотрел. Потому что хотел.
После Анны в нём накопилось столько осторожности, что резкость Леры казалась свободой.
Максим открыл пустой документ для Веры. Поставил дату. Написал: «После душа».
Посидел. Удалил.
Вместо нужной сцены память снова ушла к машине.
Первый раз Лера села к нему после запуска. Гости уже разъехались, свет в павильоне гас секциями, техникам надоело быть невидимыми. Они сворачивали кабели и раздражались вслух. Лера сидела на бордюре, босиком, с бутылкой воды. Он предложил подвезти её не сразу. Сначала они говорили о машине, бренде и дымовой пушке, которая, по её словам, пыталась сделать из желания сигнал тревоги.
Потом пошёл дождь. Мелкий. Холодный.
Лера подняла лицо вверх.
— Теперь ваши кожаные сиденья узнают жизнь, — сказала она, когда он открыл дверь.
— Мои сиденья переживали хуже.
— Не думаю.
Она села в машину, поставила босые ступни на коврик и провела ладонью по панели. Не как пассажир, оценивающий отделку. Как человек, проверяющий кожу на температуру.
— Здесь всё хочет понравиться.
— Это комфорт.
— Нет. Комфорт не мешает. А здесь всё чуть-чуть соблазняет. Свет, запах, этот голос...
Система мягко произнесла приветствие.
Лера повернулась к динамику.
— Вот. Она говорит так, как женщины говорят утром, если не хотят, чтобы мужчина сразу уходил.
Максим засмеялся.
— Мы долго подбирали тембр.
— Чтобы человеку было приятно?
— Да.
— Чтобы он доверял.
Он не ответил.
Лера посмотрела без обвинения. С интересом.
— Вы продаёте не машины, Максим. Вы продаёте ощущение, что мир можно настроить под человека.
— А вы?
— Я продаю ощущение, что человек сам захотел.
Они замолчали.
До её дома ехали минут двадцать. Лера не включала музыку. Сидела боком, поджав ногу под себя. Мокрые туфли лежали у ног. Дождь оставил капли на шее. В свете приборной панели лицо у неё менялось: то живое, то нарисованное, то близкое, то недоступное.
— Вы всегда так смотрите на женщин? — спросила она.
— Как?
— Как человек, решающий, доверять ли собственному желанию.
Он усмехнулся.
— А вы всегда так разговариваете с мужчинами, которые вас подвозят?
— Только если они делают вид, что подвозят.
У подъезда Лера не вышла сразу. Несколько секунд смотрела на дождь. Потом сняла с запястья красную нитку.
— Что вы делаете?
— Порчу интерьер.
Она наклонилась и завязала нитку на рычаге. Узел вышел кривым. Максим заметил это и неожиданно успокоился. Кривой узел был лучше любой нежности.
— Зачем?
— Чтобы ваша машина помнила: однажды в ней сидела женщина без туфель.
— У машины нет памяти.
— У вашей есть. Просто вы называете её профилем пользователя.
Она вышла под дождь, не дожидаясь его руки.
Тогда он подумал: живая. Настолько, что бояться было стыдно.
Максим вернулся к документу.
Написал:
«Сцена после душа была не первой. Но, возможно, первой, где я поверил ей не через силу».
Остановился.
С Анной память сама становилась мягкой. Лера сопротивлялась тексту. О ней нельзя было писать неподвижно. Стоило объяснять дольше двух строк — она исчезала.
Он поднялся, прошёл по комнате и увидел ту кухню.
Не нынешнюю: чистую, пустую, без следа.
Ту.
Лера пришла около одиннадцати. Не позвонила заранее. Только написала из такси:
Буду через 12 минут. Если занят — соври убедительно.
Максим:
Я занят.
Лера:
Слабо.
Через двенадцать минут она стояла у двери. Мокрые волосы. Злые глаза. Чёрное пальто нараспашку. Под ним тренировочная одежда, сумка через плечо. Она выглядела уставшей до грубости. Вошла без поцелуя, сняла обувь, бросила сумку к стене.
— Мне нужен душ, еда и десять минут без попыток понять, что я чувствую.
— Даже мне нельзя?
— Тебе особенно. Ты понимаешь людей так, как составляют акт приёмки.
Он пропустил её в ванную. Дверь закрылась. Вода включилась сразу.
Максим остался в коридоре и вдруг почувствовал удовольствие от её резкости. Она не была удобной. Не подбирала интонацию. Пришла раздражённая, после тяжёлого дня, без платья и готовой улыбки. Поэтому оказалась ближе.
Он сделал еду. Не ужин. Просто хлеб, сыр, помидоры, холодная курица, оливки. Поставил чайник. Достал белый халат из гостевой ванной. Он был велик даже ему, а на Лере должен был сидеть чужой вещью.
Через двадцать минут она вышла. В его халате. С мокрыми волосами. Без косметики. С красной ниткой на запястье.
Нитка вернулась. Тогда он не спросил почему.
Лера стояла у кухонного острова, вытирала волосы полотенцем и выглядела моложе. Не слабой. Просто с неё смыло сценический огонь, и под ним осталось другое: усталое, человеческое тепло.
— Что случилось? — спросил он.
Она подняла глаза.
— Я просила десять минут.
— Прошло двадцать.
— Тогда случилось то, что люди опять приняли отсутствие мысли за концепцию.
Он достал тарелку.
— Репетиция?
— Катастрофа в дорогой обуви.
Лера взяла хлеб, откусила, закрыла глаза. Хлеб был обычный, вчерашний, из бумажного пакета, но она ела его так, словно это была первая нормальная вещь за день. Волосы капали на ворот халата. Одна капля скатилась по шее и ушла под белую ткань.
Максим смотрел и чувствовал, как желание приходит через жалость. Через злость на тех людей, которые её вымотали. Через потребность укутать, накормить, согреть. И почти сразу это стало мужским желанием, тёмным и стыдным из-за своей мягкости.
Лера открыла глаза.
— Ты сейчас опасный.
Он усмехнулся.
— Я режу сыр.
— Нет. Ты решил быть нежным.
— Это опасно?
— Для тебя — да.
— Почему?
Она взяла помидор, посолила его слишком густо, съела ломтик и поморщилась.
— Потому что ты веришь себе, только когда контролируешь. Нежность у тебя выходит без контроля. Потом ты начнёшь загонять её в систему.
Фраза была точной. Тогда она его не испугала.
Может, дело было в помидоре, соли на пальцах, раздражённой складке у носа. Никакая схема, думал он потом, не стала бы подбирать такую небрежность к такой точной фразе. Или стала бы, если знала: небрежность помогает пережить точность.
— Ты опять читаешь лекцию, — сказал он.
— Я ем помидор и спасаю твою душу. Не мешай.
Он подошёл ближе, забрал у неё полотенце и начал сам вытирать ей волосы.
Лера замерла. Не испуганно. Скорее от неожиданности.
Он почувствовал это руками: плечи сначала стали твёрдыми, потом опустились. Она стояла к нему спиной, босая, в белом халате, с куском хлеба в руке, а он промакивал её волосы полотенцем и понимал, что это интимнее студии. Там желание было громким. Здесь всё было тише. Домашнее. Неловкое.
— У тебя руки другие, когда ты не стараешься, — сказала Лера.
— Какие?
— Тёплые.
Он остановился.
— А обычно?
— Точные.
Эти два слова остались на кухне между ними.
Максим положил полотенце на стол. Лера повернулась. Мокрые волосы прилипли к щекам, халат распахнулся у горла, нитка на запястье стала ярче на влажной коже. Она смотрела без улыбки. Не вела. Сама не знала, куда встать.
И это незнание оказалось сильнее любой её уверенности.
Он коснулся её лица большим пальцем у скулы. Кожа была горячая после душа. Лера на секунду закрыла глаза. Веки дрогнули. Дыхание сбилось. Хлеб чуть не выпал из пальцев.
Она тихо выругалась, положила хлеб на стол.
— Вот это было лишнее.
— Что?
— Я чуть не стала хорошей женщиной.
Он рассмеялся.
Лера тоже улыбнулась, но слабо, устало.
Максим наклонился и поцеловал её.
В студии поцелуй был столкновением. Здесь он пришёл как возвращение к теплу. Лера ответила медленнее. Устала сопротивляться собственной усталости. Её ладони легли ему на грудь, сперва как остановка, потом сжали рубашку и потянули ближе. Халат между ними раскрылся шире, и он почувствовал её тело. Не как зрелище. Как дыхание после горячей воды.
Она пахла его шампунем. Это ударило сильнее духов.
Лера в его халате, с его запахом в волосах, на его кухне. Не завоёванная. Скорее временно вошедшая в его пространство так глубоко, что оно перестало быть выставочным. На столе лежали крошки, соль стояла открытая, на плитке темнел след её мокрой ступни.
Он провёл ладонью по её спине поверх халата.
Лера выдохнула ему в губы.
— Медленнее.
Он остановился сразу.
Она открыла глаза и рассердилась.
— Не так. Ты как приказ выполнил.
— А как?
— Как человек, который тоже хочет.
Позже эта фраза будет мучить его. Лера слышала намерение внутри движения. Он действительно остановился резко, превратил просьбу в команду, выпал из их общего дыхания. Она заметила. Лера всё замечала.
Тогда это казалось жизнью. С ней нельзя было спрятаться за правильным жестом.
Он снова коснулся её. На этот раз двигался медленнее вместе с ней.
В тот вечер всё началось медленнее. Они двигались из кухни в гостиную без плана: поцелуй, шаг назад, её короткий смех, его ладонь на талии, мокрый след на полу, её пальцы на поясе халата. В студии она вела. Здесь они оба теряли направление.
Лера вдруг прижалась лбом к его груди.
— У меня сегодня внутри всё болит от людей.
Он обнял её. Просто обнял. Без движения дальше.
Она молчала долго. Он чувствовал её дыхание через рубашку: неровное, тёплое, усталое. Потом Лера подняла лицо и поцеловала его сама. Медленно. Глубоко. Уже без игры. В этом поцелуе была просьба: будь здесь, не разбирай меня на детали, не уходи раньше времени.
Он был. Тогда ему так казалось.
Они оказались у дивана, потом на диване, потом на полу. Лера сказала, что диван слишком приличный для её сегодняшнего состояния. Он расстегнул халат не до конца, только настолько, чтобы касаться плеч, ключиц, тёплой кожи под влажными волосами. Лера то смеялась, то замолкала, то вдруг становилась серьёзной. В ней не было ровности. Она могла потянуть его ближе, а через секунду остановить ладонью у груди. Не отказывая. Собирая себя.
Ему нравилась эта непоследовательность. Он цеплялся за неё как за доказательство.
Когда халат сполз с плеч, она закрылась руками. Не кокетливо. Сердито, рассердившись на собственную открытость. Максим не стал убирать её руки. Поцеловал костяшки пальцев, потом запястье рядом с красной ниткой.
Лера закрыла глаза.