Горячий пепел

Он остановился у входа, охрана вытянулась в нацистском приветствии.

– Хотите посмотреть?

– Нет, спасибо, – быстро ответил я. – Я представляю, как это устроено.

Крамер кивнул, его лицо снова стало каменным.

– Здесь проводят эксперименты. Август Хирт из Страсбургского университета хочет создать коллекцию черепов. Чтобы доказать еврейскую неполноценность.

– Вы могли бы познакомить меня с ним?

– Конечно, – сказал Крамер. – Он приезжает сегодня вечером.

Воздух в лаборатории Августа Хирта проникал под кожу, как тонкая невидимая игла, оставляя после себя кровавый след. Его кабинет, затерянный в полумраке, больше напоминал склеп, чем рабочее помещение. Стены, выкрашенные в тусклый серый цвет, казалось, впитывали свет, а не отражали его. На столе, заваленном бумагами и инструментами, лежали пробирки с мутными жидкостями, скальпели с затупленными лезвиями и стеклянные чаши, в которых что-то застыло. На полках, выстроенных в строгом порядке, стояли банки с формалином. Внутри них плавали образцы тканей – кусочки кожи, фрагменты органов, странные, почти нереальные формы, которые когда-то были частью живых существ. Они казались чужими, принадлежавшими другому миру, – тому, где жизнь и смерть переплелись в бесконечном танце.

Запах химикатов, густой и едкий, висел в воздухе, смешиваясь с чем-то тяжелым и неприятным, чего я не мог определить. Это был запах разложения, запах смерти, пропитавший каждую поверхность, каждую щель в этом месте. Он проникал в легкие, оседал на языке, оставляя горький привкус. Я чувствовал, как мое сердце начинает биться быстрее, предупреждая об опасности, которую нельзя увидеть, но можно почувствовать.

На стене висели фотографии – черно-белые снимки, запечатлевшие лица людей, чьи имена, вероятно, уже стерлись из памяти Хирта. Их глаза смотрели на меня, полные немого вопроса «за что?», на который ответа не было. Рядом с фотографиями висели схемы, чертежи, испещренные аккуратным почерком Хирта. Они были заполнены цифрами и пометками.

На столе, рядом с микроскопом, лежала толстая папка с документами. Я открыл ее и начал листать страницы. Это были отчеты, записи Хирта, результаты исследований. Слова «раса», «чистота», «антропология» повторялись снова и снова, как мантра. Я чувствовал, как мои руки начинают дрожать, когда я читал о методах, использовавшихся для получения этих «образцов».

Внезапно я услышал шаги за дверью. Они были медленные, размеренные, кто-то не спеша приближался. Дверь скрипнула, и в комнату вошел Август Хирт. Его фигура, высокая и стройная, казалась еще более зловещей в полумраке лаборатории. Он остановился на пороге, его холодные и проницательные глаза устремились на меня.

– Герр Хирт, – начал я, стараясь сохранить спокойствие. – Я слышал о ваших исследованиях. Они впечатляют.

– Исследования – это лишь инструмент, – сказал он резко. – Главное – результат. А результат требует жертв.

– Жертв? – переспросил я.

– Да, – ответил он, не отводя взгляда. – Наука не терпит сантиментов. Если мы хотим понять, как работает человеческое тело, мы должны изучать его во всех состояниях.

Я молчал, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

– Вы говорите о заключенных? – спросил я, стараясь не выдать своих эмоций.

– О них, – кивнул он. – Это идеальный материал. Они уже мертвы для общества. Почему бы не использовать их для чего-то полезного?

Я молчал. Передо мной был человек, который давно переступил грань между наукой и безумием.

– Вы не одобряете? – спросил он, заметив мое молчание.

– Я здесь не для того, чтобы одобрять или осуждать, – ответил я. – Я здесь, чтобы понять, как работает лагерная система.

Он усмехнулся. Это была не улыбка, а скорее гримаса.

– Система работает просто, – сказал он. – Мы берем то, что нам нужно, и используем это. Никаких сожалений. Никаких вопросов.

– А мораль? – не удержался я.

– Мораль? – Он посмотрел на меня, как на ребенка, который задает глупые вопросы. – Мораль – это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Война не оставляет места для сомнений.

Хирт был не просто ученый. Это был человек, полностью отдавший себя идее, согласно которой цель оправдывает любые средства.

– Вы хотите увидеть, как это работает? – спросил он, прерывая мои мысли.

– Что именно?

– Эксперименты. – Он встал и подошел к двери. – Я могу показать вам.

Я немного колебался, но затем согласился. Я знал, что должен увидеть это своими глазами.

Мы вышли из кабинета и направились к зданию, которое стояло в стороне от основного корпуса. Оно было небольшим, с узкими окнами и тяжелой дверью.

– Здесь, – сказал он, открывая дверь.

Внутри была комната, освещенная тусклым светом. На столе лежали инструменты, на стенах висели фотографии – снимки тел, изуродованных ожогами, с пустыми глазницами и открытыми ранами.

– Это результаты наших экспериментов, – объяснил он. – Мы изучаем, как газ воздействует на ткани. Это важно для разработки методов лечения.

Я смотрел на фотографии, чувствуя, как мое сердце бьется все чаще. Я понимал, что передо мной не просто научные данные, а свидетельства чудовищных преступлений.

– И вы считаете это оправданным? – спросил я, стараясь сохранить спокойствие.

– Оправданным? – Он посмотрел на меня, как будто вопрос был глупым. – Это необходимо. Война требует жертв. И мы должны быть готовы принести их.

Я снова промолчал, понимая, что никакие слова не подействуют на этого человека, утратившего все человеческое.

– Спасибо за экскурсию, – сказал я наконец. – Думаю, я увидел достаточно.

Он кивнул, как будто ожидал этого:

– Если у вас будут вопросы, вы знаете, где меня найти.

На следующий день мы снова сидели в его кабинете. Хирт, как и вчера, говорил спокойно, почти монотонно, но каждое его слово било по мне, как молот. Он откинулся на спинку стула, его глаза блестели холодным светом, как будто он рассказывал о чем-то обыденном, а не о чудовищном.

– Вы знаете, – начал он, – наука требует материала. Настоящего, живого материала. Не тех сухих костей, что лежат в музеях. Нужны черепа, которые могут рассказать историю рас, народов, их особенностей. Но есть проблема. – Он сделал паузу, как будто давая мне время осознать его слова. – У нас нет достаточного количества черепов евреев. Это пробел в науке. И война дает нам уникальную возможность его заполнить.

– Что вы имеете в виду? – спросил я.

– Мы собираемся создать коллекцию черепов еврейско-большевистских комиссаров. Они идеальны для изучения. Их черепа – это документы, которые расскажут нам все, что нужно знать об их расе.

Я смотрел на него, и мне казалось, что он говорил так, будто обсуждал коллекцию бабочек или минералов.

– Как это будет работать? – спросил я, чувствуя, как мой голос дрожит.

– Очень просто, – ответил он, как будто объяснял всем понятное. – Мы отбираем подходящих заключенных. Проводим измерения, фотографируем, записываем данные. А затем… – Он сделал паузу. – Отделяем голову от тела. Черепа консервируем и отправляем в Страсбург.

– И вы считаете это… научным? – спросил я, едва сдерживаясь. – Но это же люди! – вырвалось у меня.

Он посмотрел на меня как на человека, который не понимает очевидного.

– Люди? – переспросил он. – Нет. Это материал, который поможет нам понять природу расы. И если мы хотим двигаться вперед, мы должны использовать все, что у нас есть.

В голове у меня крутились мысли, но я не мог найти подходящих слов. Он говорил так уверенно, так спокойно, как будто это было самое естественное дело в мире.

– Вы хотите увидеть? – спросил он вдруг, как будто угадав мои мысли.

– Что? – переспросил я, не понимая.

– Я могу показать вам коллекцию. Она понемногу собирается.

Он встал и повел меня по коридору. Мы спустились в подвал, где было холодно и сыро. В воздухе витал запах формалина. Он открыл дверь, и мы вошли в комнату, освещенную тусклым светом.

На полках стояли человеческие черепа. Они были аккуратно расставлены, как экспонаты в музее. На каждом из них была этикетка с номером и датой.

– Вот они, – сказал он, как будто представлял мне свои сокровища. – Пока немного, но работа идет.

Я смотрел на черепа, чувствуя, как мое сердце рвется на части. Это были не просто кости – это были люди, которые когда-то жили, дышали, мечтали.

– И вы не видите в этом ничего… неправильного? – спросил я, едва сдерживая дрожь в голосе.

Он посмотрел на меня, как будто я говорил на другом языке.

– Неправильного? – переспросил он. – Это наука. Наука не знает правильного или неправильного. Она знает только истину.

– Спасибо за очередную экскурсию, – сказал я, чувствуя головокружение и пытаясь скорее выйти на воздух.

Он склонил голову и улыбнулся.

Наступил 1943 год. Война, как тяжелый нескончаемый сон, продолжала катиться по земле, оставляя за собой пепел и руины. Но в этом сне уже появились проблески пробуждения – слабые, едва уловимые, но все же дающие надежду. Измученные, израненные люди начинали чувствовать: что-то неуловимо меняется. Война, которая представлялась им вечной, показала свою обреченность.

Курская дуга. Это место, где земля, кажется, сама замерла в ожидании. Здесь, на этом клочке, сходились две силы, две воли, две судьбы. Немцы, собравшие здесь свои лучшие танки, свои лучшие дивизии, готовились к удару. Они хотели сломить советскую оборону, хотели вернуть себе инициативу. Но советские солдаты знали: этого нельзя допустить. Здесь, на Курской дуге, решалась судьба войны.

Воздух дрожит от гула моторов, от грохота орудий. Танки, как железные чудовища, выползают из дымной мглы. Их гусеницы вгрызаются в землю, оставляя глубокие раны. Солдаты в окопах сжимают оружие, их лица покрыты пылью и потом. Они знают, что сейчас начнется ад. Так и происходит.

Немцы идут в атаку. Их танки и пехота наползают на советские позиции. Земля дрожит от взрывов, небо чернеет от дыма. Но советские солдаты держатся. Они стреляют из всех орудий, бросают гранаты, поджигают танки. Каждый метр земли здесь – это кровь, смерть, подвиг.

А потом – контратака. Советские танки, как стальные волны, идут на врага. Солдаты, измученные, но не сломленные, поднимаются из окопов и бросаются вперед. Они рвутся, потому что знают: назад пути нет. Они идут, потому что за их спинами Родина.

Курская дуга – это не просто сражение. Это битва, которая переломила ход войны, советские солдаты показали, что они сильнее врага, сильнее смерти.

Но победа дается дорогой ценой. Сотни тысяч погибших, сотни тысяч раненых. Земля, пропитанная кровью, небо, затянутое дымом. Но люди понимают, что это шаг к победе.

В 1943 году война начала переламываться. Советские войска пошли в наступление, освобождали города и села. Люди, которые жили под оккупацией, стали выходить на улицы, они плакали, обнимали солдат-освободителей. Война еще не закончилась. Впереди было много боев, потерь, слез. Но люди верили, что когда-нибудь наступит Победа.

Я сидел рядом с кроватью моей приемной матери, облокотившись на холодное твердое дерево стола. В комнате было тихо, за окнами начинал сгущаться вечер, слабый свет лампы едва освещал ее лицо. Она выглядела такой хрупкой, такой беззащитной в эту минуту. Когда я был ребенком, брошенным на улице, она стала для меня всем. Матерью прежде всего.

Ее дыхание становилось все более поверхностным. Казалось, еще немного, и оно исчезнет совсем. Но она все же открыла глаза. Ее взгляд был не таким, как всегда. Он был другим – немного отстраненным, как будто она уже была далеко.

– Ганс… – Ее голос был слабым, едва слышным, но я сразу понял, что она позвала меня.

Я наклонился, стараясь поймать каждое ее слово:

– Да, мама. – Я не мог скрыть тревоги, которая сжала мое сердце.

Она долго смотрела на меня, как будто пыталась что-то сказать, но не могла. Ее руки, раньше такие сильные и теплые, теперь были холодными и безжизненными. Она с трудом приподняла правую руку и вытащила из-под одеяла небольшой сверток.

– Это для тебя. – Слова были тяжелыми, как будто она говорила, преодолевая себя. – Там… то, что тебе обязательно нужно знать. Я нашла это в подкладке твоей куртки, в которой ты был в доме для эмигрантов…

Я медленно взял из ее рук сверток. Он был маленьким и твердым, обернутым в ткань, – что-то знакомое, но давно забытое. Она передала мне свою последнюю тайну. Я взглянул на нее в поисках ответа, но ее глаза закрылись, и я понял, что она уже не со мной. Она ушла. Было невыносимо думать о ее смерти, осознавать, кого я только что потерял.

Я вскрыл сверток. Внутри оказалось письмо – старое, пожелтевшее, написанное неровным почерком на ветхой бумаге. Края его были обрублены. В тот момент, когда я начал читать, меня охватило чувство неизбежности, – будто слова на этих страницах были давно предначертаны судьбой.

«Алексей, если ты держишь это письмо в руках, значит, настал момент, когда ты должен узнать правду. Ты не просто одинокий мальчик, волею судьбы бежавший со мной из России в Германию. Ты – Алексей Вайс, выходец из старинного дворянского рода поволжских немцев, родом из тех земель, которые всегда служили России. Не забывай об этом, несмотря на все невзгоды, которые тебе пришлось пережить.

Ты можешь думать, что твоя жизнь была лишь цепочкой несчастий и предательств, что ты одинок в этом мире. Но это не так. Ты не только немец. Ты – русский дворянин. Частица России живет в тебе, и это не должно быть забыто. Ты всегда будешь связан со своей Родиной.

Ты должен быть готов. Когда придет твой шанс, не отвергай его. Помоги своей стране, если она будет нуждаться в тебе. При любом удобном случае возвращайся туда, где тебе суждено было родиться. И несмотря на весь тот туман, который окутывает твои воспоминания, не позволяй себе забыть о ней. Ты – часть той земли, ее сын, и она призовет тебя, когда придет время. Твоя мама».

Я не мог оторваться от этих строк. Мне вдруг показалось, что я не просто читаю письмо, а становлюсь частью истории, которая была не только в прошлом, но и в том, чему предстояло еще произойти. Эти слова были не просто советом, а прямым указанием на то, кто я есть и кем мне суждено стать.

Я оторвал взгляд от письма и посмотрел на мертвенно-бледное лицо приемной матери. Внезапно вся моя жизнь обрела новый смысл. Я сжал письмо еще крепче; оно было единственным, что осталось от моего прошлого. Все близкие мне люди ушли, а с ними ушел и тот мир, который был мне дорог.

Зима, этот угрюмый старик, сидит на троне и смотрит, как природа вокруг мертвеет. Воздух, словно превращенный в кристаллы, свистит и воет. Земля укрыта снегом, его белый покров – след прошедших дней. Потом наступает ледяная тишина, пронзающая все кругом, она прячет жизнь, как забытые сны.

В феврале 1943 года холодное утро встретило меня на востоке. Поезд, в котором я ехал, остановился на маленькой станции, затерянной среди гор и леса. Промозглый и резкий ветер резал лицо, когда я вышел на перрон. Земля вокруг была серой, выцветшей от времени, а небо – низким и тяжелым, готовым обрушиться в любой момент.

Я стоял на платформе, чувствуя, как холод проникает под шинель, и смотрел на черные силуэты часовых, которые, как тени, двигались вдалеке. Они были частью пейзажа, частью мира, который казался мне чужим и враждебным.

Машина, присланная за мной, ждала у станции. Водитель, молодой солдат с бледным лицом, вытянулся в нацистском приветствии и открыл дверь. Я сел на заднее сиденье, и мы тронулись. Дорога была разбитой, колеса то и дело проваливались в ямы, меня бросало из стороны в сторону. Я смотрел в окно, но пейзаж за стеклом не менялся: горы, редкие деревья, иногда покосившиеся домики, из труб которых не шел дым. Казалось, жизнь здесь остановилась, замерла.

Лагерь Флоссенбург стоял на холме. Возникало ощущение, что сама земля не хотела его принимать, но не могла сбросить с себя. Он был окружен лесом, темным и густым, словно природа пыталась скрыть его от людских глаз. Деревья стояли молчаливыми стражами, их ветви тянулись к небу, как руки, молящие о пощаде. Но небо было пасмурным и равнодушным.

Бараки лагеря были построены из серого камня, добытого здесь же, в каменоломнях. Они стояли рядами, как гробы, готовые принять своих мертвецов. Крыши были низкими, окна – узкими, как будто лагерь боялся света. Внутри царила тьма, даже днем. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом пота, крови и смерти.

Каменоломни, где заключенные работали до изнеможения, лежали чуть ниже лагеря. Это было место, где земля разверзалась, как рана, и люди, словно муравьи, копошились в ее глубине, добывая камень для своих тюрем. Их фигуры, сгорбленные и изможденные, сливались с серым камнем. Казалось, что они уже стали частью этой мертвой земли.

За лагерем, внизу, раскинулась деревня. Она была маленькой, с домиками, крытыми черепицей, и узкими улочками, которые вели к церкви с высокой колокольней. Жители деревни старались не смотреть в сторону лагеря. Они знали, что там происходит, но предпочитали молчать. Их жизнь текла своим чередом, как если бы лагеря не существовало вовсе. Но по ночам, когда ветер дул с холма, они слышали крики. И тогда они крестились и шептали молитвы, чтобы защитить себя от того, чего они не могли даже вообразить.

Лес вокруг лагеря был тихим, но неспокойным. В нем не было птиц – только ветер, шелестевший листьями и будто делившийся тем, что видел. Иногда, когда заключенных вели на работу, они обращали взгляды в сторону леса – туда, где мерцала надежда на спасение. Но лес был нем, он не мог им помочь.

Над территорией лагеря возвышались сторожевые башни с часовыми. Солдаты застыли на постах – неподвижные, с винтовками в руках. Они были частью этой системы, частью машины, перемалывавшей людские жизни.

Флоссенбург был не просто лагерем. Он являлся символом того, как человек может превратить землю в ад. И как самая прекрасная природа может стать соучастницей этого процесса.

Машина остановилась у ворот. Я вышел. Ветер сразу же обдал меня холодом, словно хотел вырвать тепло из тела. Подняв воротник шинели, я направился к зданию комендатуры.

Комендант лагеря штурмбаннфюрер Эгон Цилль встретил меня в своем кабинете. Это был человек средних лет, с вытянутым лицом и маленькими глазами, смотревшими на мир с равнодушием, привыкшим к ужасам. Он сидел за столом, заваленным бумагами, и курил сигарету. Дым вился над его головой, будто туман над болотом.

– Добро пожаловать, – сказал Цилль, не вставая. Его голос был глухим, словно стук деревянного молотка. – Присаживайтесь, пожалуйста.

Я сел, чувствуя холод от стен, проникающий в тело, но не дрогнул. Мое лицо оставалось спокойным.

– Вы впервые во Флоссенбурге с проверкой? – спросил Цилль, выдыхая дым.

– Да, – ответил я. – Мне нужно изучить документы, проверить отчеты.

Цилль протянул папку с бумагами. Листы были исписаны аккуратным почерком, цифры, набранные на машинке, выстроились в стройные колонки.

– Эффективность, – сказал Циль, как будто читая мои мысли, – это главное. Мы должны быть эффективными. Иначе зачем все это?

Я молча читал, не поднимая глаз от бумаг. Я знал, что Цилль говорит не о людях, а о той самой «машине», которая перемалывает все на своем пути.

– Сколько человек сейчас в лагере? – спросил я, чтобы отвлечься от своих мыслей.

– Около пяти тысяч, – ответил Цилль.

– Я хочу осмотреть территорию, – сказал я, закрывая папку.

Цилль кивнул. Он встал и взял фуражку со стола.

– Пойдемте, – сказал он. – Я покажу.

Мы вышли из здания комендатуры. Я шел рядом с Циллем, чувствуя, что земля под ногами чужая и враждебная. Мы прошли мимо бараков, низких и серых, как грибы, выросшие на мертвой земле. Из-за зарешеченных окон на нас смотрели пустые, как у мертвецов, глаза. Я чувствовал, что эти взгляды проникают в мою душу.

– Здесь живут ОНИ, – сказал Цилль, указывая на бараки. – ОНИ работают на ближайшей каменоломне. Вы же, наверное, знаете эту историю. В марте 1938 года Освальд Поль, тогда еще начальник административного управления СС, и «папаша» Эйке в сопровождении наших экспертов отправились в поездку по великолепным южным регионам рейха. Их целью было найти подходящее место для нового концлагеря, способного удовлетворить возросший спрос на строительные материалы. В марте они приехали сюда, в этот суровый и малонаселенный район Восточной Баварии, близ чехословацкой границы, где густые леса и каменистая почва создают мрачный и безлюдный пейзаж. Этот регион, который иногда в шутку называли баварской Сибирью, понравился им своими каменоломнями близ деревни Флоссенбург, действовавшими с XIX века. Уже в мае 1938 года для постройки лагеря сюда прибыли первые узники. Надо сказать, – подчеркнул Цилль, – до самого начала Второй мировой большинство узников лагеря относились к категории «профессиональных преступников». Мои предшественники на посту коменданта видели в принудительном труде в каменоломне особый, наиболее тягостный вид работ. Именно такого наказания заслуживали рецидивисты.

Мы подошли к низкому длинному зданию с высокой трубой, из которой шел дым. Цилль открыл дверь, и мы вошли внутрь. Там было тепло, но тепло это было странным. Я почувствовал запах – сладкий и тяжелый, как запах гниющих цветов.

– Это крематорий, – сказал Цилль. – Здесь мы избавляемся от «отходов».

Я посмотрел на печи, стоящие в ряд, – огромные чудовища, готовые проглотить все, что попадет в их пасть.

– Сколько человек проходит через это каждый день? – спросил я, чтобы отвлечься от своих мыслей.

– Около ста, – ответил Цилль, – но это число меняется. Мы же работаем без остановки, – он улыбнулся.

– Здесь живут те, кто не может работать, – сказал Цилль, указывая на бараки. – Они ждут своей очереди.

Через несколько часов мы вернулись в комендатуру.

– Ну что, вы сделали свои выводы? – спросил Цилль, выдыхая табачный дым.

– Пожалуй, да, – ответил я. – Но я бы еще хотел посмотреть лагерь самостоятельно. Мне так привычнее.

– Хорошо, – безразлично сказал комендант и, усевшись на стул, погрузился в изучение документов.

Вечером, когда солнце уже скрылось за горизонтом, а лагерь затих, Цилль все так же сидел за столом в своем кабинете. На столе стояла тарелка с холодным ужином – кусок хлеба, немного картофеля и жесткое мясо. Он ел медленно, растягивая удовольствие, время от времени наполняя рюмку шнапсом и одним глотком выпивая содержимое. Я сидел рядом с ним.

– Я хотел бы рассказать вам одну историю, анекдот из лагерной жизни, чтобы вы понимали, как сложно управлять этим местом, и не были строги ко мне в своем рапорте.

Цилль понизил голос до шепота:

– Я всегда знал, что сила ведет к успеху. Но иногда даже сила не может защитить от теней из прошлого. Год назад я совершил ошибку, которая едва не стоила мне очень дорого. Это было в Нацвейлере, в том месте (первом настоящем концлагере под моим управлением), которое было для меня домом.

В один из дней, как обычно, я наблюдал за выходом рабочих команд. Все шло своим чередом, пока я не заметил, что один из заключенных, еврей по имени Аарон Штерн, исчез. Он был среди тех, кого я лично отобрал для моих «особых заданий». Штерн, как и все ОНИ, был умным, слишком умным. Он знал слишком много. И теперь он пропал.

Я вызвал к себе капо, Ганса Кнолля. «Где Штерн?» – спросил я. Кнолль пожал плечами: «Не знаю, оберштурмбаннфюрер. Может, сбежал?» Я не поверил ему. Нутром я чуял, что Штерн не мог так просто исчезнуть. Я приказал обыскать лагерь, но его нигде не было.

Той ночью я не мог уснуть. Мысль о том, что Штерн мог сбежать, не давала мне покоя. Если он расскажет кому-то о том, что он видел в лагере, о его внутренних механизмах, это будет катастрофа для моей карьеры. Я решил действовать.

На следующий день я начал собственное расследование. Я вызвал к себе всех, кто мог знать что-то о Штерне. Среди них был Зейц, политический заключенный. Он занервничал, когда я спросил его о Штерне. «Я ничего не знаю, оберштурмбаннфюрер», – сказал он. Но я почувствовал, что он лжет.

Я приказал отвести Зейца в «баню». Там я связал ему руки и начал допрос. «Где Штерн?» – спрашивал я снова и снова. Зейц молчал. Я усиливал давление, но он не сдавался. Тогда я приказал отправить его в «бункер». Я видел, что он что-то скрывает.

Через несколько дней тело Штерна нашли в лесу за пределами лагеря. Он был мертв. На первый взгляд, это выглядело как побег и последующая смерть от истощения. Но что-то здесь было не так. На его теле нашли следы, которые указывали на убийство.

Я снова вызвал Кнолля. «Ты знаешь, что произошло со Штерном?» – спросил я. Кнолль снова пожал плечами: «Может, он сам наложил на себя руки?» Я не поверил ему. Я знал, что Кнолль был способен на убийство. Но зачем ему убивать Штерна?

Расследование продолжалось. Я начал подозревать, что за этим стоит что-то большее. И вот однажды ночью мой осведомитель услышал разговор между Зейцем и Кноллем. Они говорили о Штерне и о каких-то документах, которые он пытался спрятать. Я приказал обыскать их барак. Там в тайнике мы нашли дневник, в котором Штерн подробно описывал все, что происходило в лагере. Он записывал имена, даты, мои приказы, имена персон, с которыми я вынужден был контактировать по различным вопросам. Если бы этот дневник попал в чужие руки, это было бы концом для меня.