Друид. Том 2. Пламя и кровь

А вывести охотника в разгар его охоты – это уже половина победы.

– Елизавета, – повернулся я к ней. – Когда я подам сигнал, беги к сараю. Освобождай мужиков. Если кто-то серьёзно ранен – окажи первую помощь прямо на месте. Но не задерживайся. Как только все выйдут – уводи их в лес, к тому месту, где нас высадил возница.

– А ты? – нахмурилась Лиза. – Всеволод, если ты собираешься остаться один на один с этим безумцем, то это плохой план.

– Не один. Со мной весь лес, – улыбнулся я. – Ты же видела, как здешние деревья меня слушаются.

– Видела, – она кивнула, но тревога из её глаз никуда не ушла. – Только деревья – не целители, Всеволод. Если пуля пробьёт твой щит, никакая берёза тебе рану не залечит.

– Не пробьёт, – уверил я. – А вот мужикам в сарае целитель может понадобиться прямо сейчас. Тумалин избил их ещё до нашего прихода. Иди, Лиза. Будь готова. Я дам знать, когда начинать.

Она сжала губы. Хотела возразить, но не стала. Елизавета из тех людей, которые умеют подчинять эмоции разуму, когда это действительно необходимо.

Молча кивнула, отступила в заросли и заняла позицию ближе к сараю. Отсюда до него шагов пятьдесят, не больше. Если всё пройдёт гладко, ей хватит нескольких секунд.

Если пройдёт гладко... В последнее время у меня с этим не очень.

Я повернулся к Архипу и тихо указал:

– Действуй.

Архип глубоко вздохнул, расправил плечи, подошёл так, чтобы встать прямо под балконом Тумалина.

Идеальная мишень. И, должно быть, именно так он себя и чувствовал.

На балконе послышался короткий смешок.

– О-о-о! Какая встреча! – протянул Тумалин, и в его голосе зазвучало неподдельное веселье. – Архипка! Ты ли это, дорогой мой? Неужто осмелился вернуться на мои земли? А я-то думал, ты давно подох где-нибудь в канаве. Или тебя зарезали в какой-нибудь подворотне за очередной обман. Ты ведь, помнится, любил обманывать не тех людей, которых следует.

– Как видите, живой, Андрей Дмитриевич. И при деле, – ответил Архип. Голос его дрожал, но он держался на ногах, и это само по себе уже было подвигом для такого человека, как он.

– При деле? – Тумалин расхохотался так, что слышно было, наверное, и в моём лесу. – Ты? При деле? Не смеши меня, крыса. Ты никогда ни при каком деле толком не состоял. Только воровал да врал. Впрочем, врал ты мастерски, этого не отнять. Кстати, напомни – сколько ты мне задолжал? Я что-то подзабыл цифру. Кажется, ты сбежал от меня, не отработав последний месяц. Или два? Уже и не упомню.

– Это вы мне задолжали, Андрей Дмитриевич! – голос Архипа неожиданно окреп. Я впервые слышал в нём такую дерзость. – Три месяца работы! Три! И ни копейки мне не заплатили. А потом ещё и натравили на меня своих людей, когда я посмел потребовать расчёт!

– Людей? – Тумалин задумчиво поднял бровь. – Ах да, припоминаю. Ты так забавно визжал, когда они гнали тебя через поле. Бежал, петлял, падал, снова вскакивал… Честно скажу, Архипка, – это было одно из моих лучших развлечений в том году. Всё порывался повторить, да ты куда-то запропастился.

Пока они разговаривали, я работал. Медленно, осторожно, стараясь не привлекать внимания. Тянулся сознанием к деревьям, что росли вокруг особняка.

Три старых ясеня у западной стены – мощные, с толстыми узловатыми ветвями, уходящими далеко в стороны. Раскидистая берёза прямо позади балкона – её крона почти касалась перил. Пара клёнов у крыльца, чьи корни пробивались сквозь каменную кладку фундамента.

Все они были готовы мне помочь. Более того – они хотели помочь. Я чувствовал это. Тот же немой гнев, который лес направил мне ещё в чаще. Эти деревья жили рядом с Тумалиным годами. Они видели всё, что он творил. Слышали крики. Чувствовали кровь, впитавшуюся в их корни, хоть в этих местах она и не могла обратить их в монстров. Но деревья ненавидели его всем своим нечеловеческим, растительным естеством.

Я вливал в них ману понемногу, чтобы Тумалин не заподозрил подвоха. Если у него и вправду есть какая-то родовая магия, связанная с чутьём охотника, он может уловить всплеск энергии. Поэтому я действовал аккуратно.

– Я не за долгами пришёл, барон, – продолжал тем временем Архип. – Мне ваши деньги больше не нужны. Я теперь честно зарабатываю. У хорошего человека служу.

– Честно? – Тумалин искренне удивился и даже подался вперёд, опершись на перила. – Ты? Честно? Архипка, ты ведь понимаешь, как нелепо это звучит. Я тебя насквозь вижу. Ты был и останешься жалким мелким мошенником, который не способен заработать иначе как обманом. Неужели этот молокосос Дубровский и впрямь поверил, что ты способен на что-то путное? Впрочем, чего ожидать от щенка, который только-только получил свои земли и понятия не имеет, как устроен мир.

Ну-ну, говори, барон. Болтай. С каждым твоим словом мои деревья становятся чуточку ближе к твоему горлу.

Архип промолчал на оскорбление в мой адрес. Только сжал кулаки – я видел это из своего укрытия.

– А скажите мне, Андрей Дмитриевич… – голос Архипа вдруг стал спокойным. – Вы до сих пор храните самое ценное в подвале?

Тумалин перестал улыбаться. Медленно выпрямился. Лицо барона изменилось за долю секунды – словно кто-то содрал с него маску весёлого безумца и обнажил то, что скрывалось под ней.

– Что ты сказал? – голос Тумалина стал другим. Ледяным и тихим. Таким тихим, что мне пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова.

– Подвал, – повторил Архип. И хотя я видел, как у него трясутся колени, он не двинулся с места. Стоял как вкопанный. – Я ведь помню всё, Андрей Дмитриевич. Каждый звук, который оттуда доносился по ночам. И барон Дубровский уже знает. Я ему всё рассказал.

Чистейшая ложь. Я понятия не имел, что скрывается в подвале Тумалина. Но Архип произнёс это с такой убедительностью, что я и сам на мгновение почти поверил. Всё-таки годы мошенничества не прошли даром – врать этот человек умеет виртуозно, когда того требует ситуация.

И ложь сработала.

Тумалин рывком вскинул винтовку. Приклад упёрся в плечо. Дуло нацелилось прямо в грудь Архипу. Я увидел, как палец барона лёг на спусковой крючок. Он хотел выстрелить.

Но Архип стоял неподвижно и не дёргался. И Тумалин не выстрелил.

Я видел, как он борется сам с собой. Челюсть сжата до скрежета зубов. Палец дрожит на спусковом крючке. Всё его тело кричит – стреляй! – а что-то глубоко внутри, какой-то древний, въевшийся в кость инстинкт охотника, не позволяет. Дичь должна бежать. Таково правило. Иначе это не охота. Иначе это просто убийство, а убийство – это скучно.

Мне хватило этого представления, чтобы закончить свою работу.

Напитав деревья маной, я отдал им команду.

Берёза за балконом ожила первой. Её ветви стремительно метнулись вперёд.

Одна ударила снизу по стволу винтовки с такой силой, что оружие вылетело из рук Тумалина, перевернулось в воздухе и с грохотом покатилось по каменному полу балкона.

Вторая ветвь обхватила перила и вырвала их из кладки. Тут же за ней появились третья, четвёртая, пятая.

Ясени ударили с боков. Их толстые сучья пробили каменное ограждение, проломились на балкон и сомкнулись вокруг барона, как пальцы гигантской ладони. Клёны добавили снизу – их корни, вспоровшие фундамент, заблокировали дверь, ведущую с балкона внутрь дома.

Отступать Тумалину было некуда.

Барон закричал от ярости. Он рванулся, попытался дотянуться до винтовки, но ветви уже обвили его руки, прижали к телу, стиснули так, что он не мог шевельнуть и пальцем.

Архип рухнул на колени. Мгновенно, будто из него разом выдернули все кости. Силы покинули его – теперь, когда непосредственная опасность миновала и дуло винтовки больше не смотрело ему в грудь, весь его показной героизм растаял.

Но он сделал то, что обещал. Выстоял. Не побежал. И я это запомню.

– Елизавета! – крикнул я. – Сейчас!

Лиза сорвалась с места и метнулась к сараю. Через несколько секунд я услышал, как она возится с тяжёлым засовом.

Я вышел из укрытия на открытое пространство перед особняком. Поднял голову и посмотрел на балкон.

Тумалин висел в клетке из ветвей, как муха в паутине. Кора обвила его руки и ноги, прижала к стволу берёзы. Он бился, рычал, пытался вырваться, но деревья держали крепко. С каждым его рывком хватка становилась только сильнее, потому что деревья чувствовали мой гнев и усиливали давление в ответ на сопротивление.

– Охота окончена, Андрей Дмитриевич, – спокойно сказал я.

– Ты!.. – Тумалин выплюнул это слово как проклятие. Лицо его побагровело от натуги, вены вздулись на висках. – Ты понятия не имеешь, что ты натворил, мальчишка! Бойков тебя уничтожит! Он размажет тебя по стенке! Ты даже не представляешь, с кем связался, Дубровский! Ты труп! Слышишь? Труп!

– Возможно, – ответил я. – Но не сегодня. И уж точно умру я не от твоей руки.

– Отпусти меня! – он дёрнулся так, что ветви затрещали. Но тут же восстановились – я поддерживал их маной, и деревья с готовностью принимали мою силу. – Отпусти, и мы разойдёмся! Забирай своих вонючих крестьян! Они мне не нужны! Это всё была игра, Дубровский! Я бы их отпустил через пару дней! Не убил бы! Слышишь?

Магией он не атакует, значит боевых навыков у него нет. Можно сказать, что мне повезло в этот раз. Если бы он был боевым магом, то пришлось бы куда тяжелее.

– Ложь, – спокойно ответил я. – Ты не умеешь отпускать добычу. Это не в твоей природе. Ты бы загнал их в лес и перебил одного за другим. Как всех остальных.

– Каких ещё остальных?! – заорал Тумалин. – О чём ты вообще говоришь?!

– О том, что лес помнит всё, Андрей Дмитриевич. Каждую каплю крови. Каждый крик. Деревья, в которых ты сейчас висишь, ненавидят тебя куда сильнее, чем я. И они просили меня наказать тебя.

– А ты что, святой?! – истерично засмеялся Тумалин. – Ты ведь тоже убиваешь! Или думаешь, я не знаю, как ты расправился с людьми Шатунова? Мне всё рассказали, Дубровский! Я знаю, что ты сделал с их отрядом! Ты такой же, как я!

– Я их не убивал, у тебя неверные сведения – ответил я, понимая, что он лишь пытается вывести меня из себя.

Дальше разговаривать бессмысленно. Пора уже заканчивать.

Я сжал кулак. Деревья сжались вместе с ним.

Тумалин захрипел. Глаза его расширились – наконец-то в них появилось то, чего я ждал. Страх. Первобытный, звериный страх добычи, которая осознала, что охотником всё это время был кто-то другой. Что игра окончена.

– По… подожди… – прохрипел он. – Ты не… не посмеешь… Бойков… Бойков тебе этого не простит…

– А почему бы и нет? – тихо спросил я.

Его же слова. Те самые, которые он бросил мне несколько минут назад, когда я спросил, собирается ли он стрелять нам в спину.

Тумалин это понял.

Охотник стал дичью. А дичь не заслуживает пощады – он сам установил это правило.

Раньше я никогда не убивал, но сейчас делал это без сожаления. Потому что такая тварь не заслуживает ходить по земле. Если оставлю его в живых, то он обязательно снова устроит охоту на невинных людей.

И одна эта мысль заставляла меня действовать. Ещё одно усилие. Я вложил в него остатки гнева, который копился во мне с того момента, как я увидел избитого Гаврилу. Деревья приняли этот гнев с благодарностью. Они жаждали крови, а не опасались её, как те, что росли в моих владениях.

Раздался глухой хруст.

Тело барона обмякло в хватке ветвей. Белёсые глаза остекленели. Голова упала на грудь.

Барон Андрей Дмитриевич Тумалин был мёртв.

Я разжал кулак и опустил руку. Тяжесть навалилась мгновенно – не физическая, а та, другая, которая приходит после принятого решения, отменить которое невозможно. Я осознанно убил человека. Глядя ему в глаза.

Он это заслужил. Садист, мучитель, убийца, который охотился на людей ради развлечения. Мир без него станет чуточку чище. Но легче от этого осознания не становится.

Новая жизнь преподносит мне всё более тяжёлые уроки. Но жалеть я не стану. Не о таком человеке.

Из-за угла особняка показались Виктор, Слава и Фёдор. Судя по всему, они обошли территорию со стороны хозяйственных построек и нейтрализовали людей Тумалина, пока мы разбирались с самим бароном.

Сокольников держал за шиворот какого-то здоровенного мужика со связанными за спиной руками. Слава вёл второго – тот шёл понуро, не поднимая головы. Фёдор замыкал, держа ружьё наготове.

– Всего двое, – доложил Виктор, бросив пленного на землю у крыльца. – Остальные, видимо, разбежались, как только услышали грохот деревьев. Барон был настолько самоуверен, что не держал при себе серьёзной охраны. Видимо, полагался на свои ловушки и винтовку больше, чем на людей. Идиот.

Виктор поднял голову. Увидел тело, висящее в переплетении ветвей на балконе.

– Ты его… – начал он.

– Да, – ответил я.

Сокольников кивнул. Ни удивления, ни осуждения. Просто принял как данность.

Слава тоже промолчал – лишь коротко глянул на балкон, задержал взгляд на секунду и отвёл глаза. Фёдор даже головы не повернул.

Елизавета тем временем вышла из сарая, поддерживая за плечо одного из мужиков. За ней, пошатываясь, появились ещё трое.

Все были избиты, и жестоко избиты. У одного рука висела плетью – похоже, перелом. У другого лицо распухло настолько, что глаза едва открывались. Третий хромал, подволакивая левую ногу. Четвёртый – тот, которого вела Елизавета – выглядел лучше остальных, но и на его лице хватало ссадин и синяков.

– Живы, – сказала Лиза, сдерживая злобу в голосе. – Серьёзных ран, которые угрожали бы жизни, нет, но некоторым из них нужно нормальное лечение и отдых. Я сделала что могла на месте – остановила кровь, зафиксировала перелом. Но этого мало.

– Спасибо, – кивнул я и повернулся к мужикам. – Вы в безопасности. Больше вам ничто не угрожает. Мы отведём вас домой.

Они с благодарностью посмотрели на меня. Однако пока уходить было рано – ещё один вопрос оставался нерешённым.

Архип упоминал подвал, чтобы отвлечь барона. Но судя по тому, как Тумалин отреагировал на эти слова – а он отреагировал так, что едва не нарушил собственный ритуал – в подвале действительно что-то скрывалось. Что-то настолько серьёзное, что одно лишь упоминание об этом лишило барона самообладания.

– Виктор, – позвал я. – Бери Фёдора. Уведите мужиков к опушке, к тому месту, где нас ждёт возница. Мы догоним.

– А ты куда собрался? – Сокольников прищурил единственный глаз. – Всеволод, дело сделано. Люди спасены. Тумалин мёртв. Давай уходить, пока тихо.

– Мы идём в подвал, – сказал я.

– В какой ещё подвал? – напрягся Виктор.

– Который находится под особняком. Там что-то есть. Или кто-то.

Виктор понял намёк и кивнул.

– Фёдор, уводи людей, – скомандовал он и повернулся ко мне: – Я с тобой.

– И я, – тут же сказала Елизавета, передав мужика с переломом Фёдору. – Если там люди, им наверняка понадобится помощь целителя. И вряд ли ты хочешь спорить со мной об этом прямо сейчас, Всеволод.

Не хочу. Если в подвале действительно держали пленников – а я почти уверен, что так оно и есть – состояние их может оказаться куда хуже, чем у мужиков из сарая.

– И я тоже пойду, – тихо добавил Архип. Он уже поднялся с колен, отряхнул штаны. – Я там бывал, барин. Знаю, где вход. Без меня вы будете плутать по этому дому до утра.

Слава ничего не сказал. Просто проверил своё ружьё, пересыпал в ствол свежую порцию травяного пороха, утрамбовал шомполом и встал рядом с Виктором. Говорить что-либо не потребовалось – и так всё понятно.

Фёдор увёл мужиков к опушке. А мы вошли в особняк.

Дом Тумалина изнутри оказался неожиданно пустым. Ни слуг, ни домочадцев. Ни единой живой души. Длинные коридоры с низкими потолками, тусклый свет из узких окон, запах пыли и чего-то кислого, неприятного.

На стенах висели охотничьи трофеи. Десятки голов: олени с ветвистыми рогами, кабаны с торчащими клыками, волки с оскаленными пастями. Чучела птиц – ястребов, сов, даже одного орла.

Впрочем, одно дело – чучела. Совсем другое – то, что я заметил среди трофеев. На дальней стене, в самом тёмном углу коридора, висели не звериные головы, а человеческие маски. Грубо вылепленные из какого-то тёмного материала, они были закреплены на деревянных подставках. У каждой маски было своё выражение. Ужас. Отчаяние. Мольба. Не знаю, из чего они сделаны, и не хочу знать.

– Он жил здесь один? – спросил я, стараясь не смотреть на маски.

– Почти, – ответил Архип. – Слуги приходили из деревни по утрам и уходили до темноты. Никто не оставался здесь на ночь. По ночам из подвала… В общем, по ночам здесь лучше было не находиться.

Архип вёл нас через дом уверенно, не останавливаясь и не плутая. Мимо кухни с закопчённым потолком, мимо большого зала с камином, в котором ещё тлели угли, мимо библиотеки, забитой книгами и охотничьими картами с пометками.

Наконец он остановился у неприметной двери под лестницей – низкой, тёмной, почти незаметной на фоне деревянной обшивки стены.

– Здесь, – сказал он и сглотнул. – Но будьте готовы ко всему, барин.

Я потянул дверь на себя. Заперто. Толстый засов из кованого железа, два замка и ещё что-то, чему я не мог подобрать определение. Какая-то энергия, слабая, но ощутимая, пульсировала в самой древесине двери, не давая ей сдвинуться с места.

– Руническая печать, – подметила Елизавета. Подошла ближе, провела кончиками пальцев по шершавой поверхности. Прищурилась, наклонила голову. – Грубая работа. Но без ключа или нужной формулы не открыть. По крайней мере, обычным способом.

– Ключ был у него, – Архип мотнул головой в сторону балкона. – На шее носил. Никогда не снимал.

– Обойдёмся без ключа, – ответил я.

Положил ладонь на дверь. Она была сделана из старого дуба – и дуб этот откликнулся мне мгновенно, с такой готовностью, что я даже опешил. Ему не нужны были ни мана, ни приказ, ни уговоры. Он хотел открыться. Хотел выпустить тех, кто был заперт за ним. Все эти годы этот кусок дерева, превращённый в дверь, мучился точно так же, как и те, кого он невольно удерживал.

Я попросил его расступиться. И доски раздвинулись с тихим скрипом, словно дуб вздохнул с облегчением. Замки повисли в пустоте, лишившись опоры. Руническая печать треснула и рассыпалась искрами – она была привязана к структуре двери, а не к проёму. Нет двери – нет печати.

Из подвала повеяло сыростью.

Лестница уходила вниз. Узкая, крутая, каменные ступени стёрты до гладкости бесчисленными шагами.

– Я первый, – сказал я.

Мы начали спускаться. Темнота обступила нас со всех сторон, и я сотворил свет, но не огонь, нет. Велел корню, который пробился сквозь щель в стене, вспыхнуть мягким зеленоватым сиянием.

Биолюминесценция – одно из заклятий, которое я освоил совсем недавно и которое оказалось на удивление полезным. Свет слабый, но достаточный, чтобы видеть, куда ставишь ногу.

Подвал оказался куда обширнее, чем я предполагал. Длинный коридор с низким сводчатым потолком тянулся вглубь, и по обеим его сторонам располагались двери. Пять штук. Все – с тяжёлыми железными засовами, наглухо закрытые.

Сперва я услышал скрип. Потом шуршание и плач.

Елизавета за моей спиной резко втянула воздух. Слава тихо выругался сквозь зубы. Виктор промолчал, но я услышал, как скрипнули его зубы.

Я подошёл к первой двери и отодвинул засов. Это была крохотная клетушка без окон, не больше трёх шагов в длину и двух в ширину.

Там сидел человек. Мужчина – вернее, то, что от него осталось. Худой настолько, что рёбра и ключицы проступали сквозь серую, нездоровую кожу. Грязные волосы до плеч свисали космами.

– Мать честная… – выдохнул Виктор. И в его голосе, обычно ровном и сдержанном, прозвучало нечто такое, чего я раньше никогда от него не слышал. Отвращение.

Вторая дверь. Ещё один пленник. Женщина. Свернулась калачиком в углу камеры, обхватив колени руками и спрятав лицо. Именно она плакала. Когда свет упал на неё, она вскрикнула и попыталась вжаться в стену, закрыв голову ладонями. Ей казалось, что пришёл он. Что Тумалин вернулся.

Третья дверь. Там было двое. Мужчина и подросток лет четырнадцати-пятнадцати. Похожи друг на друга, наверняка отец и сын. Оба едва дышали, лежали на соломе бок о бок.

Четвёртая камера оказалась пустой.

Пятая дверь была последняя. За ней сидел мужчина, который отличался от остальных. Был крепче телом, хотя тоже измождён, – видно, что когда-то обладал серьёзной физической силой. У него не было левой ноги ниже колена. Старая рана, давно зажившая, обрубок обмотан грязной тряпкой.

Он сидел у стены, подложив под спину охапку соломы, и смотрел на нас абсолютно спокойным взглядом. Так смотрит человек, который прошёл через такой ад, что ничто в мире больше не способно его удивить или испугать.

– Неужели подмога? – со скепсисом спросил он.

– Да, – коротко ответил я. – Мы вытащим вас и поможем добраться до ближайшего поселения.

– А я уж думал, что смерть с косой на днях встречу, – усмехнулся он. – А нет, поживу ещё!

Елизавета протиснулась мимо меня и бросилась к женщине во второй камере. Та снова вскрикнула.

– Тихо-тихо, – Лиза говорила мягко, как с ребёнком, которого разбудил кошмар. – Мы пришли помочь. Никто больше тебя не тронет. Слышишь меня? Никто.

Женщина затихла. Не потому, что поверила. Просто обессилела. Слёзы продолжали течь по её впалым щекам, но плакать вслух она перестала.

Я приказал всем корням в стенах подвала засветиться. Зеленоватое сияние залило коридор и камеры, вырвав из темноты лица пленников, и от увиденного мне на мгновение стало трудно дышать. Эти люди провели здесь не дни и не недели. Месяцы. Может быть, годы. Тумалин держал их, как коллекционер держит бабочек – наколотых на булавки, живых, но неспособных улететь.

– Сколько вы здесь находитесь? – спросил я мужчину из первой камеры, присев рядом с ним на корточки. Старался говорить ровно, спокойно. Так, чтобы он понял – ему больше нечего бояться.

Он с трудом выдавливал слова:

– Не знаю… Давно… Очень давно, барин… Я уже со счёту… сбился…

– Мы вытащим всех вас, – пообещал я.

Мы начали выводить пленников наверх. Тех, кто мог идти сам, поддерживали под руки. Тех, кто не мог – несли. У этих людей не было сил даже на разговоры, поэтому мы их не расспрашивали. Этим лучше заняться потом.

Мужчина из первой камеры оказался настолько слаб, что Виктору пришлось практически тащить его по ступеням. Женщину Елизавета вела бережно, обняв за плечи и не переставая тихо говорить что-то успокаивающее.

Слава нёс подростка на руках – тот обхватил его за шею и не отпускал, вцепившись, как утопающий в спасательный круг. Отец мальчишки ковылял следом, придерживаясь за стену.

Человек из пятой камеры – тот, одноногий – передвигался сам. Медленно, опираясь на стену и подпрыгивая на единственной ноге, но сам. Помощь он не принял. Молча отвёл руку Архипа, когда тот попытался его поддержать, и выбрался по лестнице без посторонней помощи.

Наверху, в коридоре особняка, пленники зажмурились от дневного света, пробивающегося сквозь окна. Некоторые из них, должно быть, не видели солнца очень, очень давно.

Мы вывели их во двор. И тут одноногий остановился. Поднял голову и посмотрел на балкон. На тело Тумалина, висящее в переплетении ветвей.

Потом повернулся ко мне. Лицо его не выражало ничего – ни радости, ни облегчения, ни ненависти.

– Зря вы это сделали, – хмыкнул он. – Тумалин хоть и был куском говна, но теперь на его место придёт кое-кто похуже.

Не говоря о том, что граф Бойков явно не обрадуется, когда узнает, что один его вассал прикончил другого.