Друид. Том 7. В толще воды

Глава 4

Спать я в ту ночь так и не лёг. Шкатулка стояла на середине стола, крышка её была откинута, и листок лежал на бархате в круге света от лампы. Роса на нём успела собраться заново, пока я ходил за инструментом, и самая крупная капля уже висела на нижней прожилке, готовая сорваться.

В прошлой жизни у меня было железное правило для любой непонятной ситуации: прежде чем строить гипотезы, разложи задачу на переменные и проверь каждую по отдельности. Правило это спасало меня на переговорах, в судах и однажды на таможне, и я не видел причин, по которым оно должно было отказать в кабинете с волшебным листком.

Переменная первая: вода могла скопиться на предмете из воздуха, как конденсат.

Я вынул из ящика стопку чистой писчей бумаги, отделил один лист и положил его на стол рядом со шкатулкой. Затем перенёс листок из шкатулки на бумагу, черенком к себе, и засёк время по каминным часам.

Через четверть часа на бумаге проступили два тёмных пятна, оба под резной пластиной, и края их продолжали расползаться у меня на глазах. Воздух в кабинете стоял сухой, печь топили с вечера, и стекло лампы оставалось чистым без единой мутной плёнки. Влага шла из самой вещи, и первая переменная отпала.

Вторая выглядела серьёзнее: предмет мог отдавать воду, которую набрал раньше.

Я промокнул листок полотняной тряпицей насухо, до последней прожилки, и отнёс его на аптечные весы, которые использовал, когда отмерял травы на продажу. Гирьки у меня были выверенные, и я записал вес в столбик на том же подмоченном листе бумаги.

Затем сел в кресло и стал ждать.

Ожидание я скоротал тем, что позвал деда.

Сначала окликнул его по имени, как и всегда, когда мне требовались его желчь и память. Кабинет ответил лишь потрескиванием углей в печи.

Тогда я позвал его так, как учил он сам – через родовую кровь, мысленно обращаясь к духу. На такой зов Валерьян являлся из любого угла имения, ворча и путаясь в призрачной бороде.

Половицы в коридоре скрипнули разок и снова умолкли.

– Дед, – сказал я вслух в пустой кабинет. – Ты выбрал самое подходящее время для обид. Или же с тобой что-то случилось?

Никто мне не ответил, и тогда я откинулся в кресле и прислушался к другому своему постояльцу, к тому, кто жил глубже и о ком дед высказывался неизменно скверно. Вельский молчал.

Часы отбили два пополуночи, и я вернулся к весам.

Листок снова покрылся росой. Мелкие капли облепили всю резную поверхность, от черенка до кончика – ровно такие же, какими застал их в первый раз. Я перенёс его на чашу весов, уравновесил и сверил со столбиком.

Вес сошёлся в точности, до последней доли золотника.

Я записал цифру второй раз, ниже первой, и долго смотрел на две одинаковые строки. Предмет отдавал воду, но его вес оставался прежним. Коряга, отдав влагу, становится легче, и мокрое сукно становится легче, и любая вещь этого мира, расставаясь с водой, платит за это весом.

Мой же листок платить за воду не желал совсем.

– Ты не мокнешь, – сказал я ему. – Ты истекаешь.

Родник тоже отдаёт воду и не мелеет, потому что вода идёт сквозь него из глубины. Только у родника есть жила, которая его питает, а у деревянной пластины в запертой шкатулке, в сухом кабинете, за две версты от ближайшей воды никакой жилы быть не могло.

На полке у окна завозились, и по столу пробежала знакомая тень.

– Эй, третий час ночи, – Пушок уселся на край столешницы и укрыл лапы хвостом. – Приличные люди спят. Неприличные тоже спят. Бодрствуешь только ты и твой гербарий.

– Взгляни, – предложил я и подвинул к нему бумагу со столбиком цифр.

– Восхитительно. Две одинаковые цифры. Ради этого стоило будить белку?

– Ты сам проснулся.

Пушок перегнулся через чашу весов и обнюхал листок, не касаясь его. Усы его взъерошились, и он отступил на шаг, что для наглого предшественника было поступком почти неслыханным.

– Убери это от меня, и я, пожалуй, соглашусь, что ночь ты потратил с пользой.

Убирать шкатулку подальше я пока что не стал. Вместо этого взял листок за черенок и медленно повернул его в свете лампы, следя за самой крупной каплей. Она поползла по прожилке, добралась до развилки и свернула к черенку. Я повернул листок кончиком вниз, и капля, которой полагалось теперь скатиться к кончику, помедлила, качнулась и двинулась вверх по прожилке против всякого тяготения, всё к тому же черенку.

Я проделал это ещё четырежды во всех положениях, какие смог придумать. Капли всякий раз собирались у черенка, куда бы ни поворачивал пластину, и с черенка уходили в бархат, если я возвращал листок в шкатулку.

Вода в мёртвой вещи знала своё направление.

Но поможет ли мне это как-то решить загадку? Тот ещё вопрос.

Я положил листок на бархат, закрыл крышку и убрал шкатулку в потайное отделение стола.

– Разумно, – одобрил Пушок, провожая шкатулку взглядом. – А теперь иди спать. У тебя глаза как у Валерьяна, только тот хоть покойник, ему положено.

– Дед не отзывается до сих пор, – я перевёл взгляд к окну. Там ничего не менялось.

– Знаю. Я его тоже искал. По всем углам, по всем его любимым местам, даже в винном погребе, где он любит вздыхать над пустыми бочками. Его нет в доме, точно тебе говорю.

На этом ночь для меня закончилась, потому что заснуть после всех этих открытий я уже не пытался. Провёл оставшееся время за чтением, благо библиотека у деда хранила ещё много книжных тайн.

За окнами едва посерело, когда я вышел из дома и зашагал к лесу.

Шёл я один. После разговора с Тихой мне меньше всего хотелось приводить к воде людей с железом. Духи и в спокойные времена не жаловали ни стали, ни пороха, а у воды сейчас всё было иначе — спокойствием там и не пахло

К тому же это не мои лесные духи, которые покорно подчиняются. У воды есть своя воля.

Широкий ручей у излучины встретил меня высокой водой. За осень он раздался едва ли не вдвое против летнего, подтопил корни ближних ив и завёл себе у дальнего берега настоящую заводь, тихую и тёмную. Вода на моих землях жила по своему порядку, и осенью порядок этот всегда шёл в её пользу.

Мавки жили здесь всегда, сколько я себя помнил хозяином. Они выходили на общий совет вместе с лесавками и лешими, кружили над этой водой в ночи во время важных решений и держались при мне без страха.

Расчёт мой строился на одной строке из трактатов Валерьяна, которую я вычитал ещё в первую свою зиму. Дед писал, что у духов одного корня память бывает общей, как общими бывают у деревьев рощи подземные воды. Лесавка с восточной опушки знает, что стряслось у лесавок на западной, раньше любого гонца. Если это верно для лесного народа, то могло оказаться верным и для водяного, и тогда мои мавки слышали своих речных сестёр до самого конца.

Я опустился на корточки у кромки, опустил ладонь в воду и позвал. Они поднялись почти сразу.

Встали у дальнего берега, под сенью подтопленных ив, и остались там, в тени, серыми размытыми пятнами под самой поверхностью. Ни одна из них не подошла к моей руке.

– Я не с бедой, – сказал вслух и через землю одновременно. – А с вопросом. Ваши сёстры на реке. Те, что жили в большом русле за деревней. Вы слышали их?

Дрожь в воде под ладонью заметно усилилась. Стайка у дальнего берега сжалась плотнее, и по заводи ко мне пошла рябь, мелкая и частая, какой ветер не делает.

А потом вода всё же ответила мне.

Ответ пришёл без слов, потому что слов у мавок отродясь не водилось. Вода под моей ладонью показала образ рваными обрывками.

Я увидел большое русло сверху, изнутри толщи, глазами тех, кто в этой толще жил. Длинные пальцы без ногтей входили в ил дна, вынимали оттуда серебристое и живое и подносили к тому месту, где у взявшего полагалось быть лицу. Взятое серебристое тускнело на весу, истончалось и оседало вниз уже пустой оболочкой.

Картинка размылась по краям, и ручей показал мне другую.

Берег в тумане, глинистый и высокий, и на берегу стоит силуэт. Большой, выше человека, серый, и там, где у всякого стоящего есть лицо, у этого не было ничего, одна гладкая муть. Силуэт шагнул с берега в воду, и я ждал всплеска, но его не случилось. Ноги его растворялись во тьме, потом пояс, потом плечи, и последней растаяла гладкая муть на месте лица. Река приняла его целиком и даже кругов не пустила.

На этом месте показ оборвался.

Стайка у дальнего берега разбежалась в стороны и ушла на глубину вся разом, заводь опустела у меня на глазах. Я звал снова, обещал защиту и тепло, но зов мой бился уже в пустую гладь.

Я поднялся с корточек и долго стоял над водой.

Мой водяной народец шарахнулся от видений. Они видели, как гибнет их род, вычерпанный со дна собственного дома, и видели того, кто умеет становиться водой. Свидетели с реки донесли эту память сюда.

Владимир растворялся в воде у меня на глазах, в собственной моей купальне, и делал это в точности так, как делал силуэт на глинистом берегу. Только пожирающая духов тварь тоже была без лица, и на его месте у неё было такое же ровное гладкое место.

Обратной дорогой я сделал крюк в три версты и вышел к ручью. Тишь лежала на прежнем месте, головой против воды. За ночь она не сдвинулась ни на пядь. Мою змею окатывало осенним холодом, от которого всякая её сестрица давно ушла бы под камни до весны, а она лежала, приподняв голову над струёй, и золотые полосы на её боках пульсировали медленно и ровно.

Я присел рядом и положил руку на прохладную чешую. Тишь повела головой и посмотрела на меня своими немигающими глазами.

К обеду я вернулся в имение, оставив василиска, а после в моём кабинете собрались несколько человек.

Виктор сел у окна, по своей всегдашней привычке держать в поле зрения двор. Кстати, брат его сейчас находился на бывших Тумалинских землях, чтобы хоть кто-то там за деревнями и хозяйством присматривал.

Слава занял стул у двери и первым делом покосился на графин с водой на столе, и по этому взгляду я понял, что слухи о реке дошли и до него в подробностях.

Ходить кругами я в этот раз не стал.

– Завтра на рассвете я иду к Истоку, – сказал я. – Виктор и Слава, вы идёте со мной.

Какое-то время в кабинете было слышно только потрескивание печи.

– Вы двое дорогу знаете. Оба ходили, оба видели Исток и подходы. Мне нужны глаза, которым не надо объяснять, где там что стоит, и руки, которые не начнут палить в каждую лужу. Всё остальное придётся решать магией. Моей.

– А ты знаешь как? – спросил Виктор. Он всегда первым спрашивал о главном.

Я мог соврать, и с любым другим составом, пожалуй, так бы и сделал. Этим двоим врать было без толку, они оба видели меня в делах, где враньё стоит жизни.

– Нет, – сказал я. – Пока не знаю. Но знаю, чем это брать нельзя, и список этот длинный. Огнём воду не возьмёшь, деревом не возьмёшь, земля её только запрудит. Тварь боится просохнуть, это мы выяснили, и это единственная её слабость, которая нам известна. Остальное придётся понимать на месте.

Виктор кивнул. Слава выслушал всё это и поскрёб бороду. А затем сказал:

– Мне, барин, из всех твоих слов одно понравилось: что тварь сохнет. Сухость я обеспечить сумею. Возьму соли мешок, песку сухого в торбах, бересты для огня. И фляги. Пить из ручьёв по дороге, я так понимаю, нам теперь не резон.

– Правильно понимаешь. Воду берём отсюда, из колодца. К ручьям ближе трёх шагов не подходить, на камни через воду не прыгать, руки в струю не совать, хоть бы там золото лежало. Тишь стоит на ручье в трёх верстах к северу, мимо неё пойдём, она наша первая застава.

– А если оно уже там? – тихо спросил Слава. – У ущелья.

– Тогда тем более идти надо быстро.

Мы склонились над картой втроём, и следующие полчаса ушли на планирование маршрута. Виктор вёл пальцем по старой дороге, через малинник и вдоль сухого русла, на котором палец его остановился.

– Вот здесь думать надо, – сказал Виктор. – Русло сухое, да. Летом было сухое. А по такой осени, сам говоришь, вода у тебя гуляет где хочет. Придём – а там поток.

– Тогда обойдём поверху, через ельник, но потеряем час. Закладывай это время сразу, – поддержал его Слава.

– И выходим утром затемно, к ущелью дойдём к полудню, а если лес подсобит – и раньше.

– Подсобит, – сказал я. – Уж это я ему объясню.

В эту минуту в дверь кабинета постучали.

– Войдите.

Лиза вошла и остановилась у самого порога. Поверх платья на ней был рабочий передник с пятнами от отваров, из чего следовало, что шла она сюда прямиком из лечебницы, не заходя к себе. Взгляд её обежал собравшихся и вернулся ко мне.

– Всеволод, мне нужно переговорить с тобой минуты две. Наедине.

Охотники вышли. Дверь закрылась, мы остались вдвоём, и только тогда я разглядел её лицо как следует.

Держалась она ровно, руки её были спокойны. Выдавала её одна морщинка поперёк лба, которая появлялась только перед самыми тяжёлыми пациентами.

– Говори.

– Воды перестали работать, Сева.

Она произнесла это тихо и очень отчётливо, точно диагноз.

– Сегодня я прогнала замеры по всем купелям. По полной методике, как мы с тобой заводили с самого начала. Пульс, дыхание, тонус, отклик на пробу до погружения и после. Восемь пациентов, все разные, от лёгких до тяжёлых. У всех восьми одно и то же. Что до купели, что после купели – никакой разницы. Вода их греет, моет и больше ничего не делает.

Я стоял и слушал, и внутри у меня с сухим щелчком становились на место части, которые сам же и продумал ещё летом.

– Егор Клюев, – сказал я.

– Да, – она сжала губы, и морщинка на лбу стала глубже. – Он отзывался на купель вполовину слабее любого моего пациента, и я списала это на его состояние. Из него пили жизнь, я решила, что дело в нём, что взять воде не за что. А дело было в самой воде. И я потеряла сутки.

– По одному больному такой вывод не делается, ты сама меня этому учила.

Я отошёл к окну, чтобы собраться с мыслями. Цепочку эту я выстроил ещё месяц назад, вслух, при Лизе. Все источники моей земли связаны в одну сеть, вода в ключах разбавленная, в самом сердце крепкая, и сердце питает жилы, как и положено сердцу. Если в жилах пусто, причина не в них.

– Купели питаются от ручьёв и малых ключей, – сказал я, не оборачиваясь. – В них попадает разбавленная вода Истока. По крайней мере попадала. Значит, у нашего Истока уже завелась пиявка, и пьёт она из самого сердца. Так что до нас ничего не доходит.

Лиза молчала. Хотя мне показалось, что это ей дорогого стоило.

– Слушай внимательно, времени мало. Выход переносится. Мы уходим сегодня, до темноты, втроём, Виктор и Слава со мной. Пациентов с этого часа в купели не сажать, объявишь профилактику, чистку, что угодно. Вода им больше не помощник. Тяжёлых она вдобавок обманет, они станут ждать облегчения, которого не будет. Переводи всех на отвары и на свои руки. Варваре скажешь усилить сборы, Вениамину дашь тяжёлых. Справишься?

– Справлюсь, – сказала она сразу. Потом девушка всё же шагнула ко мне, и голос её стал тише. – Прежде чем ты уйдёшь, я должна сказать кое-что ещё. Личное. Я долго выбирала время, и удобного, как выяснилось, так и не представилось.

– Говори.

Глава 5

– Ты помнишь, что я слышу… – начала Лиза. – Пульс там, где ему быть не положено. В мёртвом металле, например.

– Помню. Неужто услышала то, что прячется в браслете на твоей руке?

У меня были кое-какие догадки, но наверняка сказать могла только Лиза.

– Услышала и его. Но сейчас не об этом. Слушай дальше и не перебивай, иначе я собьюсь. После дома Штерна мой слух стал другим. Раньше металл говорил со мной только вблизи, с расстояния вытянутой руки. Теперь я слышу через комнату. Через стену, если ночь тихая. Я решила, что это пройдёт, что это последствие того, как он через меня мерил и лил свои годы.

Она перевела дыхание, и голос её стал ровнее, а такое я за ней знал только в самых скверных случаях.

– Которую ночь подряд я слышу удары из твоего кабинета, Сева. Начались они после того, как Владимир растворился в купели, до этого ты нашёл что-то в лесу. Удары ровные, редкие, вдвое реже спокойного человеческого сердца, так бьётся пульс у спящего глубоким сном. Первую ночь я обошла весь дом со свечой и пересчитала всё железо, от каминных щипцов до дверных петель. Вторую ночь я мерила собственный пульс каждые полчаса и записывала, потому что решила, что слышу себя и схожу с ума. Записи у меня с собой, можешь проверить, рука у меня не дрожала. А сегодня умерла вода, и я поняла, что молчать о странном больше не вправе. У тебя в столе лежит что-то живое, и оно спит.

– Спит в заточении? – спросил я.

Лиза наклонила голову набок, прислушиваясь, и глаза её на несколько секунд ушли в ту сосредоточенную пустоту, с какой она слушала грудную клетку тяжёлого больного.

– Звук глухой, – сказала она наконец. – Так слышится пульс через толстую повязку. Между ним и мной лежит плотная преграда, не одна стенка ящика, что-то большее. Похоже, что да. Спит. И заперт. И вот ещё что, раз уж ты спросил именно так. Спящий не просыпается. За три ночи ритм не дрогнул ни разу, ни на один удар. Живое так не умеет, Сева. Оно должно ворочаться, сбиваться, видеть сны. Так спит только тот, кого уложили.

Слово легло точно, и я запомнил его: уложили. Штерн умел укладывать живое вне времени, я видел его кладовую своими глазами, и человек из его подвала проспал взаперти годы, не постарев ни на день. Теперь у меня в столе лежала деревянная пластина, в которой что-то или кто-то спал ровным сном, и найден он был в дупле на моей земле, в шкатулке с клеймом моего рода.

Решение, принятое час назад, я переосмыслил, и на этот раз оно оказалось неверным. Теперь выходило, что я запер в столе спящего, о котором не знаю ровным счётом ничего, кроме того, что вода в нём помнит какую-то свою дорогу. Оставить такое за спиной, в доме, полном моих людей, и уйти на несколько дней туда, где меня не дозовёшься, было бы худшим из возможных раскладов. Если этому вздумается проснуться, встретить его здесь будет попросту некому.

– Принял, – сказал я. – Ты сделала всё правильно, и записи твои я посмотрю по возвращении, хотя руке твоей верю и без них. Теперь слушай, план меняется. Шкатулку забираю с собой, сегодня же.

Лиза выпрямилась, и морщинка у неё на лбу стала глубже.

– Ты понесёшь спящего, о котором ничего не знаешь, к сердцу собственной земли.

– Я не оставлю его в доме, где спишь ты и лежат пациенты, пока хозяин ходит по дальним ущельям. Из двух рисков я забираю с собой тот, который будет у меня перед глазами.