Бледная звезда при дворе Валуа

Перед представлением невесты Франциск счёл нужным предупредить гостя:

– Очарование разговора моей свояченицы в значительной степени искупает недостаток красоты.

Затем принца отвели в покои Луизы Савойской, которая его тоже «ожидала стоя». Там же находились Маргарита Наваррская и Рене, которую мать короля позволила принцу поцеловать. Внешность принцессы, как видно из письма Эрколе отцу, стала для него горьким потрясением:

– Мадам Рене не красавица, даже если у неё есть другие достоинства.

– Дон Эрколе предпочёл бы, чтобы у принцессы была фигура получше, – в свою очередь, уточнил феррарский посол.

Действительно, рядом с высоким плотным принцем Рене казалась карлицей. Впрочем, она тоже была не в восторге от Эрколе.

– Хотя все говорят, что мой жених красив, мне он нисколько не нравится! – заявила принцесса своей подруге.

– Я согласна с вами, мадам! – поддержала её Анна де Партене. – Главное качество в мужчине, как и в женщине, это добродетель. А мать принца, говорят, была распутной женщиной!

– Но что же мне делать? – Рене заломила руки. – Ведь я не могу пойти против воли короля! А Италия так далеко: я погибну там без родных и друзей!

– Ты хочешь поехать со мной в Феррару, Анна? – вдруг спросила принцесса.

Её подруга на мгновение смутилась.

– Простите, мадам, но я очень люблю свою семью. Вот если бы моя матушка и сёстры могли бы поехать со мной!

Тем временем Эрколе, как видно из его писем, был тоже полон смущения и беспокойства. В первую очередь его обескуражило сообщение Франциска I, что в приданое за своей свояченицей он не может дать наличными больше 50 000 экю, в то время как по брачному контракту Рене было обещано приданое в размере 250 000. Кроме того, ходили слухи, что король пригласил принца во Францию не для брака, а для того, чтобы получить ценного заложника с целью давления на герцога Феррары. К счастью, Франциск I развеял все опасения Эрколе 28 мая, когда заявил перед его помолвкой:

– Таким образом, я желаю на самом деле показать и донести до ваших врагов в Италии, что хочу иметь в вашем лице родственника и брата.

Однако во время помолвки, состоявшейся на помосте в Большом зале дворца, Рене, по словам очевидца, вела себя «с видимым огорчением».

– Хотите ли вы этого принца себе в мужья? – спросил у неё кардинал Дюпре, канцлер Франции.

– Да, – после паузы нехотя ответила принцесса.

Но прежде, чем дать своё согласие на брак, она твёрдо заявила зятю:

– Госпожа де Субиз и её дочери поедут со мной!

Затем король пригласил Эрколе поохотиться с ним в Фонтенбло. Кроме охоты, принц вместе со всем двором принял участие в простонародных гуляниях с зажжёнными кострами по случаю Дня святого Иоанна. И, наконец, Франциск I лично посвятил его в рыцари Ордена Святого Михаила.

В честь жениха и невесты придворный поэт Клеман Маро сочинил «Свадебную песнь»:

И кто же этот герцог, чьё волшебно появление –

Его увидеть все сочли за счастье!

Богат и знатен, пышно облаченье –

Да из Феррары отпрыск сей блестящий…

В расцвете сил, потупив взор горящий,

Намерен в брак вступить с Рене, принцессой нашей –

Голубка счастлива: ведь мужественней, краше

Нет жениха – какая пара!

Как известно, поэт изрядно преувеличил: во время своей свадьбы, которая была отпразднована 28 июня 1528 года в Париже, Рене опять лила слёзы (вообще, она легко плакала). Церемония бракосочетания принцессы состоялась в церкви Сент-Шапель-дю-Пале в присутствии королевской семьи, вельмож королевства, «украшающих триумф», и итальянских дворян из свиты Эрколе. К алтарю Рене отвёл Франциск I, а обручальное кольцо на палец надел папский нунций. В этот день из внешности девушки постарались извлечь максимум: её великолепные волосы свободно ниспадали на плечи, а малиновое бархатное платье с горностаем буквально сверкало от усыпавших его драгоценностей и вместе со шляпкой подчёркивало белизну её лица и шеи.

– Наш король мог бы найти для мадам Рене лучшую партию! – таков был единодушный вердикт придворных.

– Те, кто разбирается в государственных делах и кто был в то время, знают, – писал современник, – почему в её руке было отказано такому количеству великих князей и дворян, которые просили её…

Бретонцы, присутствовавшие на свадьбе, в большей степени, чем другие, оценили масштаб события: своим браком Рене отказалась от всех своих прав на наследство по материнской и отцовской линии.

После венчания и мессы состоялся банкет в зале Святого Людовика в Луврском дворце. В одном конце зала возвышался помост, где сидели новобрачные в окружении короля, его матери и других именитых личностей. Ниже размещались ещё столы, где расположились остальные гости. По знаку главного мажордома с тростью, украшенной золотом, и его помощников под звуки труб слуги разносили блюда. В другом конце зала на ещё одном помосте играли музыканты. Пиршество длилось три часа и обошлось казне в 3618 ливров и 18 су. Когда с обедом было покончено, начались танцы. Первый танец исполнила Рене с королём Наваррским, второй – семилетняя Мадлен Валуа, старшая дочь короля, с новобрачным, Эрколе д’Эсте, а третий – Маргарита Наваррская с братом, Франциском I. Танцы продлились до поздней ночи и прерывались лишь на ужин и отдых для дам. Посол Феррары доложил своему господину, что после полуночи Луиза Савойская и Маргарита Наваррская уложили новобрачных в постель.

Герцог Альфонсо выразил удовлетворение браком своего сына, подарив невестке драгоценности стоимостью на 100 000 золотых экю, несмотря на истощённую казну. Будучи вдовцом, он также выписал из Мантуи свою сестру Изабеллу д’Эсте, чтобы та приняла новобрачную и помогла организовать празднества в честь неё. Это поручение как нельзя лучше подходило маркизе Мантуанской, одной из самых образованных женщин своего времени, законодательнице моды и страстной собирательнице произведений искусства, по праву заслужившей своё прозвище «Примадонна Ренессанса», которое дали ей позже её биографы.

Однако в Ферраре свирепствовала чума, поэтому молодожёны не спешили покидать Париж после свадьбы. Медовый месяц они провели в Сен-Жермен-ан-Ле, и, посол 8 июля написал Альфонсо I: «Достопочтенный сеньор дон Эрколе каждую ночь спит с графиней (Шартрской), мадам, своей женой, что нравится всем и вызывает самые лучшие отклики».

Именно тогда король снова поднял вопрос о 50 000 экю. В течение июня он возвёл графство Шартр в ранг герцогства с ежегодным доходом в 12 000 золотых экю. Затем в июле вручил Рене дарственный акт на герцогство Шартрское, к которому присоединил графство Жизор и сеньорию Монтаржи в обмен на её отказ от Бретани. В документе он напомнил, что, согласно брачному контракту, обязался дать Рене в приданое 250 000 экю, но, «в связи с расходами и делами», может только предоставить «нашему зятю и невестке сумму в размере 50 000 экю», остальное же они должны были получить в качестве годовой ренты с полученных владений. В свою очередь, разочарованный Эрколе решил напомнить Франциску I о 91 354 экю, которые тот взял в долг у его отца перед битвой при Павии. В результате королю пришлось ещё прибавить к приданому Рене виконтства Кан, Фалез и Байе.

Последующие празднества продолжались до тех пор, пока жениху и, особенно, невесте, всю свою жизнь страдавшей от постоянных головных болей (мигрень), не стало плохо от переедания и недосыпа. По словам хрониста, «они развлекались там всё лето», и только 20 сентября 1528 года после череды охотничьих вечеринок и балов в Фонтенбло и Сен-Жермене молодожёны отправились в Италию.

Благосклонность Франциска I к феррарскому принцу породила в связи с этим массу противоречивых слухов:

– Говорят, король собирается сделать его герцогом Милана!

– Нет, его святейшеству придётся отказаться в пользу принца от Пармы и Пьяченцы.

– А я слышал, что сын герцога Феррары создаст собственное королевство в Верхней Италии.

В число французов, сопровождавших Рене в Феррару, вошли старшая и средняя дочери дамы де Субиз. Однако сама Мишель не успела уладить все свои дела и присоединилась с сыном к принцессе позже. На покрытие дорожных расходов Франциск I выделил ей 2 450 турских ливров и, кроме того, подарил ещё 10 000 в знак признания её заслуг перед покойными королевами Анной и Клод и принцессой Рене. Король также пообещал ей пенсию в размере 1200 турских ливров и пособие на летнюю и зимнюю одежду. Его неслыханная щедрость объяснялась очень просто: баронесса должна была стать его агентом при феррарском дворе.

Проводив молодожёнов до ворот Парижа, Франциск I торжественно вверил свою свояченицу заботам её мужа:

– Не забывайте, что ваша супруга – дочь Франции. Поэтому обращайтесь с ней соответственно!

На что Эрколе, усмехнувшись, самоуверенно ответил:

– Поверьте, ваше величество, у меня не возникнет трудностей как в том, чтобы понравиться даме, так и в том, чтобы управлять ею!

Что же касается его маленькой жены, то, опустив глаза, она упрямо сжала губы.

Хотя эпидемия ещё не прекратилась, 3 ноября 1528 года Эрколе и Рене прибыли в Реджо, а 12 ноября совершили свой триумфальный въезд в Модену. Альфонсо I вместе с высшей знатью встретил своего сына и невестку на полпути между Реджо и Берсильо. Верхом на красивой лошади под балдахином Рене приблизилась к воротам Святого Августина, где её приветствовали духовенство и жители города. Затем она направилась к собору, причём Эрколе ехал впереди неё, герцог – по правую руку, а Ипполито, архиепископ Миланский (брат её мужа), по левую. В Модене в тот же день брак Рене, как говорит хронист, «отпраздновали с большой помпой, чтобы позже нельзя было его оспорить под предлогом того, что он был заключён за границей». Целью десятидневных торжеств, проведённых в обстановке «великой радости и празднества», было подчеркнуть права Альфонсо I на Модену и союз с Францией.

В это время герцог узнал, что флорентийцы предложили его старшему сыну пост генерал-капитана республики. Однако Эрколе, не унаследовавший военного гения своего отца, хотя и принял эту должность, но не был склонен променять свадебные торжества на тяготы лагеря и поле битвы. Затем новобрачные отправились в Феррару, столицу герцогства, которая считалась вторым, после Флоренции, культурным центром в Италии. Три герцогских эдикта от 17, 24 и 28 ноября предписывали всем лицам, бежавшим из города от чумы, вернуться в свои дома и снять траурные одежды. Рынки снова должны были стать местом сборища покупателей и продавцов, проповедникам было предписано занять свои кафедры, а профессорам вернуться в университет. В день въезда принца и принцессы лавки приказали закрыть, жителям – одеться в самые яркие наряды и приехать, по возможности верхом, на берег реки По, чтобы дождаться герцогской баржи и оказать Рене почётный приём.

В полночь 30 ноября кортеж молодожёнов прибыл в прекрасный летний дворец Бельведер, расположенный за городскими стенами на острове посредине реки По. К этому времени, к радости Рене, к ней уже присоединилась дама де Субиз со своим сыном. На следующий день принцесса на великолепном буцентавре (судне) появилась у ворот Феррары в сопровождении послов Франции, Венеции и Флоренции, придворных дам и восьмидесяти благородных пажей. Оставив своё судно у порта Святого Павла, где её встретили кардинал Ипполито д’Эсте, послы Франции, Венеции и Мантуи, а также духовенство и врачи Феррары, она взошла на алые носилки с золотым балдахином и таким образом въехала в столицу герцогства. Восемнадцатилетнюю Рене снова приветствовали стрельбой из многочисленных артиллерийских орудий с берегов реки и бастионов замка и более мелодичными звуками колоколов городских церквей. Затем она проследовала по большой Страде (главной улице), украшенной красными, зелёными и белыми шпалерами. За принцессей ехала верхом на лошади дама де Субиз и четырнадцать фрейлин в каретах, а также двигались её пажи в малиновых одеждах и в розовых шляпках, украшенных белыми перьями, и с красными посохами в руках, в то время как дворяне, духовенство и врачи Феррары шли впереди неё. Войдя в кафедральный собор (Дуомо), Рене получила торжественное благословение епископа Коммаккьо и ей были вручены ключи от города в серебряной вазе. Затем процессия прошла от собора до замка Эстенси, который по такому случаю был богато украшен коврами и тканями.

У подножия большой мраморной лестницы герцогской резиденции Рене ожидала маркиза Изабелла д’Эсте. Она взяла невестку за руку и повела в зал Гранде, увешанный бесценными золотыми и шёлковыми шпалерами. Здесь послы преподнесли принцессе подарки в виде рулонов парчи, бархата и дамаска, а знатные горожане принесли мясо быков и телят, сыры и каплунов. На ней было подвенечное платье из золотой парчи, ожерелье из огромных жемчужин и золотая корона на голове, что, по мнению Луиджи Гонзага, мантуанского посла, было неуместно: «Ведь молодая, в конце концов, не королева, а всего лишь дочь короля!»

Но ни Рене, ни те, кто её принимал, не были преисполнены радости. Последней герцогиней, которую приветствовали феррарцы, была Лукреция Борджиа с её милым лицом и грациозной осанкой, поэтому «уродливая и горбатая» француженка неприятно поразила толпу, так же, как раньше своего будущего мужа. В то же время Рене с первого взгляда почувствовала неприязнь к Ферраре, где из-за нездоровых туманов с реки По климат постоянно подвергался перепадам температур.

– Здесь лягушки квакают всю ночь, а вороны каркают весь день! – жаловалась Анна де Партене.

– Это настоящий рассадник блох! – соглашалась с ней мать.

По их мнению, Эстенсе, в отличие от ренессансного дворца в Блуа, был похож на мрачную средневековую крепость. Кроме того, внутри многие покои замка были в плачевном состоянии, так как дом Эсте постоянно испытывал нехватку денег и имел привычку не ремонтировать помещения до тех пор, пока не приходилось перестраивать их заново.

В течение недели после официального въезда принцессы в герцогском театре была показана серия комедий Ариосто, и младший сын Альфонсо I, Франческо д’Эсте, двенадцатилетний мальчик, сам прочитал пролог. После этого Изабелла д’Эсте вернулась в Мантую, чтобы провести Рождество со своими сыновьями, но в начале января снова посетила Феррару, дабы присутствовать на Двенадцатой ночи и карнавальных празднествах, которые были необычайно пышными.

Но поскольку все развлечения, организованные для приёма Рене, были на итальянском языке, они быстро наскучили принцессе. Не зная языка своего мужа, она отказалась прилагать какие-либо усилия, чтобы выучить его, и поспешила замкнуться в своём узком круге приближённых. В отличие от уже сложившейся в Ферраре ещё в XV веке «политики великолепия», Рене стремилась создать собственный гуманистический двор, отличавшийся интеллектуальным равенством мужчин и женщин. Примером ей служило окружение королевы Наваррской, с которой она постоянно поддерживала переписку, обмениваясь мнениями о сложившейся политической ситуации. Конечно, подобное своенравное поведение принцессы не нравилось её мужу и феррарским родственникам.

Единственная из семьи Эсте, кто разглядел за некрасивой внешностью Рене глубокий интеллект и изысканные литературные вкусы, была маркиза Мантуанская. К тому же, Изабелла умела говорить по-французски и в трудностях, с которыми молодой принцессе пришлось столкнуться из-за предубеждений итальянских придворных, оказалась её самым мудрым и верным другом. Вероятно, это под её влиянием вскоре после своего приезда Рене заказала несколько платьев, скроенных по итальянской моде. Но позже вернулась к своему прежнему французскому стилю одежды, который находила «более святым и приличным». Все годы своего замужества принцесса тосковала по «милой Франции».

Изначально для герцога Альфонсо I брак его старшего сына стал несомненным дипломатическим и династическим успехом. За ежемесячные выплаты в 6000 экю на протяжении полугода и предоставление в армию короля за свой счёт ста конных латников герцог получал от Франциска I защиту своих владений. Также Альфонсо были обещаны Котиньола и возвращение его дворцов в Венеции и во Флоренции. Поэтому, когда в начале 1529 года Рене тяжело заболела, это вызвало беспокойство её мужа, чуть ли не каждый день отсылавшего отчёты о течении её болезни во Францию. А после своего выздоровления принцесса получила письмо с поздравлениями от Маргариты Наваррской: «Мадам, моя сестра, из-за спешки этого курьера я удержусь от долгого послания, потому что благодаря ему вы узнаете, какую великую радость испытали король и мадам (Луиза Савойская) из-за той великой милости, которую наш Господь оказал вам и всем вашим друзьям, когда вернул вас тем, кто вас уже оплакивал…»