Лучшая принцесса своего времени

Путешествие королевы

На следующее утро настроение Елизаветы улучшилось после прибытия курьера, доставившего ей поэтические прощальные послания от Екатерины Медичи и Марии Стюарт. Молодая королева пролила много слёз, читая эти дары любви, посланные её матерью и подругой детства. В частности, в послании Марии Стюарт были такие остроумные строки:

Слёзы причиняют боль человеку счастливому и здоровому,

но больному они служат хлебом насущным:

потому что плач, по крайней мере, не приносит боли.

В стихотворении же Екатерины говорилось, что после отъезда дочери, изнемогая от горьких слёз, она легла в постель в надежде найти покой:

Но ко мне явился Амур и гневно сказал:

«Берись за перо и пиши, не оставляй свою дочь

ради этой слишком долгой и утомительной тишины».

В Бордо Елизавета встретилась с Жанной д'Альбре. Крёстной матери удалось подбодрить молодую королеву перед испытанием, которого она так боялась, – встречей с Филиппом II. В сопровождении короля и королевы Наварры 20 декабря Елизавета вступила в По и провела Рождество в их обществе. Её свита была тоже принята с истинно королевским гостеприимством. Часть багажа дам и кавалеров была отправлена в Байонну, так как горные тропы в Пиренеях стали непроходимыми из-за непогоды. Действуя по совету, данному послом Шантонне, король Испании направил туда конвой с мулами, везущими пустые сундуки и вместительные корзины, куда была помещена часть багажа Елизаветы и её дам для перевозки по морю. Перед отъездом из По Елизавета получила ещё одно поэтическое послание матери:

– О чём для тебя, дочь моя, я от всей души молю Творца, так это, чтобы он был тебе превыше матери и отца, мужа и друга, чтобы послал тебе процветанье вместо несчастья и озарил твои тёмные ночи радостью и счастьем.

Последний день декабря молодая королева провела в Сен-Жан-де-Пье-де-Порт, где ей предоставили триста пятьдесят мулов, чтобы дать отдых уставшим лошадям.

На границе, в ожидании Елизаветы, собрались множество самых знатных дворян Испании. Антуан де Бурбон в надежде на то, что Филипп II сам приедет встречать супругу, хотел провести с ним переговоры насчёт возвращения части Наварры, захваченной испанцами. Но католический король так и не приехал. Послами, назначенными Филиппом для приёма Елизаветы, были герцог Инфантадо и его брат, кардинал-архиепископ Бургоса. Причём это назначение было воспринято французским двором как знак уважения, ибо дом Мендоса, главой которого был герцог, отличался привязанностью к дому Валуа. Инфантадо прибыл в Памплону 1 января 1560 года в сопровождении своего сына, маркиза де Сенете, и внука, графа де Салдафия. В свиту герцога входили сорок конных телохранителей, облачённых в одежды из золотой парчи, десять дворян-привратников с золотыми цепями и двадцать пять лакеев, одетых в ливреи из малинового бархата. Недаром его годовой доход составлял 100 000 дукатов. Кардинала Мендосу сопровождали сорок пажей, пятьдесят знатных кавалеров и священнослужителей, которых возглавлял его родственник, виконт де Гельвес. Кроме того, с герцогом Инфантадо и кардиналом Мендосой приехали герцоги де Нахара и Франкавиллья, графы Тендилья, Медика, Рибадавия, маркизы де Монтес Кларос и де лос Велес, три благородных кавалера дома Мендосы, граф Альба де Листа, назначенный дворецким Елизаветы, и дон Габриэль дела Куэва, маркиз де Коэльо, старший сын герцога де Альбуркерке. Количество лошадей этих кавалеров и их свиты исчислялось четырьмя тысячами. Поскольку ни кардинал, ни герцог не понимали по-французски достаточно хорошо, в качестве переводчиков их сопровождали епископ Памплоны и доктор Мальвенда. Филипп II лично составил для послов инструкции, дающие представителям дома Мендосы полномочия на то, чтобы принять свою госпожу и сопроводить к мужу. Ещё там указывались продолжительность путешествия Елизаветы и церемонии, которые должна была строго соблюдать как сама королева, так и испанская знать. Их встреча должна была состояться в горной долине возле монастыря Нуэстра-Сеньора-де-Ронсесвальес.

Примерно в лиге от Ронсесвальеса снег начал падать с такой скоростью, что королева была вынуждена придержать своего коня и искать временное убежище. Хотя Елизавета сильно страдала от холода и усталости, никакие уговоры не могли заставить её сесть в носилки. Наконец, после утомительного перехода, 2 января путешественники увидели с горной вершины внизу ряд строений с низкими крышами: это были часовня и монастырь Нуэстра-Сеньора-де-Ронсесвальес. Преодолев перевал де Валькарлос, они приблизились к дверям церкви, где собрались настоятель и братия. Справа от паперти стояла группа вельмож в тёмных плащах, которые прибыли из Эспиналя, деревни в миле от монастыря, чтобы первыми увидеть прекрасную невесту своего монарха. Этими дворянами, чьё богатое алое и золотое одеяние не могли скрыть скромные мантии, были маркизы де Сенете и де лос Велес, а также графы де Медика и де Баньека.

Когда король Наварры помог Елизавете сойти с лошади, её щеки внезапно окрасил яркий румянец. Впоследствии она призналась, что один из её французских слуг шепнул ей, что, по его убеждению, возглавлял эту группу кавалеров наследник графа де Миранды Суньига-и-Бакан, не уступавший в родовитости самому королю. Первой войдя в церковь, Елизавета приблизилась к главному алтарю. Неф и хоры церкви по приказу короля были устланы богатыми персидскими коврами. Алтарь был ярко освещён и мелодичные голоса распевали отрывки из хоровых служб, обычно исполнявшихся в часовне Мендосы, великого кардинала-архиепископа Бургоса, чьё музыкальное мастерство было известно во всей Испании. Одновременно приятные ароматы курильниц услаждали обоняние молодой королевы, преклонившей колени перед алтарём для молитвы. Через некоторое время Елизавета встала и, поклонившись толпе лиц, заполнивших часовню, прошла через дверь справа от алтаря, сообщавшуюся с внутренними помещениями монастыря.

– Тогда, – сообщил камердинер Елизаветы в депеше, адресованной кардиналу Лотарингии, – мы быстро поняли, что дерзость, назойливость и нескромность распространены в Испании не меньше, чем во Франции, ибо большинство присутствующих испанцев без разрешения последовали за её величеством, так что я долго не мог освободить от них комнату.

Елизавета же после того, как отослала этих незваных гостей, пообедала наедине с Сюзанной де Бурбон и Луизой де Бретань, а затем легла спать. Тем временем герцог Инфантадо и кардинал Бургос со свитой добрались до Эспиналя. Вскоре после прибытия молодой королевы в Ронсесвальес Антуан де Бурбон отправил курьера, чтобы сообщить герцогу, что он должен быть готов выполнить свою миссию на следующий день на открытой местности между Ронсесвальесом и Эспиналем. В ответ Инфантадо любезно заверил его, что «они не подведут Её Величество при встрече». Однако к вечеру снова повалил снег, началась буря и долину, в которой стоял монастырь, почти всю занесло. Поэтому король Наварры отправил в Эспиналь другого гонца с письмом, в котором говорилось:

– Поскольку погода остается такой же неблагоприятной, для вас будет лучше явиться завтра в Ронсесвальес, чтобы принять вашу суверенную госпожу, вместо того, чтобы её величество проделала половину пути через унылую горную местность для встречи с вами.

Тем не менее, на следующее утро герцог отправил курьера обратно с известием:

– Раз его величество решил, что местом приёма королевы должна быть равнина, лежащая примерно в полутора лье от Ронсесвальеса, то именно там мы намерены её дожидаться.

Этот ответ вызвал большое негодование у французских дворян. В свой черёд, Антуан де Бурбон, считавший, что он и так сильно унизился, вступив на территорию Верхней Наварры, завоёванной испанцами, гневно заявил:

– Я ни в коем случае не собираюсь навредить здоровью королевы, потому что ехать в такую погоду в открытых носилках молодой и нежной женщине совершенно невозможно, не говоря уже о том, что вам, герцог, и другим испанцам придётся преклонить колени перед вашей госпожой среди сугробов высотой более трёх футов.

В четверг, 4 января 1560 года, Елизавета публично пообедала в трапезной монастыря, куда были допущены все желающие, в том числе, некоторые испанские дворяне, менее упрямые, чем их предводитель. После обеда, когда королева удалилась, между француженками из её свиты и испанцами завязался весёлый разговор. Однако для Елизаветы часы, проведённые в уединении мрачного пиренейского монастыря, её первого пристанища в стране, где ей суждено было править, были очень печальны. Несчастье, случившееся с её отцом и омрачившее её свадьбу, недавняя разлука с матерью, которую она любила с пылкой нежностью, и ужас, который она испытывала перед своим женихом, наполнили её глаза горестными слезами. В послании к матери Елизавета трогательно описала своё горе и обуревавшие её противоречивые чувства:

– Послушайте, мадам, какое великое мучение я испытываю в этом убежище, ибо любовь разрывает меня пополам, потому что с одной стороны я жажду получить удовольствие от встречи с мужем. Но с другой стороны моё сердце не желает этого! Посему, если вдруг он отвергнет меня, я тоже откажусь от него.

На протяжении всего пути письма матери утешали и поддерживали Елизавету, заставляя её ещё больше сожалеть о доме, который она покинула.

Следующее утро принесло перемену погоды: вместо снега полил дождь. Елизавета, помня наставления своей матери о том, что ей следует расположить к себе испанцев, и, особенно, высшую знать, сочла благоразумным по возможности не допускать оскорбления представителей могущественного дома Мендосы, строго соблюдавших наставления своего государя. Вызвав к себе короля Наварры, молодая королева твёрдо сказала:

– Я намерена немедленно отправиться в то место, которое было угодно избрать королю, моему господину!

Опасаясь, как бы непогода не испортила их великолепные экипажи, Антуан и другие дворяне повиновались ей не слишком охотно. Однако в случае необходимости Елизавета умела не только приказывать, но и настаивать на выполнении своих приказов. После некоторого ропота и задержек для неё, наконец, были приготовлены королевские носилки. Если дамы поместились в закрытых экипажах, то кавалеры, сидевшие верхом на лошадях, почти насквозь промокли и с нетерпением ждали появления королевы. Настоятель и монахи Ронсесвальеса открыли двери своей церкви, чтобы все могли услышать мелодичные звуки их прощального благословения. Елизавета уже собиралась спуститься из своих покоев, как вдруг вдали показалась вереница всадников, скачущих по горной тропе, ведущей из Эспиналя в Ронсесвальес. Всадников, одетых в цвета дома Мендоса, возглавлял дон Лопес де Гусман, мажордом Елизаветы. Эти люди принесли, наконец, долгожданную весть:

– Герцог и кардинал прибудут в Ронсесвальес в течение получаса, повинуясь приказу королевы Изабеллы.

Герцог Инфантадо, поразмыслив, счёл за лучшее несколько отклониться от строгих предписаний, присланных ему королём, чем вызвать неудовольствие королевы. Узнав об этом, Елизавета сразу удалилась в свои покои, чтобы сменить свой дорожный наряд на роскошное платье, заранее приготовленное для первой встречи с послами мужа. Дворяне из свиты королевы тем временем бросили своих лошадей, чтобы подготовиться к торжественной церемонии. Повсюду царила неразбериха. Мулы уже стояли в упряжи, готовые отправиться в путь вместе с багажом, который пришлось срочно распаковывать. По приказу короля Наварры его офицеры приготовили нижний зал монастыря, чтобы послы могли предъявить там свои письменные полномочия, данные им Филиппом II. В зале были спешно развешаны драпировки из чёрного сукна с гербами Франции и Наварры, так как срок траура по королю Генриху II ещё не закончился. При этом выяснилось, что в суматохе сундуки с нарядами дам из свиты Елизаветы были отправлены в Памплону вместо королевского столового белья и посуды. Подготовка была завершена только наполовину, когда прибыл ещё один курьер, сообщивший, что герцог Инфантадо и кардинал-архиепископ с большой свитой уже в лиге от монастыря. Кардинал де Бурбон вместе с епископами Сезским и Олеронским и графом дю Барри в сопровождении трехсот дворян отправился в зал и уселся там под балдахином, в то время как король Наварры поднялся в приёмную королевы. Вскоре появилась Елизавета вместе со своими дамами и фрейлинами. Прежде чем в последний раз занять своё место под балдахином с лилиями Франции, королева захотела посетить часовню монастыря, где настоятель и монахи ожидали прибытия испанских послов. Там Елизавета преклонила на несколько минут колени в молитве перед главным алтарём, в то время как Антуан де Бурбон стоял позади неё. Затем она встала и, подав руку королю Наварры, вернулась в свою приёмную. Погода тем временем оставалась неблагоприятной: ветер не утихал, и моросил дождь со снегом. Перед прибытием испанского посольства в нижних покоях монастыря стало так темно, что кардинал де Бурбон приказал зажечь факелы. Некоторые из этих факелов несли слуги собравшейся там знати, в то время как другие привязали к колоннам, поддерживавшим крышу зала.

Порядок ещё полностью не был восстановлен, когда большой шум возвестил о прибытии послов и их кортежа. Герцог приехал верхом в сопровождении своих пажей и дворян, а кардинал Мендоса – в закрытых носилках. Как только послы ступили на землю, заиграла громкая музыка, а хор капеллы Ронсесвальеса запел «Te Deum Laudamus». Впереди шли двадцать пять телохранителей герцога с белыми жезлами, далее следовали представители самых знатных домов Испании, а затем – кардинал-архиепископ и герцог Инфантадо. Первый был одет в своё церковное облачение, а герцог – в синюю парчовую одежду с соболиной опушкой. Как только они вошли в зал, кардинал де Бурбон покинул помост и сделал несколько шагов по направлению к представителям Филиппа II; после церемониального приветствия герцог Инфантадо и два кардинала расположились под балдахином. Затем был зачитан вслух указ католического короля, предписывающий его посланникам встретить, приветствовать и с честью препроводить к нему его возлюбленную супругу, «донью Марию Изабель де Валуа». В свой черёд, кардинал де Бурбон объявил, что король Наварры получил от христианнейшего короля поручение передать сестру его величества на попечение послам её мужа Филиппа, короля Испании, и что католическая королева ждёт их в своей приёмной. Пока внизу происходил обмен любезностями, испанцы, которые не поместились в зале, набились в приёмную Елизаветы. К этому времени молодая королева уже заняла своё место под балдахином. Король Наварры и принц де Ла Рош-сюр-Йон сидели справа от неё, а Сюзанна де Бурбон, Анна де Монпасье и Луиза де Бретань – слева. Остальные члены свиты Елизаветы образовали полукруг по обе стороны от помоста. За креслом королевы стоял дон Лопес де Гусман, её мажордом, в обязанности которого входило представлять различных лиц испанского двора своей госпоже, когда они приближались, чтобы поцеловать её руку. Жажда испанцев увидеть свою новую государыню была так велика, что всякий порядок, казалось, был забыт, когда дворяне один за другим преклоняли колени у помоста. Но когда церемония в нижнем зале завершилась и герцог Инфантадо и два кардинала поднялись наверх, в приёмной королевы возникла такая давка, что дамы, за исключением принцесс крови, сидевших под балдахином, были вынуждены удалиться, чтобы их не задавили.

– Во время этой суматохи наша милостивая принцесса, – писал французский хронист, очевидец церемонии, – с большим достоинством сидела прямо под балдахином, выражение её лица свидетельствовало о серьёзности и самообладании, сияя такой доброжелательностью, что не было ни одного в этой придворной толпе, кто, хотя и слышал о её высоких добродетелях, не счёл бы её величество более совершенной, чем можно было ожидать.

Наконец, кардинал де Бурбон и испанские послы, в нарушение всякого этикета, чуть ли не последние приблизились к королеве. Елизавета тотчас встала и сделала шаг вперёд; при этом было замечено, что румянец исчез с её лица, как будто самообладание покинуло её. Благодаря своему богатству и церковным должностям, кардинал Мендоса пользовался при дворе Филиппа II большим влиянием и почётом, чем его брат, герцог Инфантадо. Но тут глава дома Мендоса, опередив кардинала, первым встал на колени у королевской скамеечки для ног и поцеловал руку Елизаветы. В ответ королева жестом приказала герцогу подняться и занять своё место слева от помоста. Сильно обескураженный тем, что его обошли, кардинал попытался было тоже преклонить колени, но Елизавета снова поднялась и коснулась губами его лба. Как только королева вернулась на место, послы поприветствовали также принцев и принцесс. После чего кардинал обратился с речью к королеве от имени своего господина, который, по его словам, оказал высокую честь дому Мендоса, позволив его представителям принять свою супругу. В свой черёд, барон де Лансак, который неоднократно направлялся заграницу с различными дипломатическими миссиями, от имени Елизаветы, ещё плохо говорившей на испанском языке, ответил им в том духе, что их госпожа всегда будет помнить о том, что вступила во владение своим королевством при посредничестве дома Мендоса. Затем пришла очередь герцога Инфантадо вручить указ, подписанный Филиппом II, королю Наварры.

– Господа, — немедленно ответил Антуан де Бурбон, — в соответствии с приказом, который я получил от их христианнейших величеств, я передаю вам эту принцессу из семьи величайшего монарха христианского мира. Я знаю, что вы были благоразумно выбраны королём, вашим повелителем, для её попечения, и не сомневаюсь, что вы достойно оправдаете это доверие. Поэтому я с уверенностью передаю свои полномочия в ваши руки, моля вас в то же время особенно заботиться о её здоровье, ибо она заслуживает того, чтобы быть объектом такого внимания. Кроме того, мессеры, я хотел бы сообщить вам, что никогда прежде Испания не получала такого совершенного образца добродетели и грации, каковым вы её впоследствии признаете.

После этих слов король Наварры преклонил колено и, поцеловав руку Елизаветы, попрощался с ней. В этот критический момент самообладание покинуло молодую королеву. Она встала и взглянула со слезами на своих соотечественников, пытаясь произнести несколько слов. В этот момент к ней приблизился кардинал Мендоса и, воздев руки над её поникшей головой, пропел XLIV псалом:

– Audi, filia, et vide, et inclina aurem tuam… (Слушай, дочь, и смотри, и преклони к словам моим слух свой…)

А его брат, архидиакон Толедо, тут же подхватил:

– …obliviscere populum et domum patris tui» (…забудь (отныне) народ свой и дом отца своего).

Услышав эти слова, которые, казалось, разлучили её со всем, что она любила на земле, слёзы, до сих пор так мужественно сдерживаемые, потекли по щекам четырнадцатилетней Елизаветы, и в приступе горя она бросилась в объятия короля Наварры, всхлипнув при этом. Ошарашенный таким вопиющим нарушением этикета, герцог Инфантадо с тревогой взглянул на своего брата-кардинала, а затем, взяв королеву за руку, попытался увести её с помоста, выразив при этом удивление, что Её Величество опустилась до такой фамильярности с королём Наварры. Нескольких минут хватило, чтобы королева успокоилась, ибо слова герцога вызвали у неё возмущение. Гордо оглядевшись, она выдернула свою руку и подозвала барона де Лансака. Затем Елизавета попросила его перевести свои слова герцогу:

– Я решила обнять короля Наваррского и его брата, кардинала де Бурбона, потому что королева, моя мать, велела мне сделать это по двоякой причине: потому что они мои близкие родственники и принцы крови, и потому, что таков обычай во Франции.

Герцог де Инфантадо ответил на это заявление глубоким поклоном.

Вслед за своими дамами Елизавета спустилась с помоста, в то время как большинство кавалеров по знаку герцога покинули комнату и окружили носилки, которые должны были доставить королеву в Расуин. Герцог Инфантадо встал по левую руку от королевы, а кардинал – по правую. Спустившись к воротам монастыря, Елизавета села в свои носилки вместе с Сюзанной де Бурбон, своей первой почётной дамой. После долгого прощания короля Наварры с испанскими послами вновь зазвучали трубы, звук которых с тех пор стал сопровождать все входы и выходы королевы, и Елизавета покинула монастырь Ронсесвальес.

Путешествие королевы (продолжение)

Впереди королевского кортежа вереницей двигались люди, убиравшие снег и другие препятствия с горных троп, ведущих к Расуину. В этой деревне для Елизаветы был приготовлен временный ночлег. Поскольку расстояние от Ронсесвальеса было немногим больше лиги, этот путь вскоре был пройден. Сойдя с носилок, королева сразу удалилась в приготовленные для неё покои и в ту ночь никого не допустила к себе, кроме своих дам. Тем временем послы каждые два-три часа вызывали пажа, чтобы узнать о здоровье Елизаветы. Дамы, лишившиеся своего гардероба, получили, насколько это было возможно, всё необходимое. Всем были разосланы складные столы с обильным запасом изысканного мяса и кур. Кроме того, кардинал Мендоса устроил грандиозное угощение испанцам и французам из свиты королевы, на которое все гости были приглашены от имени Елизаветы. Большой зал на первом этаже здания был освещён серебряной люстрой и заполнен дворянами и пажами, одетыми в цвета дома Мендосы. В коридоре стояли лакеи с восковыми факелами, готовые сопроводить любую даму, которая пожелает пройти из покоев королевы в ту часть здания, где послы устраивали празднество. Так прошла первая ночь Елизаветы среди своих испанских подданных, которые были очарованы её изяществом и мягкостью манер и предсказывали ей полную власть над сердцем короля Филиппа.