Держава

– Доведу ваше мнение до начальника штаба Ставки, а вы, в свою очередь, озвучьте его на военном совете первого апреля в Могилёве.

Первоапрельский день оказался серым и дождливым.

Максим Акимович Рубанов всё же постеснялся отказать Николаю в просьбе вновь поехать с ним в Ставку, и через аляповатые дождливые капли, покрывавшие стекло окна, тоскливо разглядывал улицу с далёким облезлым зелёным вагоном городского трамвая, который, напрягаясь, тащили по рельсам две мокрые лошади.

«У них ещё «сорок мучеников» ездят», – хмыкнул он, повернувшись к сидящим за столом доминошникам:

– Господа, вчерашним вечером беседовал с Куропаткиным и Эвертом. После мартовских боёв сии полководцы совершенно пали духом, разбиты физически и морально, потому, смею полагать, всякое наступление будет казаться им неприемлемым и немыслимым. Государь, напротив, бодр, энергичен и целеустремлённо настроен наступать.

– Вчера Куропаткин имел честь беседовать со мной… Тьфу! Я имел честь беседовать с господином Пердришкиным, как назвал его когда-то покойный генерал Драгомиров, произведя фамилию от французского «пердрикс», что в переводе – куропатка, – хохотнул адмирал Нилов.

– Уж Михаил Иванович, Царствие ему Небесное, скажет, бывало – так скажет, – перекрестился Рубанов, подумав, что куропаткинский «пердрикс», пожалуй, почище «заячьего ремиза» будет.

– Так вот. Этот дряхлый пердришка поведал мне, уцепив за пуговицу, и чуть не открутив её, что на успех его фронта рассчитывать трудно, о чём он непременно доведёт до государя. Видно надеялся, что я доведу прежде него.

– Чтоб это случилось, он должен был коробку коньяка «Хеннеси» вам преподнести, – встрял в разговор Воейков.

– А вам, Владимир Николаевич, ящик нарзана «Кувака», что вы в своём имении изготавливаете, – отчего-то обиделся на Дворцового коменданта флаг-капитан императора. – Вас-то тоже за глаза «генералом от кувакерии» зовут, – наповал сразил он приятеля.

– Тише, тише господа. Спокойнее. Не нужно ссориться, – урезонил царедворцев летописец, на всякий случай чего-то записав в блокнот.

«Про пердришкина или кувакерию?» – от нечего делать стал гадать Рубанов, и, почесав затылок, высказал забежавшую в голову мысль:

– Не стало грамотных генералов, вот его величество и вытащил за уши из сундука Куропаткина. Однако никто не думал, что он вновь получит столь высокое назначение. Но и Эверт не лучше. Один штабной рассказал мне, что этот обрусевший немец в приказе, вместо «Армия», пишет «Мария», чем приводит штабистов ни то что в уныние, а неописуемое отчаяние, – рассмешил Дубенского.

– Это наподобие как «сифилитик» и «филателист», – в свою очередь развеселил тот компанию, чиркнув удачную мысль в блокнот.

– Один генерал от кавалерии… Кавалерии я сказал, – уточнил Воейков. – И нечего улыбаться. Особенно боцману Нилову… Так вот. Что я хотел сказать? Ах, да. Генерал от кавалерии Брусилов требует поставить перед своим фронтом задачу – наступать. И ручается за победу.

– Первые двое и в русско-японскую не считали возможным наступать, – вставил Рубанов, оглянувшись на стук в дверь и улыбнувшись знакомому скороходу, пригласившему господ на царский завтрак, ибо специально для этого прервали совещание.

Завтрак накрыли в столовой губернаторского дома, и когда друзья-доминошники прошли туда, важный своими обязанностями гофмаршал князь Долгоруков, заглянув в список, указал им места.

Император вошёл последним, сев во главу длинного стола.

«Война есть война», – оглядел серебряный сервиз Рубанов, благосклонно кивнув налившему в серебряную стопку из серебряного кувшина, официанту.

Его гофмаршал устроил рядом с довольным Брусиловым, а по другую сторону грустно хмурился бывший командующий Юго-Западным фронтом Иванов.

– Максим Акимович, выдаю военную тайну, – обратился к нему Брусилов, иронично подмигнув Иванову, отчего тот недовольно забарабанил пальцами по столу.

«Не дети уже, а всё жестами и мимикой пикируются, – отметил для себя Рубанов, – видно здорово на совещании поспорили».

–… Высказал на Совете точку зрения, что могу не только находиться в резерве, но и наступать… Государь согласился на то, что действия моих войск будут носить демонстрационный характер для отвлечения внимания и сил противника, начавшись раньше главного удара.

После завтрака к ним подошёл Куропаткин и, извинившись, пониженным голосом, чуть не шёпотом, произнёс, обращаясь к одному Брусилову:

– Алексей Алексеевич, вы делаете роковую ошибку, когда доказываете, что можете наступать.

– Роковую ошибку? – недоумённо поднял брови генерал.

– И никакую иную, – утвердительно кивнул Куропаткин.

Рубанов с интересом прислушивался к разговору.

– Ваше наступление непременно закончится разгромом, потому как вы однозначно переоценили возможности своего фронта, не взяв во внимание нехватку снарядов, снаряжения, оборудования медицинской помощи и малое количество авиации…

– Алексей Николаевич, главная составляющая успеха – воинский дух. А он высок – как никогда, – раздражаясь, прихлопнул ладонью по столешнице генерал.

– Ещё раз извините, – сожалеющее глянул на визави Куропаткин и непонимающе пожал плечами. – Ваше имя стоит сейчас высоко. За боевые заслуги вы получили в подчинение фронт, охота вам рисковать своим положением? Какую пользу извлечёте вы лично для себя из неминуемого поражения? – поняв свою нетактичность, отошёл от Брусилова всю русско-японскую войну битый полководец.

«Я ищу и желаю пользы только для России», – выпивая вечернюю рюмку чая, делился с Нестором-летописцем услышанным диалогом Рубанов. – Ох, дорогой вы мой Дмитрий Николаевич, – со смехом произнёс он, – с вами совершенным сплетником становлюсь.

– Это не сплетни, уважаемый Максим Акимович, это информация для потомков.

Командующий 8-й армией генерал-лейтенант Каледин 7 апреля собрал командующих корпусами и дивизиями с их начальниками штабов, дабы довести до сведения подчинённых выработанный Брусиловым план предстоящей операции.

– Господа, как вы знаете, позавчера главнокомандующий Юго-Западным фронтом собрал в Волочиске командующих армиями, доложив нам обстановку и поставив задачу широкого наступления фронта в мае-месяце. Суть операции Алексей Алексеевич письменно изложил в директиве № 1048 от сего числа, – потряс листами бумаги, – в коей указал переход нашего фронта в энергичное наступление с задачей оказать посильное боевое содействие войскам Западного фронта, – аккуратно положил листы на стол. – Основная цель – разгром живой силы противника и овладение его позициями в междуречье Стыри и Прута. Причём главный удар главнокомандующий фронтом доверил нашей Восьмой армии. Остальным трём армиям поставлена задача атаковать противника, нанося удары на избранных командармами направлениях. Только настойчивая атака всеми силами, на возможно более широком фронте, по словам Брусилова, способна действительно сковать противника, не дать ему возможности перебрасывать свои резервы. Господа генералы и офицеры, – внимательно оглядел присутствующих. – Наши корпуса нанесут главный удар из района севернее Дубно в общем направлении на Луцк. Один из корпусов пойдёт в направлении Ковеля. Брусилов приказал на выбранных участках прорыва приступить к земляным работам, с целью как можно ближе приблизиться к противнику, – глянул на часы. – Через час обещал подъехать начальник инженеров армий Юго-Западного фронта генерал-лейтенант Величко – недавно беседовал с ним по телефону. Он наметит на выбранных участках инженерный плацдарм, чтоб подвести войска возможно ближе к передовым линиям противника. Плацдарм будет состоять из семи-восьми параллельных траншей, расположенных на расстоянии семидесяти-ста шагов одна от другой. Генерал оставит здесь подполковника Дмитрия Михайловича Карбышева – вы его хорошо знаете, так как офицер занимает сейчас должность старшего производителя работ Управления начальника инженеров Восьмой армии. Построим участки позиций и будем обучать войска их преодолевать.

– Ну что, друг мой Васильич, – обратился к Антонову Дубасов, встретившись с однокашником после совещания. – Какое задание нашей дивизии генерал Каледин преподнёс?

– Скорое наступление, друг мой Виктор.

– Так давай пообедаем, и поведаешь, что к чему, – повеселел командир полка. – Славно всё-таки вместе с приятелем служить.

– Идея, положенная в основу наступления, дружище Дубасов, по словам Каледина весьма парадоксальна, – сидели они за импровизированным столом в землянке, – …но нова, нетривиальна и доселе никем из военачальников не апробирована. Мы будем первыми.

– В чём идея-то?

– Брусилов отказался от сосредоточения в одном месте «кулака», который германские лётчики мигом обнаружат, а решил наступать в нескольких местах, ведя подготовку по всему фронту. Скоро все землекопами станем, но враг, литературно выражаясь, свихнёт башку, разгадывая, в каком месте будет нанесён удар. Эта смелая идея, опрокидывающая принятые доселе шаблоны, поначалу смутила нас, и, по-видимому, командармов, но сейчас начинают прорисовываться выгоды от разброса ударов. Причём главный удар наносит соседний Западный фронт, а мы, оказывается, лишь производим «стратегическую демонстрацию», в расчёте сковать неприятеля.

– Потому нетривиальное, что Брусилов не заканчивал академий, как и я, мы с ним просто самородки военной мысли. И нечего улыбаться. Война – войной, а ведь десятого апреля Пасха, – хлопнул себя по колену Дубасов. – Вот бы славно в Питере до войны погуляли, – расчувствовался он. – Я бы непременно Буфф разгромил…

– Не отчаивайся, друг мой, здесь тоже найдётся, чего разгромить, – успокоил приятеля Антонов. – К тому же в твоём подчинении целый полк головорезов…

– Кстати, послал денщика, Петьку Ефимова, коего из Новочеркасского с собой забрал, берёзовый сок добывать, – улыбнулся Дубасов. – В детстве с братом на Пасху непременно берёзовый сок пили в маленькой родовой деревушке. У реки вербы пушатся, весной пахнет и колокольный перезвон… Кроме нашей церкви, даже из соседней усадьбы малиновый звон доносился. Россия и Пасха, – счастливо зажмурил глаза. – Визиты. Нарядные дамы. Христосованье. Где всё это? И повторится ли когда?

Император, по исконному дворцовому ритуалу, который не отменил и в Ставке, христосовался с нижними чинами, выстроенными в затылок друг другу и по очереди подходившими за поздравлениями к царю. Похристосовавшись, Николай вручал солдату красное фарфоровое яичко, вынимая его из корзины на столе.

На следующий день торжественный обряд продолжился для войск, несущих охрану Ставки. Даже жандармы и полицейские удостоились пасхального поцелуя и яичка. Причём от многих государь чувствовал запах запрещённого алкоголя.

Но Пасха! Что тут скажешь?

Отдохнув два дня, войска Юго-Западного фронта продолжили сапёрные работы.

В мае нижние чины дубасовского полка прокопали окопы в сторону австрийских позиций, приблизившись к ним на полтораста шагов. Бесчисленные ходы сообщения соединяли передовые траншеи с тылом.

21 мая Дубасов с Антоновым обошли полосу передовых окопов, откуда начнётся наступление полка, ещё раз проверив боевые позиции. Всё было согласно уставу и норме.

– Мы с начальником дивизии будем находиться на наблюдательном пункте в полуверсте за тобой. В резерве имеется батальон. В случае чего поддержит твой полк. А в полуверсте за нами расставлена артиллерия.

– Лёгкой артиллерии, друг мой Сергей Васильевич, тут нечего делать. Позавчера разведчики пленного притащили, так у австрияков, оказывается, укрепления имеют накатники в шесть-семь рядов брёвен, присыпанных, в придачу, слоем земли в несколько саженей. Есть и бетонные укрепления, с рельсами вместо брёвен. Тяжёлые мортиры нужны.

– Обещали направить сюда огонь тяжёлых орудий. Так что проходы в сети проволочных заграждений, ежей и рогаток к моменту штурма позиции, проделают.

– Твои бы слова – да на марш полка переложить, – пожал другу руку, прощаясь, Дубасов.

На рассвете 22 мая русская артиллерия начала обстрел вражеских позиций, проделывая проходы в проволочных заграждениях и разрушая окопы первой, а местами и второй линии обороны противника.

– Согласно плану, чуть не в ухо кричал Дубасову Антонов, пришедший на наблюдательный пункт его полка, – мы пойдём на штурм завтрашним утром. По замыслу Брусилова, так, по крайней мере, его преподнёс нашему комдиву генерал Каледин, пехота будет вести атаку волнами цепей, коих, для первоначального штурма требуется не менее трёх-четырёх, имея за ними резервы.

– Ага! Где я четыре волны возьму? – не отрываясь от окуляров бинокля, заорал Дубасов. – Мы и первой всех затопим. А ваш резервный батальон, это, конечно, страшная сила, – захмыкал он, оторвавшись, наконец, от бинокля. – Уверен, что как опереточный полицейский, опоздает на помощь прийти… Я-то ещё в Буффе, где оперетту глядел, тренировался по молодости на официантах господина Тумпакова неприятеля громить…

– Ну да! Наслышаны о легендарных ваших подвигах. А роль неприступных железобетонных позиций выполнял оркестровый рояль, – в свою очередь иронично похмыкал Антонов.

– Так точно! А ты в те достославные времена стучал на барабане и с козлом Шариком бодался, – неизвестно на что обиделся командир полка. – Куда собрался?

– На свой наблюдательный пункт. Надо новости у комдива узнать.

– У комдива Шарика? – тут же повеселел Дубасов, вновь поднеся к глазам бинокль.

– Пока мы здесь прохлаждаемся, любуясь фейерверками, Шестой корпус командующего Одиннадцатой армией генерала от кавалерии Сахарова, в полдень прорвал фронт противника, захватил стратегическую высоту и закрепился на склоне другой.

– Дело пошло! – обрадовался известию Дубасов.

– А его Семнадцатый корпус прорвал позицию австрийцев против деревни Сопаново, – развернув карту, подполковники нашли эту деревушку. – Пришли сведения, что наши захватили три линии окопов, взяв в плен свыше двух тысяч нижних чинов и несколько десятков офицеров.

– Завтрашним утром мы тоже дадим им прикурить, – замечталось Дубасову.

Ночью побрызгал небольшой дождишка, и, выбравшись с восходом солнца из землянки, Дубасов задохнулся от свежего воздуха, приправленного душистым запахом сирени, неожиданно вспомнив Дудергоф, Павловское училище и совершенно ни к месту – грациозно выходящую из воды Полину, смахивающую ладошкой с плеч капельки влаги и раскачивая этим движением из стороны в сторону маленькие грудки с розовыми сосками…

– Виктор, что с тобой!? – отвлёк его от приятного видения голос Антонова. – Чем, интересно, вызвана блаженная твоя улыбка? – вздрогнули от грохота начавшей обстрел австрийских позиций артиллерии.

– Представил, что три пушки захватил и Каледин Георгиевский крест на грудь вешает: «Как же, дадут тут даже мысленно женой полюбоваться… Да и там целая толпа набежит во главе с Рубановым, чтоб на мою Полину пялиться… Ну, держись австрияки», – внутренне психанул он, обвинив их во всех тяжких…

Противник, словно прочтя мысленные его угрозы, не остался в долгу, ответив на огонь русской артиллерии, своей, попутно накрыв и роты дубасовского полка.

Пережидая обстрел, офицеры надумали попить чаю, «раскочегарив» для этого благого дела Петьку Ефимова.

– Да чичас, чичас налью, – бурчал тот, разогревая на камельке чайник.

Подполковники, в ожидании, смолили папиросы, машинально пригнувшись от оглушительного разрыва над головами, треска брёвен наката и посыпавшейся земли.

Но весь этот грохот перекрыл визгливый голос денщика, машущего руками, приплясывающего и воющего различные гласные русского алфавита.

– Ефимов! Мать твою в чайник ети. Чего орёшь как беременный заяц? – наконец удосужился поинтересоваться у солиста Дубасов.

– Да не рожаю я, мышь за шиворот свалилась с потолка-а-а. И щекотает та-а-а-м… у-у-у-у, – до слёз рассмешил офицеров.

– Ну что ж, пора, – отсмеявшись, глянул на часы Дубасов. – Хрен нам в золотой оправе, а не чай.

– И обстрел как раз прекратился, – добавил Антонов, – благожелательно разглядывая, как денщик, вытряхнув мышь, прыгает, исполняя гопак, и топая то правой, то левой ногой, стараясь раздавить мечущееся животное.

– Батальон, вперёд, – щурясь от солнца, скомандовал Дубасов, выбравшись наружу, и ротные подхватили его команду.

– Первая рота, в окопы… Вторая рота…

Солдаты бежали гуськом по ходам сообщения, накапливаясь в передовых окопах.

– С Богом! – сняв фуражку, перекрестился Дубасов, оставив на связи заместителя и направившись в первую линию окопов.

Антонов вернулся на свой наблюдательный пункт.

– Штурм! Первый батальон пошёл, – выстрелил из ракетницы командир полка.

Русская артиллерия прекратила огонь и батальоны пошли в атаку.

С третьим батальоном ринулся в бой и Дубасов.

Он больше не вспоминал мирную жизнь, а с криком «ура» повёл на штурм своих солдат. Ободрав бедро о разорванную и топорщившуюся в стороны колючую проволоку, побежал ко второй линии вражеских окопов – первую уже взяли, замечая на бегу то стоптанные подошвы австрийских сапог, торчащие из воронки, то разорванные вдрызг останки человека. Споткнувшись об оторванную ногу и совершенно не испытав от этого брезгливости, спрыгнул в окоп, угодив на чей-то мягкий труп, выстрелил в пытающегося поднять винтовку раненого австрийца, спросив, пока он заваливался на бок – где находится ближайший телефон, и не получив ответа, не спеша пошёл по ходам сообщения, перешагивая через лежащие мёртвые тела. Затем выбрался на бруствер и повёл батальон в сторону третьей линии обороны противника, случайно наткнувшись на вылезших из блиндажа австрийцев с пулемётами. Разрядив в них барабан револьвера, выхватил шашку и с криком: «за мной, ребята», бросился на растерявшийся пулемётный взвод, не успевший обстрелять наступающих русских, и поднятых ими на штыки.

Вскоре его полк взял третью линию окопов, пленив батальон австрийцев.

– Победа полная и безоговорочная, – подвели вечером итог сражения встретившиеся однокашники.

– Такого ещё за эту войну не было. В течение трёх дней наступления наши войска добились небывалого успеха. На направлении главного удара Восьмой армии, неприятельские позиции оказались прорванными в глубину до тридцати вёрст. Наша дивизия немногим уступает Четвёртой стрелковой деникинской, кою называют «железной», – радовался Антонов. – А твой полк выше всяких похвал. Пленных целый батальон захватили. Кроме того восемь пулемётов взяли, а в рапорте они почему-то не указаны.

– Самим сгодятся. Машины отлаженные и готовы к применению, – оправдался Дубасов. – Намного полезнее того ордена, что получил бы за них. Однако Третий батальон Тринадцатой дивизии генерала Деникина, под командой капитана Тимановского обошёл меня, первым прорвав на своём участке шесть линий опутанных проволокой неприятельских позиций. А какой-то разнесчастный прапор Егоров с десятью разведчиками, скрытно пробравшись в тыл неприятеля, заставил сложить оружие венгерский батальон, взяв в плен двадцать три офицера, восемьсот нижних чинов и четыре пулемёта, отразив ещё при этом конную атаку вражеского эскадрона. Вот герой – так герой! Даже я это признаю. Чего же он, интересно, в Буффе крушил? – задумался подполковник.

25 мая железные стрелки Деникина ворвались в Луцк. Их активно поддерживала и дивизия, где начальником штаба был Сергей Васильевич Антонов.

– Представь, – в перерыве между боями друзья пили чай в каком-то доме без крыши. – Каледин сказал нашему комдиву, что генерал Брусилов планировал стремительную атаку двух конных корпусов, что торчат сейчас где-то в Полесье, по водным преградам, болотам и перепутанной колючей проволоки, с ходу взять Ковель. Но кавалерии это оказалось не по зубам. Лучше обстояли дела у двух пехотных корпусов. Упорными трёхдневными боями они отбросили за Стырь Второй австро-венгерский корпус, одержав на этом направлении лишь тактический успех. Оказалось, что полная победа ждала русскую армию на луцком направлении.

– А чему тут удивляться? – отхлёбывал именуемый чаем, слабо заваренный кипяток Дубасов. – Здесь же мы с тобой воюем. Это гвардия в резерве прохлаждается, – вспомнил Рубанова.

– Зато без наград останутся. Уже некоторые итоги подбили, – выплеснул остатки чая в угол избы. – Согласно статистическим отчётам генштабистов, в Луцком сражении трофеи нашей армии составили пленными девятьсот с лишним офицеров, почти сорок четыре тысячи нижних чинов, шестьдесят шесть орудий…

– Число дьявола, – успел вставить Дубасов. – Может, мы его разоружили?

Пропустив гипотетическую сентенцию приятеля мимо ушей, Антонов продолжил перечень:

– Семьдесят один миномёт и бомбомёт, а так же полторы сотни пулемётов. Думаю, что это не все, – укоризненно глянул на друга. – И шёпотом, не для посторонних ушей, комдив поведал, что бо'льшая часть неприятельской артиллерии – чуть не триста пушек и мортир, могла бы стать нашей, ибо осталась без прикрытия за гибелью либо бегством своей пехоты. Но вся наша конница гарцует по брюхо в воде по ковельским болотам, и потому некому, как пишут поэты: пожать плоды победы. На луцком направлении находится лишь Двенадцатая кавалерийская дивизия. Её начальник барон Маннергейм просил Каледина разрешить преследование разгромленного врага, но получил отказ.

– Недаром офицеры говорят, что став главными военачальниками, Брусилов с Калединым забыли, что были когда-то кавалеристами… Ефимов. Петька! Ставь ещё чайник, – распорядился Дубасов.

– К сожалению, штаб Юго-Западного фронта, как сообщил мне приятель, стал отказываться от нанесения главного удара на луцком направлении, согласуясь с требованием генерала Алексеева предварительно разделаться с Ковелем. Боюсь, что эта победа станет нашей кровавой Лебединой песней в Великой войне, – закашлял Антонов, приложив к губам платок. – А число дьявола – три шестёрки, потому навряд мы его разоружили.

Вскоре Россия узнала из газет, что количество пленных, захваченных четырьмя армиями генерала от кавалерии Брусилова составило: 24 мая – 41 тысяча человек; 26 мая – 72 тысячи; 28 числа – 108, а 1 июня перевалило за 150 тысяч человек.

И это всего за неделю боёв.

Но сказывались неиспользованные возможности Луцкой победы.

Неприятель спешно подтягивал войска, снимая их откуда только возможно.

В начале лета уже 8-й армии пришлось отбиваться от яростных атак 18 австро-венгерских дивизий.

– Весело живём, – не унывал Дубасов. – Чаю попить некогда.

– Держись, – поддерживал его Антонов. – Наш главком направил Каледину только что подошедший Двадцать третий корпус. Так что скоро полегче будет.

Так и получилось. К 10 июня положение 8-й армии стабилизировалось.

К 12 июня – за три недели боёв, армии Юго-Западного фронта взяли в плен свыше 4-х тысяч офицеров, около 200 тысяч солдат, 400 с лишним орудий, миномётов и бомбомётов и 650 пулемётов. Причём пулемёты большей частью оставляли у себя, не указывая в отчётности, переделывая их потом под русский патрон, и сдавая лишь неисправные.

В середине июня ведение контрнаступления на русскую 8-ю армию кайзер поручил лично фельдмаршалу Гинденбургу.

Особенно жестокое сражение разгорелось у Затурцев, где вёл бой 10-й германский корпус. Его лучшая брауншвейгская Стальная 20-я пехотная дивизия была практически сокрушена русской Железной 4-й стрелковой.

Поражённые таким отпором брауншвейгцы, бахвалясь, вывесили на передовой линии плакаты: «Ваше русское железо не хуже нашей германской стали, но мы его разобьём».

Обидевшись, стрелки 4-й дивизии вывесили ответ: «А ну попробуй, немецкая колбаса».

Дубасов страшно завидовал деникинцам.

– Васильич. Посоветуй комдиву назвать нашу дивизию бетонной. Даже – железобетонной. Ведь мы не хуже 4-й стрелковой дерёмся.

Выдержав австро-германские контратаки, 22 июня генерал Брусилов вновь перешёл в наступление 3-й и 8-й армиями на Ковель, как того требовал начальник штаба Ставки Алексеев.

– Господа казаки, наконец-то начальство решило задействовать кавалерию, – собрал командиров полков начальник Забайкальской казачьей дивизии. – Нам поставлена задача – атаковать населённый пункт Маневичи. Смотрите не подведите.

– За Первый Читинский головой ручаюсь, – поднялся со своего места Ковзик.

– Господин войсковой старшина, а где полковник Шильников?

– Болеет, ваше превосходительство. Пока я его замещаю.

– Принято к сведению. Слава Богу, командиры Первого Верхнеудинского и Первого Аргунского находятся в здравии. Передайте казакам, господа, что георгиевские кресты висят на пушках, а не на пулемётах. Вот чего в первую очередь следует захватывать у врага. Ну и, разумеется, побольше пленных. Особо ценятся офицеры. А сейчас, по русскому обычаю, рюмочку за победу, и ступайте готовить подразделения к наступлению.

Перед боем казаки надели чистые рубахи, попрощались друг с другом, наказали товарищам, если что случится, письма родным отправить, а себе забрать часы, Ваське передать серебряный образок, а Мишке – кинжал с наборной рукоятью: « Всю войну, с тех пор, как убыли со станции Даурия первого сентября четырнадцатого года в Четвёртую армию генерала Эверта, являвшегося наказным атаманом Забайкальского казачьего войска, на кинжал завидует, собачий сын. Пусть заберёт и вспоминает меня…»