Держава том 1

«Наверное, сидели кофий пили, а тут неожиданно парад», – размышлял Максим над формой одежды конников.

Чихая, тихонько чертыхаясь и отряхиваясь от пыли, высокие гости покинули поле.

Свадебное путешествие царской четы закончилось в Петербурге.

И тут же своё путешествие из Петербурга в Москву совершил Константин Петрович Победоносцев.

«Господи! Хорошо-то как, – вытянулся он на мягком диване, вслушиваясь в перестук колёс и в позвякивание чайной ложечки в стакане. – И зачем мне этот холодный Петербург… и эта тяжёлая глыба власти… А ведь как к ней рвутся, понимая под властью предмет тщеславных вожделений, награду наглым и хитрым, но не умным, бездонную кормушку для чиновников. На самом деле власть не для себя существует, но ради Бога, и есть служение Отечеству. Власть – это «Божие Тягло», как писал Великий князь Владимир Мономах: «Гордости не имейте в сердце и в уме, – поучал он княжичей, – смертны все, сегодня живы, а завтра в гробу. Всё, что имеем, Ты, Господи, дал. Не наше, но Твоё поручил нам еси на мало дней». – Как хорошо сказано. Вот и Москва», – глядел из окна на вокзальную суету и радовался, что никуда торопиться не надо. В кармане лежал билет в обратную сторону.

Когда он уставал от нескончаемых дел, то отдыхал одним известным ему способом – садился в Московский поезд, и на нём же, даже не выходя из вагона, возвращался в Петербург.

И был в эту осень ещё один путешественник, в отличие от предыдущих, совсем незаметный – Владимир Ульянов, следовавший по этапу из петербургской тюрьмы в ссылку – сибирское село Шушенское.

Жизнь, между тем, шла своим чередом. Соскучившийся по военной службе Рубанов-старший, всей душой отдался воспитанию личного состава вверенной ему дивизии.

Случайно он прочёл запись старшего сына, в которой тот мечтал о карьере извозчика, лишь бы не учить латынь.

«Молодец, сынок. Но не в извозчики, а в кавалеристы может выйти. Главное начать. – Особенно отцу понравилось, так и веявшее Россией – про мать-перемать, в оглоблю, в копыто ети… – Этот гимназистик, глядишь, человеком станет», – активно применял полученные знания в полевых условиях, подготавливая кавалеристов к военному делу.

Служба, разумеется, совмещалась с балами, банкетами, раутами, зваными обедами и ужинами, концертами, балетами и театрами.

      _______________________________________

«Завтра сочельник», – разбежался Аким и прокатился по накатанной гимназистами ледяной дорожке, в конце которой, выкатив живот в шинели, башней стоял городовой.

Расставив руки, он хотел поймать мальчишку, но тот ловко проскочил мимо него.

– Что делают, шалопаи! – погрозил пальцем Акиму. – А порядочные люди из-за них.., не договорил блюститель порядка, заржав жеребцом и радостно разглядывая взметнувшего ноги вверх и скользившего на заднице приказчика. – На извозчика что ль денег нема, на своём заде раскатывает, – на секунду замолчал, потрясённый своим чувством юмора, и огласил воздух громоподобным хохотом, временами вытирая ладонью выступившие на глазах слёзы.

Проходившая мимо молодая дама иронично покачала головой, оглянувшись на городового.

Аким, поправив за спиной ранец и подышав на ладони, прикидывал, как бы ему прокатиться в другую сторону, чтоб покрасоваться перед двумя гимназистками из Мариинки, идущими навстречу.

В это время городовой, напустив суровость на круглое, добродушное лицо, сделал стойку, молодцевато бросил руку к виску, и помчался к остановившимся у края тротуара саням, преданно глядя в глаза высаживающегося начальства. Огибая отряхивающегося приказчика, ступил на скользкую дорожку и заплясал гопак, взбрыкивая на одном месте ногами и балансируя для равновесия руками.

Как и давеча Акима, равновесие он тоже не поймал, и с утробным рыком, со всего маху, саданулся широким мужицким задом на то место, с которого поднялся приказчик.

Вылезший из саней начальник, надув щёки и выкатив глаза, с интересом наблюдал за пляской подчинённого, и махнул головой, прищурив левый глаз, в такт с соприкоснувшейся со льдом задницы.

Прежде он хотел отматюкать переломившегося пополам от смеха приказчика, но глянув на барахтавшегося городового, тоже зашёлся от хохота.

«Ну вот, не проскользнёшь», – со вздохом глянул Аким на прошедших мимо гимназисток и медленно побрёл за ними.

Девчонки, что-то весело обсуждая, зашли в булочную Филиппова, обдав Акима хлебным запахом из открывшейся двери.

Глянув сквозь морозное стекло на громадный крендель в два аршина величиной, в окружении связок с баранками, он тоже залетел в магазин, постучав у порога ногами и выглядывая двух подружек.

Для чего они были ему нужны и сам не знал. Заговорить с ним всё равно не посмел бы.

«Раз зашёл, надо чего-то купить», – разглядывал булки с маком, баранки, мелкие сушки, плюшки, сайки, крендельки с изюмом.

Когда вышел от Филиппова, начинало темнеть.

По мостовой, временами высекая искры из подков, чиркающих о торчащие из-под снега булыги, мчались лихачи.

«Поймать, что ли Ваньку и прокатиться?» – раздумывал он.

Дома его уже ждал отпущенный из корпуса на праздники брат.

Вечером родители уехали в театр, а братья, переговорив обо всём и сплавив гувернантку в длинные руки денщика, направились в людскую, послушать умных людей: швейцара Прокопыча, сторожа Пахомыча, дворника дядю Власа и кухарку Марфу.

Осторожно, чтоб не испугать старичка-лакея, спавшего в обнимку с пушистым котом, сели на лавку, в углу под образами, и пили чай, налитый в стаканы из огромного кипящего самовара. А из печки шло тепло, водил глазами кот на железных ходиках, изукрашенных зелёными еловыми ветками, пыхтел самовар и Марфа, монотонным голосом что-то рассказывала из бедовой жизни леших и водяных.

Глаза закрывались. На душе было уютно, спокойно и тихо, как бывает только в детстве.

В Сочельник братья отпросились у мама′ съездить на ёлочный базар.

На облучке сидел двухметровый Ванюша в овчинном полушубке, а в санях кроме барчуков – Антип и недавно принятая молоденькая горничная.

Денщик любовался то своими новенькими ефрейторскими погонами с одной поперечной лычкой, то румяными щёчками девушки.

–Дашенька, как вам Пим-м-тимбурх? – стряхнув наглую снежинку с погона, обратился к горничной, но тут же съёжился от яростного взгляда управляющего упряжкой верзилы. – Дарья Михайловна, – поправился он, – а вы с какой деревни?

Конюх ревниво прислушивался к разговору, временами строго покрикивая на лошадей.

Скрипели по снегу полозья. Мороз щипал за щёки. Перед базаром выпрыгнули из саней и долго топали, согревая озябшие ноги. Глеб подпрыгивал, попутно любуясь выставленными ёлками. Ждали, когда Ванюшка привяжет лошадей.

– Аким, мы как будто в лесу, – воскликнул брат, восторженно оглядываясь по сторонам.

Ели и сосны стояли рядами, большие и маленькие, в снегу и инее.

А запах!

«Так, наверное, Россия пахнет», – подумал Аким, вдыхая аромат сосны и вспоминая запах хлеба в магазине Филиппова.

Иван не думал, что как пахнет, а оттирал литым плечом нахального денщика от Дашеньки.

Около небольшого, но дымного костерка, торговали сбитнем. Аким важно достал из кошелька деньги и угостил компанию. Горячий сбитень в пузатых стеклянных стаканах грел пальцы, а затем и весь озябший организм.

Кругом ходил озабоченный люд, выбирая ёлки.

«Как хорошо!» – пускал пар изо рта после каждого глотка, Аким.

Брат во всём брал с него пример.

Вечером наряжали поставленную в банкетном зале ёлку. Ирина Аркадьевна радовалась не меньше детей, показывая молоденькой горничной, куда вешать игрушки. Даша стояла на лесенке, которую держал Иван. Внизу игрушки развешивали ребята.

Потом спали и набирались сил, чтоб как можно дольше бодрствовать на Рождество.

На этот раз в церковь ехали в лаковых санях. Вороными правил сам Архип, наряженный во все свои прибамбасы с белым кушаком.

Как здорово нестись по ночному Петербургу.

Свет фонарей. Светящиеся окна. Светлое от звёзд небо. Светлая от радости душа. И церковь. И огоньки свечей. И лики святых. И церковное пение.

      И радость! Радость! Радость!

Оттого, что с нами Бог!

А дома ждал уже накрытый стол. И тут же раздался звонок в парадной: то прибыл Рубанов-младший с семьёй.

И поздравления, и бесконечные поцелуи… А после – пир.

Детей опять посадили вместе с взрослыми. Праздник!

– А мы неделю постились! – с гордостью сообщил Рубанов-старший, подставляя лакею бокал для шампанского. – Спасибо, Аполлон, – поблагодарил сухого, поджарого слугу, одетого в чёрный смокинг и белую манишку.

Тот подобострастно кивнул головой, изогнув спину, и шагнул к брату.

– Мы тоже постились, но для здоровья, а не религии, – в свою очередь подставил лакею бокал Георгий.

– Господа! Если бы знали, как надоели рыбьи блюда с икрой. Все эти стерляжьи расстегаи, заливное из осетрины, котлеты из белужины, с гарниром из белых грибов, эти ужасные постные пирожки с груздями и сиги на пару.., – рассмешила всех Ирина Аркадьевна. – Не знаю, с чего и начать полнеть, расстарался Герасим Васильевич, – в ту же секунду, лёгкий на помине, в дверях появился повар в крахмальном колпаке и внёс поднос с целиком зажаренным поросёнком, а следом – жареный гусь под яблоками, индейка запеченная и так надоевшая икра в вазах, куриные котлеты, и лосиное филе на тонком вертеле, и соусы-подливки, и всякие желе… А напоследок, распаренный повар таинственно внёс фаршированного рябчиком фазана, с настоящим хвостом из перьев.

– Браво! – захлопали в ладоши взрослые и дети, довольно поклонившемуся повару, но есть уже не хотелось.

      На столе нетронутыми остались окорока, сыры и колбасы, мочёные яблочки, солёные груздочки, огурчики, капустка… Бутылки с бургундским, мадерой, токайским, хересом. Дети запивали еду грушевым, апельсиновым, яблочным лимонадом и сельтерской водой. А после – ореховый торт и пирожное и, наконец, мороженое…

Всё! Дети уползли в детскую, взрослые – в гостиную.

Так-то вот после поста!..

– Светский человек всё должен запить «Смирновской», – рухнул в кресло Максим, аккуратно поставив на столик водку и две рюмки.

– И этим ты вогнал бы в шок мадам Светозарскую, – рассмеялась жена. – А мы лучше чайку с лимончиком, – глянула на свою подругу.

– А вот было бы ужасно, ежели бы пришлось танцевать, – налил в рюмку огненной жидкости Георгий, и стал внимательно разглядывать её на свет. – Максим, меня много месяцев мучает тайна, – крутил в руках рюмку, – чего вы там раскланивались с государём на коронации… – ждал он ответа.

– Сейчас фазанчика с лосятинкой отведаем, свининкой с котлетками закусим и спляшем, – отдувался Максим, делая вид, что не расслышал вопроса и с усмешкой поглядывал, как женщины машут в его сторону руками.

Согласно разработанной генеральским денщиком диспозиции, пока господа отдыхали, следовало их развлечь в духе народных традиций. Поэтому, по его знаку, шлёпая по паркету валенками, громко стуча в выпрошенный у Акима барабан, и завывая дикими голосами, в гостиную ворвались ряженые: дворник Власыч, укрытый поверх своего пальто, конской попоной, и едва стоявший на ногах от трудов праведных, Пахомыч, в вывернутом мехом наружу тулупе. Он-то самозабвенно и колошматил в барабан.

Дворника украшала маска чёрта с рогами, а сторож, по своей задумке, вырядился под лешего, но таковой маски не нашлось, и он напялил картонное свиное рыло, с дырой под пятачком.

– У-а-а! – завывал он и кружился.

Следом, на негнущихся ногах, появился в стельку пьяный старичок-лакей. На трясущейся его голове был надет высоченный, синий, заострённый вверху колпак со звёздами, а на плечах, застёгнутый булавкой, до пола свисал фартук кухарки Марфы. В руках он держал свёрнутый трубкой кусок картона.

Согласно диспозиции Антипа, старикашка олицетворял своим заморенным видом учёного звездочёта с подзорной трубой.

– Спасибо, что никому не рожать, – подвёл итог увиденному, взяв со стола бутылку, Максим Акимович.

В ту же секунду из свиного рыла вынырнул красный язык, и генерал, от неожиданности, плеснул на мундир из рюмки.

– Ч-ч-ё-ё-р-р-т! – матюкнулся он.

Подумав, что хотят угостить, Власыч мигом сдёрнул чертячью маску и дамы взвизгнули, увидев всклокоченную бороду, красные от перепоя, налитые кровью глаза, стоявшие дыбом седые патлы, и три гнилых зуба на весь плотоядно раскрытый рот.

– Одень, одень, маску, – протянул ему бутылку Максим, – теперь все святки мерещиться дамам будешь. В тёмную комнату побоятся зайти, – обернулся на грохот – то, зацепившись за ковёр негнущимися ногами, со всего маху припечатался об пол учёный звездочёт, и тут же умиротворённо захрапел.

– К детям не ходите, – предупредил оставшихся на ногах ряженых хозяин дома , одаривая их трёшницей.

Довольные жизнью, ловко подхватив тело павшего на ниве искусства приятеля, артисты убрались в людскую.

– Натерпелись мы страху! – сделала вывод Любовь Владимировна.

Утром, под ёлкой, дети достали коробки с подарками.

– А ты, Лизка, говорила вчера, что Деда Мороза не бывает, – распаковывал Глеб коробку.

– Конечно, не бывает! И леших с чертями тоже.., – капризно надула она губки.

–Ты не права, дочка! – погладил её по головке Максим Акимович. – Ночью они были здесь!

У Глеба на дне коробки лежала книга Фенимора Купера в яркой обложке, а сверху конные казаки и орудия с запряжкой.

У Акима «Айвенго» Вальтера Скотта и целый гвардейский взвод из семёновцев, преображенцев и измайловцев, коих тут же сменял у него на книгу брат.

Днём, когда гости уехали, родители легли спать, а брат играл в солдатики, Аким пошёл в людскую поздравить с Рождеством слуг.

На лавке, укрытый фартуком, похрапывал старичок-лакей. На другой лавке, обнявшись, нудили какую-то песню пьяные в лешего друзья. На столе, среди закусок и пустых бутылок, лежали две маски.

– А это что такое? – поднял с пола затоптанный плоский конус с проступающими сквозь грязь звёздами.

–М-м-м-у, – указал пальцем на спящего старичка-лакея дворник, и брякнулся головой в тарелку с остатками каши.

– Настали святки – то-то радость! – грустно сам себе прочёл стихи Аким и хотел уже идти к брату, как в людскую влетела толпа подростков, с ковыляющей сзади Марфой.

Встав под образа, они запели святочную колядную песню, поглядывая не столько на образа, сколько на кухарку.

«Пришла коляда накануне Рождества. Дайте коровку, масляну головку. А дай Бог тому, кто в этом дому, ему рожь густа, рожь ужиниста…»

– Ему с колоса осьмина, – начала подтягивать Марфа, крестясь и притопывая ногой в валенке, – из зерна ему коврига, из полузерна – пирог.

«…Наделил бы вас Господь и житьём, и бытьём, и богатством. И воздай вам Господи, ещё лучше того!».

– Ах, умницы… Это наша, тверская колядка, – одаривала юных портняжек, сапожников и бараночников, всё приговаривая, – ай, молодцы!

Мальчишки довольно шмыгали носами, распихивая по карманам конфеты и пряники.

– Чего орёте, чады? – вытащил голову из каши дворник.

– А-а-а! – в ужасе закричала ребятня, толкаясь в дверях.

– Тьфу, прости Господи, чисто ирод! – плюнула Марфа. – На, рожу-то хоть прикрой, – сунула ему в руки свинячью маску, – распух от водки, как водяной, народ пугаешь…

Но Власыч её не слышал, опять шмякнув на старое место то, что люди называют лицом.

Перед Новым годом Рубанов-старший вывез покататься на санях своё потомство. Вместо занедужившего от праздников кучера, на облучке сидел Ванятка, красуясь статью и гордо поглядывая сверху на прохожих и городовых, берущих под «козырёк» перед проезжающим генералом.

–Что это там народ толпится? – подозвал к себе городового Максим Акимович.

–Так это, ваше прев-в-о-сход-д-ительст-т-во, – то ли от страха пред столь важным лицом, то ли от холода, заикался городовой, – на к-к-у-л-л-ач-ках дер-р-рутся, д-д-дур-р-р-аки-и-с, начальство-м-м р-р-а-зрешено, – благополучно докончил фразу, держа руку у виска.

– Следует поглядеть, – подъехали к замёрзшей Неве, где на льду, ухая и матерясь, веселился русский народ, с упоением тузя друг друга кулаками и выбивая буйством, на целый год, душевную дурь.

На берегу их ругали боевые подруги и жёны.

– А-а-а! У-у-х! – слышалось из толпы.

Здоровенный, расхристанный мужичина в рваной рубахе, с крестом на шее, опрокидывал пудовыми кулачищами нападавших на него противников.

      От мужика валил пар. Шевельнув плечами, он стряхнул с себя двух повисших на нём не хилых парней.

– Силён, силён скотина, – похвалил удальца Максим Акимович. – Ванятка, сумеешь завалить бахвала, – обратился к кучеру Рубанов.

– Раз плюнуть! – чуть подумав, ответил тот.

– Ну, так чего же сидишь?!

Сбросив тулуп и жилетку, пригладив на обе стороны густые русые волосы, Иван тараном пошёл в толпу, нехотя, как бы лениво отбрасывая с дороги нападавших, и остановился перед осатанелым от крови быком, в образе человека.

– Ы- ы-ы! – заревел тот, глядя мутными глазами на нового противника, но не напал, а стоя на крепких ногах, прикидывал, куда ловчее ударить.

Наконец, кхекнув, размахнулся и, что есть мочи, долбанул Ивана кулачищем в грудь.

От такого удара свалился бы и жеребец, но Иван лишь немного качнулся и улыбнулся сопернику.

В глазах парня начинала светиться русская удаль, грудь часто вздымалась, и мощные плечи напряглись под рубахой.

–А-а-а! – зарычал он, полосуя на груди сорочку и примериваясь, сжал кулаки.

Стало как будто тише…

Вытирая разбитые носы рукавами рваных рубах, фабричные сбивались вокруг двух бойцов.

Сверху, из саней, было хорошо видно, как они сошлись, награждая один другого ударами, то сходясь, то расходясь, зверски ухая и рыча, как два медведя, не поделившие самку, ярились друг на друга, шумно выдыхая пар и внимательно наблюдая за движениями и перемещениями.

Силы были равны. Всё зависело от внимания, расчёта и терпения.

Иван был моложе, к тому же не пил водки. Он уже раскровил губы сопернику и подбил глаз. Однако и тот не оставался в долгу. Но здоровяк давно уже бился, и начал уставать, встряхивая временами головой от полученного удара, и запалено, хрипло дыша.

– У-у-х! – выбросил руку Иван, ударив противника в челюсть.

Тот, клацнув зубами, на секунду замер и молча, кулём рухнул на затоптанный, запачканный кровью снег, тонким слоем покрывавший замёрзшую Неву.

Толпа восторженно завопила.

Иван неожиданно застеснялся и, чуть покачиваясь на усталых ногах, пошёл к саням, попутно черпнув горсть чистого снега у бордюра набережной, и вытерев им разбитое лицо.

Обрывки красной его рубахи свисали по обеим сторонам торса.

Две молоденькие бабы с немым восторгом разглядывали гиганта.

– Молодец! В дышло тебя… – вышел из саней Максим Акимович и собственноручно вытер кровь белоснежным платком с лица кучера. – Постоял за честь Рубановых, – протянул ему мятую ассигнацию.

Ребята с удивлением разглядывали человеческую громадину, будто впервые увидели его.

Аким уважительно пощупал напряжённый бицепс Ванятки.

– Гранит, – определил его крепость.

На Крещенье, уже всей семьёй направились на Неву к заранее приготовленной широкой проруби, под изукрашенным навесом на столбах, у которой толпился празднично одетый люд, пришедший поглазеть на закалённых смельчаков.

Первая партия самых отважных приняла водную купель ещё ночью, после крёстного хода.

Морозило! Невысокое тусклое солнце освещало покрытые инеем деревья и зашторенные узорчатой наледью окна домов.

С одной стороны лунки, посмеиваясь, выстроились господа, с другой, гомоня и толкаясь, толпился простой народ.

Семью Рубановых уважительно пропустили вперёд.

– Максим Акимович, делать тебе, что ли, нечего, как тащить меня в такую рань ноги морозить, – недовольно ворчала жена, пряча озябшие ладони в муфту.

В пяти саженях от лунки дымила трубой небольшая избушка, загодя привезённая для обогрева отважных. Вдруг её дверь открылась и по вычищенной от снега и покрытой рогожными мешками тропинке побежали к проруби мужики в накинутых на плечи зипунах и тулупах.

Подбежав к лунке, набожно крестились, сбрасывали одёжу, и в одном исподнем прыгали в ледяную купель. Несколько раз окунувшись с головой, а кто и поплавав, вылезали по приставленной ко льду лесенке и, накинув у кого что было, мчались греться в избу. Навстречу искупавшимся, из избы выбежала ещё одна партия желающих принять, во имя Господа, студёное крещение. Возглавлял их давешний противник Ванятки.

Перед прорубью, поворотом широких плеч сбросил тулуп и медленно перекрестился под восторженный шёпот дам.

– Вот это русский богатырь, – по слогам произнесла пожилая дама с лорнетом.

По разбойничьему ухнув, тот бросился в воду, обдав брызгами стоявших рядом людей.

– Вот и мы окрестились, – с улыбкой вытерла платком лицо Ирина Аркадьевна. – Интересное представление, – весело кивнула мужу, взяв за руки детей и выбираясь из толпы.

– Пап, а ты чего же? – дёргал за руку отца Глеб.

– Да, папа, порадуй барышень, – рассмеялась жена.

«Веры не стало! Народ русский отходит от веры»… – перекрестившись, в задумчивости стоял пред ликом Спасителя отец Иоанн.

Несколько прихожан, видя, что батюшка молится, не подходили за благословением, а выжидательно крестились в стороне.

«Новые идеи… Они разрушают народную мораль и нравственность. Интеллигенция не ходит в церковь. Все эти нигилисты и эмансипированные стриженые девицы, восторженно приветствуют убийц… Убийц верных слуг царских. Дьявол торжествует! Но нет! – поклонился лику Христа, осенив себя крестным знамением. – Господи! Помоги нам… Спаси и сохрани Россию!» – оглянулся на прихожан и сердце его преисполнилось радостью.

Огромная толпа стояла перед ним и ждала слова своего пастыря.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа! – начал службу отец Иоанн. – Возлюбленные братия и сёстры! – растроганно глядел на красивые, одухотворённые верой, лица простых русских людей. – Нам – русским православным людям, необходимо с особым благословением и тщанием блюсти чистоту и неповреждённость Святого Православия и России. Россия! Святая Русь! Дом Пресвятой Богородицы! Что стоит за этими, казалось бы, простыми словами?! За ними стоим МЫ!!! Русские люди! Россия есть государство народа русского, которому Господь вверил жертвенное, исповедническое служение. Народа-богоносца, народа-хранителя и защитника святынь веры,– с любовью глядел в добрые лица жадно слушавших его людей. – Народ!.. Это не простое слово… Это – МЫ! Мы – живы! Мы – есть! Мы – будем!..

ПОКА ВЕРИМ!!!

ВЕРИМ В БОГА!

ВЕРИМ В РОССИЮ!

      _________________________________________

Прошла зима, а за ней и весна.

Ранним июньским утром, заспанный Ефим, с вечной соломой в торчавших во все стороны волосах, но в новом пиджаке и чистой рубахе, вёз в ландо семью Рубановых, встретив их на станции в уездном городке, домой в родную Рубановку.

Что может быть приятнее поездки на лошадях ранним летним утром…

Когда чисто и тихо на душе. Когда чисто и тихо в воздухе, а из-за далёкого леса, освещая верхушки деревьев и серебря росу на зелёной траве, поднимается ещё более далёкое красное солнце.

– А давай-ка, братец, провези нас обходной дорогой, – велел ямщику Максим Акимович и жестом руки отмёл все возражения жены. – Давно я не был на родине, – встав и сняв фуражку, перекрестился на мутно видневшиеся в утренней дымке синеватого тумана, казалось, висевшие в воздухе, купала Покровской церкви. – Родина! – испытывая на языке вкус этого слова, ещё раз произнёс Максим Акимович, усаживаясь в раскачивающийся возок, и стыдливо отвернулся к старым кривобоким ракитам по краям бесконечной русской дороги и пальцами, незаметно смахнул набежавшую слезу.

То была такая редкая слеза счастья от спящих по сторонам зелёных лугов, от прозрачного воздуха, от бескрайнего простора вокруг, от испарений земли после тёплой ночи, от бесконечной русской дороги, то поднимающейся вверх, на пригорки и косогоры, то уходящей вниз, в лощины и овражки с прохладным ручьём. И пыльный лопух, и белая берёзка, и ромашки с васильками, и облака белого тумана над сонной ещё Волгой, с покачивающимся отражением ракит, и русская деревушка, и встреченное стадо, и запах

молока, и мычанье коров, и звон бубенцов, и топот лошадиных копыт, и ветерок, нежно гладящий щёки… И всё это – РОДИНА!..

Максим велел остановить коляску у бревенчатой старинной часовни с почерневшим от солнца и дождей крестом, и вновь перекрестился, сняв фуражку. Выйдя из экипажа, встал на колени и подставил ладонь под прозрачную, студёную ключевую струю, стекавшую из позеленевшего и покрытого мхом деревянного желоба в небольшой пруд.

Попробуйте, как вкусно, – предложил жене и сыновьям, шумно, по-детски, схлёбывая с ладони ледяную влагу.