- -
- 100%
- +
– Кто таков? – так, без особой нужды и от выпитого за обедом, поинтересовался у встречной бородатой сущности.
– Возжигатель царских лампад, – уверенно ответила та.
– Да откуда ты взялся? – вспомнил рассказ барона Фредерикса о новом фаворите венценосной четы.
– Вообще-то из Сибири, но по жизни я – калика перехожий. Апостольским хождением был на Соловках, в Оптиной Пустыне, в Сарове, в Киевской Лавре, а недавно носил свою веру в Иерусалим, где встречался с паломниками из многих царств и даже из Индийского государства.
– Ого! – по-простонародному отреагировал отставной генерал. – И как их верующие? Тоже Триединого Бога почитают? Или ежам молятся? – склонив голову на бок, стал дожидаться ответа от замявшегося старца.
– Дык! Э-э! Во всякое веруют. Нам, пскопским, всё было удивительно, – закатив глаза, зачастил мужичок. – Их верующих – кришнаитами кличут. Насобачились, еретики индусские, на свой пуп молиться, доказывая, что таким вот способом с Богом в какую-то гармонию соединяются… Одна барышня как-то объясняла мне, что нашенская буква «х» – «хер» по-научному прозывается… И тоже несёт в себе гармонию… мировое равновесие… и этот, как его, божественный порядок… С помощью гармони соединиться в чём ином запросто могём… Вот от этого ихнего богохульствия, – смачно выговорил вторую половину слова, – и прёт хрень никонианская, – пришёл к парадоксальному выводу лохматый мужичок.
Конец 1911 года ознаменовался событием глобального масштаба – в ночь перед Рождеством, в фешенебельном ресторане «Донон» произошло бракосочетание штабс-капитана Дубасова с белокурой девицей Полиной, как пошутил Аким Рубанов, поздравляя в ресторане новобрачных.
Дубасов, рисуясь перед гостями, взял у метрдотеля карту меню и заказал дополнительно к брачному столу: «Шницель министерский» и «котлеты по-царски», а также «цыплят по-венгерски» и, дабы вспомнить поездку в Маньчжурскую армию – жареных рябчиков. – Почесав макушку, закатил очи долу.
– Вспоминает название блюда, – шепнул Ольге Аким и услышал:
«Сюпрен де вой яльс с трюфелями».
– Неделю разучивал, – вновь шепнул жене, внимательно прислушиваясь к следующему заказу.
«Волован Тулиз Финасвер».
– Браво! – похлопал в ладони, глядя на довольного молодожёна.
А на сцене уже во всю шло представление.
Мужчина во фраке, приплясывая, исполнял куплеты:
В Париже был недавно,
Кутил там славно.
В кафешантане вечно
Сидел беспечно.
Матчиш прелестный танец,
Живой и жгучий,
Привёз его испанец,
Брюнет могучий.
– Виктор, вот прекрасная полковая песня для 145 пехотного полка, – посоветовал приятелю Аким.
Но тот не услышал пожелание товарища, угощая «Тулиз Финасвером» свою ненаглядную.
Тем временем мужчину на сцене сменила дама «в полуголом платье» – с недавнего времени это определение вошло в гвардейский обиход, и, эротично виляя бёдрами, пропела шансон:
Я – красотка полусвета,
Бар «Донон» – вот мой дом.
Постоянно я согрета
Пляской, страстью и вином.
– Эту песенку Дубасов специально заказал перед первой брачной ночью, – зашептал жене Аким.
– Как тебе не стыдно, о, вульгарный супруг мой, – не очень-то рассердилась Ольга.
– Не будьте такой чопорной, мадам, – с удовольствием, не забывая пить за счастье молодых, аплодировал французским каскадным танцам под румынский оркестр.
Следом гости ресторана «Донон» увидели один из вошедших в моду «фарсов».
На этот раз сыграли короткую комическую пьесу, закончившуюся искромётным канканом, в исполнении дам в полупрозрачных одеяниях.
Под занавес вышла стройная танцовщица в обтягивающем трико и продемонстрировала живые картины: «Жертва», «Пробуждение Галатеи» и «У моря».
Когда разъезжались, Аким преподнёс молодым сборник эссе Луначарского «Нагота на сцене».
– Автор провозглашает: «Борьба за наготу – есть борьба за красоту, здоровье и свободу», – поцеловал в щёку новобрачную.
– Во! – показал ему кулак молодожён, подумав, что приятель намекает на купание нимф в Дудергофском озере.
* * *
В первых числах апреля, в кабинете Рубанова раздался телефонный звонок, отвлекший его от необычайно сложной дилеммы: выпить перед обедом рюмочку коньяка «Шустов и сыновья» или плеснуть в бокал из «готического» графина рябиновки, произведённой на заводе господина Смирнова.
– Аз есьм! – взял трубку и услышал голос дворцового телефониста:
– Вас вызывают из апартаментов Его императорского величества. Завтра в полдень просят прибыть а Александровский дворец Царского Села.
«Видно, фотограф Янгельский, работая на износ, сумел отпечатать карточки», – гениально разобрался с дилеммой, решив, что не станет обижать ни Шустова с детишками, ни заводчика Смирнова.
После обеда прибывший фельдъегерь продублировал звонок, протянув Рубанову конверт с запиской от самого барона Фредерикса.
Максим Акимович проснулся в прекрасном расположении духа. Нащупав ногами туфли, накинул халат и, стараясь не шаркать ногами, пошёл в ванную.
Лакей Аполлон, морально воспрянувший духом после отъезда в Рубановку Антипа, приготовил горячую воду, правленую бритву и полотенце.
Приняв ванну, Рубанов вылез и, пригладив шевелюру, бородку и усы, обтёрся подогретым полотенцем.
Профессионально побрив барина, Аполлон попрыскал на его лицо французским одеколоном, и, заслужив благодарность, довольный жизнью и профессией, поспешил накрывать лёгкий завтрак.
Домочадцы ещё нежились в постелях.
Облачившись с помощью Аполлона в парадный мундир, Максим Акимович поинтересовался погодой на улице.
– Чрезвычайно прохладно и ветрено, ваше высокопревосходительство. Будто и не апрель, – с удовольствием, словно свою игрушку, оглядел барина.
– Тогда подай лёгкую шинель, – чуть поразмышляв, произнёс Рубанув: «До вокзала Архип Александрович доставит, а затем на поезде, – мысленно разрабатывал план поездки. – А в Царском Селе на станцию дворцовую карету пришлют».
Николай встретил своего бывшего генерал-адьютанта приветливо и тут же преподнёс две подписанные фотокарточки.
«Всё! Голицыны-Оболенские-Долгоруковы и прочие Пахомовы от зависти помрут», – бережно убрал фотографии в подаренную вместе с карточками тонкую кожаную папку с императорским вензелем.
От души поблагодарил императора, с радостью приняв его приглашение прогуляться по парку.
– Погода наладилась и стала гвардейской. Даже солнышко выглянуло. Вот и подышим свежим воздухом, – повёл гостя привычным маршрутом по Крестовой аллее в сторону китайского театра. – Чувствуете, какой мягкий воздух, и что важно, нет посторонних ушей… Почти, – усмехнувшись, узрел выглядывающего из-за толстого ствола агента дворцовой охраны. – Вот вы, Максим Акимович, нормальный отставной генерал, – изумил гостя своей сентенцией император. – Это я к тому, – улыбнулся, глянув на удивлённое лицо, – что ведёте нравственный образ жизни…
«Знал бы государь, как я вчера решил дилемму по поводу Шустова и Смирнова», – покраснел Рубанов.
– Мы не быстро идём? А то вон как раскраснелись.
– Никак нет, ваше величество. Хороший солдатский шаг.
– Я люблю физические нагрузки: зимой колоть или пилить дрова, расчищать дорожки от снега, летом – байдарка, велосипед, теннис. А при ходьбе лучше думается… О проблемах империи… О людях… На чём мы остановились?
– О нравственном образе жизни, ваше величество.
– Вспомнил. Благодарю. Это я к тому, что герой Хивинского похода тысяча восемьсот семьдесят третьего года Александр Николаевич Меллер-Закомельский, восстановивший в ноябре-декабре пятого года спокойствие в Севастополе и на Транссибирской магистрали. Генерал от инфантерии с девятьсот шестого года, кавалер многих высших орденов и член Государственного Совета, скомпрометировал себя махинациями с майоратным имением и сожительством с молодой особой. Докатился на старости лет. В прошлом году председатель Госсовета Акимов от моего имени предписал ему не появляться на заседаниях, а с начала этого года пришлось перевести его в неприсутствующие… Это размышления о людях. А теперь проблемы государства… Вы в курсе трагических событий, произошедших на приисках Ленского золотопромышленного товарищества четвёртого апреля? – и на утвердительный кивок и «так точно», продолжил: – В результате забастовки и шествия более двух тысяч рабочих, по приказу жандармского ротмистра Трещенкова, солдаты открыли огонь. На следующий день после расстрела газета «Русское слово» со ссылкой на «Консультативное бюро иркутских присяжных поверенных» сообщила о ста пятидесяти убитых и более двухсот пятидесяти раненых. Как мне доложили, создано две комиссии: правительственная, под руководством сенатора Манухина, и общественная, сформированная Госдумой, которую возглавил какой-то малоизвестный адвокатишка Керенский. Я внимательнейшим образом изучил всю, так сказать, подноготную сей компании, – дойдя до центра Крестовой аллеи, взял Рубанова под локоть и повёл по дорожке к Арсеналу. – Правильно пишет публицист Меньшиков, коего цитировал в своём труде Куропаткин, что приличная доля российской промышленности принадлежит иностранному капиталу. Шестьдесят шесть процентов акций «Ленского золотопромышленного товарищества» принадлежат англичанам. Несмотря на это, непосредственное управление рудником осуществляет директор-распорядитель барон Альфред Гинзбург. Директора правления у него: Мейер и Шамнаньер. Члены ревизионной комиссии: Век, Слиозберг, Грауман, Фридляндский и Эбенау. Вот эти достойные джентльмены и спровоцировали рабочих на забастовку. А то что-то тихо в России стало…
– Ваше величество, хотя я официально не вступил в какой-либо из черносотенных союзов, но их идеям сочувствую. Всероссийский национальный союз, исходя из мысли, что государство есть господство, ставит первой задачей господство русской народности, провозгласив три высших его основы: православие, язык и кровь… Да куда там! Для начала русским хотя бы сравняться в правах с покорёнными народностями. Говорю ни столько о государственных должностях, сколько о засилье инородцев в области промышленности. Несчастье России в том, что она забыла о своей гордости. Хотелось бы напомнить русским людям, что мы – господа! Что Отечество наше носит титул Империи. И что предки наши, под руководством царственных вождей, неимоверно расширили пределы Московского княжества, превратив его в громадную ДЕРЖАВУ. А поучиться гордости и самоуважению, ваше величество, нам следует у Мейера, Слиозберга, Граумана и их соплеменников. Они сильны пафосом породы, считая себя избранным Богом народом. И шаг за шагом, из века в век добиваются власти и денег.
– В чём-то вы правы, Максим Акимович, – подошли к четырём, красного кирпича башням с зубцами, и остановились. – Именно возросшая независимость России в экономической и военной сфере и вызывает обеспокоенность Запада. Мои закордонные царственные родственники с завистью следят, как Россия занимает видное место в мировой экономике и продолжает развиваться ускоренными темпами. Наш бюджет за двадцать лет увеличился почти в три раза, с одного миллиарда двухсот миллионов до трёх с половиной миллиардов золотых рублей. Пропорционально росту населения увеличивается численность армии, составляя сейчас миллион триста тысяч хорошо обмундированных, прекрасно обученных, сыто накормленных солдат. Возрождается флот. Пойдёмте прогуляемся до башни Шапель – и домой, – предложил император, прервав монолог.
– А Ленская забастовка, ваше величество, была выгодна всё тем же межнациональным финансовым группам, которые материально поддерживали Японию во время войны с нами и субсидировали революционеров. Ну сожгли бы рабочие свои гнилые бараки и чёрт с ними…Гинзбург никуда бы не делся и новые построил. И началось-то всё с чего? Как пишут в газетах, поводом послужила «история с мясом». Одна из версий: жена рабочего купила в лавке кусок мяса, похожий на конский половой орган, – хмыкнул Рубанов. – Рабочий разозлился, увидев в руках благоверной сей огромный предмет и…
– Максим Акимович, остыньте, – засмеялся Николай. – Я знаю полёт казарменных фантазий на эту тему… Сам гусаром в молодости служил. А факт в том, что этот дурачок Трещенков угробил полторы сотни человек и в два раза больше искалечил. Дай-то Бог, чтобы опять не начались всероссийские забастовки.
– Чему будет очень рад одиозный американский финансист Шифф. Его собратья всем на приисках и крутят, – вклинился в возникшую паузу Рубанов.
– С Шиффом я ничего поделать не могу, а вот жандармского ротмистра прикажу разжаловать в рядовые.
Через два года бывший ротмистр Трещенков, после его неоднократных просьб, по «высочайшему соизволению» был зачислен в действующую армию, в 257-й пехотный Евпаторийский полк. В бою с австро-германцами 15 мая 1915 года пал смертью храбрых, ведя в атаку свой батальон.
Времена меняются и образованное общество в основе своей уже насытилось революцией. Небольшая часть либеральной интеллигенции ещё сотрясала воздух, доказывая «бесчеловечную жестокость царской власти», но большинство населения империи поняли, что виновна более администрация приисков, доведшая рабочих до забастовки и вызвавшая войска. Виноват хозяин приисков Гинзбург, а не император Николай Романов, по приказу коего было проведено расследование с освобождением арестованных рабочих и наказанием виновных – вплоть до увольнения министра внутренних дел Макарова.
– Евреи, хватит демонизировать нашего царя, – в ответ либеральным депутатам в Думе кричали черносотенцы, – разберитесь лучше со своим Гинзбургом.
А с эстрады циничные конферансье насмешничали, что Ленский – это объект Онегинских шуток. Правда, тоже закончившихся выстрелами. И вообще, расстрел – это гигиенично. На каждого отдельная пуля. И шею верёвка не трёт – раздражения кожи потом не будет…
Правильно калякают. Любая драма со временем превращается в фарс…
Какой Ленский расстрел, господа, когда при Бородино погибло в разы больше народа…
Ведь кроме трагической страницы, на этот год выпало великое событие русской истории – в августе 1912 года исполнилось столетие победы России в Отечественной войне.
Основные торжества намечались в Москве и Бородино, где уже были установлены монументы героям и отдельным частям войск. К юбилею приурочили открытие памятников: в Полоцке, Витебске и Смоленске.
Благодаря великой дате, в России рос державный дух русского патриотизма. Росло всенародное единение.
С амвонов православных храмов звучали проповеди: «Народ Святорусский. Соборный и Державный. Два Рима пали в ересях и суетных соблазнах мира сего, не сумев сохранить чистоту веры и светлое мироощущение апостольского Православия. Третий Рим – Россия. Государство народа русского. Святая вера Православная освятила и укрепила в нас любовь к Отечеству. Она воодушевляла героев Бородина: Ермолова, Дохтурова, Раевского, Тучкова, Сеславина и других. Восстановление русского мужества, чести и силы – вот цель Православия. Восстановление души народной, какою её создал Бог. А для этого нужно СОГЛАСИЕ. Нужно древнее единодушие. Нужна общая когда-то народная мысль и общая идея – сохранение России.
Мы обязаны сохранить для потомков РОДИНУ!»
Гимназисты учили наизусть «Бородинское поле» Дениса Давыдова, «Бородинскую годовщину» Александра Пушкина и «Бородино» Михаила Лермонтова. Двойки цвели в «табели об успехах учащихся» красными взрывами, и как результат – отеческие ремни шли в генеральное наступление на зады бестолковых чад, улучшая память и приучая гордиться славной и знаменитой Бородинской битвой.
Максим Акимович заделался ярым коллекционером различных мемуарных источников, приобретая печатные издания, начиная от открыток и лубочных картинок, изображающих эпизоды войны, до книг воспоминаний участников событий. Особенно ему нравились записанные на граммофонные пластинки произведения, посвящённые Отечественной войне 1812 года.
Удивлённая Ирина Аркадьевна ежедневно слышала раздающиеся из кабинета любимого супруга боевые марши гвардейских полков, солдатские песни в исполнении мастеров оперной сцены, а то гремели и целые хоры, распевающие воинственные песнопения, прерываемые сигналами боевого управления.
«Эти-то перлы искусства где исхитрился достать? – вздрогнула от звука сигнала к атаке, исполненного солистом-трубачом.
В середине августа Первый батальон Павловского полка отбыл в Москву для участия в торжествах.
В двадцатых числах выехали в Первопрестольную и Максим Акимович с супругой.
Ольга с маленьким Максимкой остались дома.
– А мы вас уже несколько дней ждём! – целовал на вокзале родителей Глеб.
После него подошла поздороваться Натали.
– Жить только у нас. Никаких гостиниц, – подозвал носильщика Глеб. – Акима тоже уговорил.
– Этот чемодан сверху кладите, – велела бородатому пожилому крепкому мужичку в сапогах, фартуке и с бляхой на молодецкой груди, подтверждающей, что сей славный, в меру попахивающий водочкой «муж», действительно является носильщиком, а не водопроводчиком или мясником.
Удачно содрав с господ пятиалтынный, московский голиаф7 запыхтел к выходу с перрона, бодро катя тележку с багажом.
«Господи помилуй. Не этот ли носильщик, давным-давно, когда мы приехали перед Рождеством в Москву с Акимом и Любочкой, тащил наши вещи, – улыбнулась Ирина Аркадьевна. – Ну, точно!» – поразилась она, когда на слова Глеба, что им нужно два экипажа, мужичок ответил:
– Да хоть десять. Понаехали к поезду на хвостатых. Кум, Господь привёл до тебя, – подвёл рубановское семейство к очкастому, в котелке, извозчику. – За пятачок ещё одну пролётку подгоню, – жизнерадостно пообещал носильщик, почистив рукавом кормилицу-бляху.
Вечером Рубановых пригласили в гости Новосильцевы.
Ужин накрыли в большой столовой с белыми полуколоннами и резными гербами на спинках старинных громоздких стульев.
– Благополучно ли изволили доехать? – поинтересовался у гостей супруг Машеньки Новосильцевой.
– Благодарствуем. Доехали, слава Богу, без приключений, – тактично ответил Максим Акимович.
Он, практически, не был знаком с четой Новосильцевых, и от этого старался держаться излишне вежливо, но в то же время – уверенно, изредка принимая участие в общем разговоре.
Главную тему пока не нащупали, хотя подругу Ирины Аркадьевны просто распирало от женского любопытства и нескромного желания спросить, почему Натали стала женой младшего сына, а не старшего, танцевавшего с ней на давнем Рождественском балу.
Разговор вертелся вокруг нейтральных, ничего не значащих вещей: о долголетии черепах и попугаев, о лечении мёдом и о приведениях.
Отобедав, общество перешло в одну из гостиных с окнами на Кремль, пить кофе.
Откинувшись на спинку кресла с вытканными полуголыми пастушками и кудрявыми, почему-то синими овечками, Аким любовался Натали, а если случайно встречался с ней взглядом, то, смущаясь, начинал внимательно разглядывать высокую спинку её кресла, где вышитый пастушок, раздув щёки, услаждал слух розовых коров игрой на дудочке.
– Сынок, – обратился к Глебу отец. – Слышал, твой полк вновь название сменил? – с удовольствием оглядел золотые, с гусарскими зигами по краям, и продольным красным кантом с четырьмя звёздочками, погоны. – Чего это за единица с точкой между звёздочек? – делая вид, что не знает, поинтересовался он.
«Ой уж, форма, – на минуту отвлёкся от Натали Аким. – Вырядились, словно герои-любовники в оперетте… Или персонажи порнографических открыток… Там все почему-то гусары… Даже обидно за гвардейскую пехоту», – покраснел от фривольных своих мыслей, вновь обратившись взором к Натали.
– Не успеваем полковые документы переделывать, – обрадовался приятной теме разговора Глеб. – В прошлом году именовались «1-й гусарский Его величества короля Датского Фредерика Восьмого». С одиннадцатого мая сего года «1-й гусарский Сумской», а с августа «1-й Сумской генерала Сеславина» полк. О чём и сообщает единичка на погоне.
– То есть супруг проделал нелёгкий путь от принца Гамлета до генерала Сеславина, – улыбнулась не мужу, а его брату Натали, подняв градус любопытства хозяйки дома на невиданную высоту.
– Вот и правильно. Кто такой король Фредерик – гусарские солдаты и слыхом не слыхивали, а героя Отечественной войны генерала Сеславина все знают.
– Благодаря лубочным картинкам, что ты накупил, – усмехнулась Ирина Аркадьевна.
– И не только им. Ещё воспоминания участников есть. И песни. Так что ваша усмешка, сударыня, в данном случае совершенно неуместна, – разошёлся отставной генерал. – Следует на примерах своих героев молодых офицеров и солдат воспитывать. Несколько лет назад в мои руки попала продажная газетёнка «Красное Знамя», что литератор Амфитеатров в Париже издавал. И название выбрал какое-то эсеровское.
– Следовало назвать «Международный листок имени Фредерика Восьмого», – вновь, по мысли Максима Акимовича, нехорошо усмехнулась супруга.
– Матушка, ну что ты говоришь? Повторяй за мной: о, господин мой, по отношению к вам я допустила бестактность, о чём сожалею и коленопреклонённо приношу извинения…
– Как всё это правильно, но неисполнимо, – глянул на свою супругу Новосильцев.
– Не дождётесь! – фыркнула Ирина Аркадьевна и рассмеялась. – Сабанеев благотворно на вас влияет, мой друг. Это краснопёрки, если не клюют, пусть за свою бестактность извиняются…
«Каких «краснопёрок» она имеет в виду?» – на секунду задумался Рубанов-старший, пытаясь вникнуть в монолог.
– …И чем, интересно, господин Амфитеатров вам насолил?
– Да не мне. И даже не краснопёркам, – проявил чувство юмора Максим Акимович. – В своей аналитической статье Русское военное сословие перед лицом революции», он признал, что бунты пятого-седьмого годов провалились из-за стойкости офицерского корпуса и его влияния на солдат. В революцию шли самые плохие, обиженные жизнью и начальством офицеры. Выживший из ума лейтенант Шмидт, например… И этот краснознамённый публицист пришёл к парадоксальному выводу, что будущих офицеров следует учить за границей в европейских военных школах.
– Самое лучшее военное образование это у нас, в России, – поддержали отца сыновья.
– На мой взгляд, всё зависит не от места учёбы, а от его духовного и политического наполнения, – наморщив лоб, выдала своё видение предмета Новосильцева.
– Машенька, очень умная мысль, – похвалила подругу Ирина Аркадьевна. – А Европа даже либерала Герцена разочаровала.
– Читал его оханья: «Поймут ли, оценят ли грядущие поколения наши страдания», – опорочил либерального «страдальца» Рубанов-старший.
– То ли дело – Сабанеев. Если улов хороший, то и батюшка-царь неплохой. А коли рыба не ловится…
– Сударыня, экая ты сегодня либералка, – упрекнул супругу Максим Акимович. – Даже Чехов едко отозвался о нашем образованном обществе: «Я не верю в нашу интеллигенцию – лицемерную, фальшивую, истеричную…»
– А Максим Горький, идут слухи, в разговоре как-то обронил: «Россия по-прежнему страдает своей хронической болезнью – избытком мерзавцев, и мы, разночинцы, с удовольствием пополняем их толпы», – дополнила цитатой мысль свёкра Натали.
– Молодец, дочка, – похвалил сноху Максим Акимович. – А под разночинцами он и подразумевал либералов.
– Сомневаюсь, что пролетарский писатель, с образом коего позиционирует себя Алексей Максимович, мог такое сказать.., – засомневалась Машенька Новосильцева.
– Думаю, эта мысль скоро появится в каком-нибудь его произведении, – вступил в полемику с супругой хозяин дома.
– Ну да! Как у Сабанеева. Коли рыбку поймал, следует литературно зафиксировать сие деяние, – развеселила общество Ирина Аркадьевна.
– Мадам, вы сегодня несносны, – отсмеявшись, произнёс Рубанов-старший. – Ведёте себя словно юная задиристая гимназистка.
– Мысль о разночинцах Максим Горький высказал ещё в конце прошлого века в романе «Фома Гордеев», – сделав умное лицо, поразил окружающих и особенно младшего брата своей эрудицией Аким.
– И ты читал эту книгу? – поперхнулся кофе отец.
– Сразу после «Воскресения» Льва Толстого, чтоб один раз пострадать за два нудных романа.
– А сейчас что читаешь? – делая безразличный вид, поинтересовалась Натали.
– Матушка, только не говори, что сын читает Сабанеева или Устав караульной службы,– хохотнул Максим Акимович.
– Я вообще промолчу, поскольку вопрос не ко мне.
– Здесь, в Москве, читать особо некогда. Но недавно попал в руки старый номер журнала «Весы», в коем с удовольствием прочёл статью поэта Андрея Белого о «засилье» нерусских элементов в литературе и художественной критике. За точность не ручаюсь, но автор написал следующее: «Главарями национальной культуры оказываются чуждые этой культуре люди. Чистые струи родного языка засоряются иностранными словами. Вместо Гоголя объявляется Шолом Аш. Учреждается международный жаргон. Вы посмотрите на списки сотрудников газет и журналов, – возмущается поэт. – И увидите сплошь имена евреев, пишущих на каком-то своём жаргоне и терроризирующих всякую попытку углубить и обогатить русский язык».