Россия на пороге перемен. Об «охранителях», войне и русской чести
- -
- 100%
- +
Свободный голос каждого человека как выражение его свободной воли, делающий излишним ее фактическое проявление, и свободное слово как залог того, что этот голос рано или поздно станет голосом разума, – вот, что бы ни говорили, единственное реальное средство, до которого додумалось человечество для упразднения бессмысленной, жестокой биологической борьбы, для замены ее человеческим прогрессом.
Вот почему для дарвиниста, охватывающего одним взглядом эти оба процесса, скромная избирательная урна представляется каким-то символическим межевым знаком между царством человека и царством зверя. И вот почему для него особенно ясно, что всякое дело, всякая попытка искусственно извратить это едва ли не высшее до сих пор произведение человеческого творчества в сфере общественной жизни, что все то, что подрывает надежду на эту замену зоологической борьбы ее человеческим подобием, толкает людей назад по пути озверения.
Повторяя с Фаустом «вначале было дело», мы только переносим ударение на первое слово и добавляем: на смену дела идет слово, и слово станет делом.
* * *Мне приходилось слышать мнение, будто этой статьей я хотел выразить осуждение всякой революции. Само время появления статьи указывают, что я имел в виду только извратителей избирательной системы (Столыпиных, Саблеров и К°), толкавших в революцию. Но я полагаю, всякому понятно, что пулемета словом не прошибешь.
Можно убеждать только того, кто владеет пулеметом, – солдата; в этом самая характеристическая черта всех последних революций. А раз заговорили пулеметы, «слово» отходит на задний план.
Честь русского народа
(из статьи «Полвека. 1855–1905. По поводу отмененного юбилея»)
В отделе университетских известий «Московских Ведомостей» помещено следующее полуофициальное извещение: «К 12-му января. В последнее время в обществе распространился слух о том, что 12 января этого года Московский университет устраивает торжество в честь 150-летия со дня своего учреждения.
По этому поводу мы получили такие сведения. Ввиду… тяжелых событий на Дальнем Востоке в этом году 12 января торжественное собрание в актовом зало университета, вероятно, не состоится».
Не стану говорить, с какою горечью встретят это известие, может быть, десятки тысяч людей, старых и молодых, уже много лет готовившихся встретить этот день, с которым, основательно или неосновательно, связывают светлые воспоминания чуть не лучших годов своей молодости. Что же, нет юбилея, не приходится говорить и о юбиляре. Но те мотивы, которые приводят в пользу того, чтобы этот день прошел ничем не отмеченным от любого другого дня, наводят на тяжелые мысли, не лишенные глубокого содержания, мысли, к которым каждый должен приложить «всю силу разумения своего» для того, чтобы разобраться в них.
В эту минуту, как и пятьдесят лет тому назад, мысли обращены к внешней борьбе, но так же, как и тогда, если все сдаются перед очевидностью неудачи, так же, как и тогда, различны воззрения о том, к чему призывает она русский народ. Громче, самоувереннее раздаются голоса: русский народ в эти минуты может думать только об одном – об отмщении за свою честь! Но кто же осмелится утверждать, что честь русского народа, честь вышедшей из его рядов армии затронута результатом поединка между двумя народами? Ведь понятие о чести только в переносном смысле распространяется на народ; оно заимствовано из отношений личных. А слыхал ли кто-нибудь, чтобы в поединке раненый лишался чести, а сохранял ее только тот, кто ранил? Неужели обесчещенным остался Пушкин, а с честью вышел из борьбы Дантес?..
Нет, честь народов еще менее, чем честь отдельных лиц, бывает задета исходом поединка, потому что и ответственными они бывают только косвенно, особенно те из них, которые лишены права голоса при вызове. Русский народ и вышедший из его рядов русский солдат были всегда равно достойны, равно велики и в счастье, и в несчастье; и в несчастье, может быть, еще более, чем в счастье. Но как различны были те плоды, которые он пожинал от своих побед и поражений! У воинствующих патриотов не сходит с уст «священная память двенадцатого года». Правда, героичны были усилия, почти сказочно победное шествие от Москвы до Парижа, а что получил в награду русский народ? Ту свободу, на которую он с таким правом мог рассчитывать? Нет, его наградой была полувековая сатурналия крепостного права, которая поборниками этого порядка, фарисейски начертавшими на своем знамени слово «народность», выдавалась за патриархальное благоденствие народа. Только ежегодные всеподданнейшие отчеты министров, сообщавшие о числе зарезанных помещиков, о задушенных подушками помещицах, заставляли подозревать, что не «все обстоит благополучно».
А геройская армия, что получила она в награду? – аракчеевщину, залитые кровью военные поселения, царство шпицрутена и полного забвения человеческих прав солдата. А те немногие, кто пытался еще отстаивать права народа на освобождение от рабства, кто на деле проявил человеческое отношение к солдату, какова была их награда…
Вот чтó заслужил русский народ, геройски защищая свою честь. Торжество поборников «народности» продолжалось невозбранно. Но на тех, кто не переставал чувствовать и думать, нападал ужас. «Общество быстро погружается в варварство. Спасай, кто может, свою душу», – заносил в свой дневник Никитенко. Живые стали завидовать тем, кто умер. «Благо Белинскому, умершему вовремя». «Подчас глубоко завидую Белинскому, вовремя ушедшему», – повторял Грановский. Но грянул день суда; если к какому-нибудь, то именно к этому времени подходили слова Шиллера: «Die Weltgeschichte ist das Weltgericht» [ «всемирная история – всемирный суд»].
Когда Московский университет праздновал свой столетний юбилей, у всех на уме было одно только слово – Севастополь. У лучших людей удивление перед геройством его защитников заслонялось полным отчаянием в судьбах русского народа. «Надобно носить в себе много веры и любви, чтобы сохранить какую-нибудь надежду на будущность самого сильного и крепкого из славянских племен», – писал Грановский Герцену. «Наши матросы славно умирают в Крыму, но жить здесь не умеют».
Укоряя русский народ в уменье только умирать, а не жить, Грановский сам в порыве безнадежной непоследовательности через несколько месяцев писал следующие строки: «Будь я здоров, я бы пошел в милицию без желания победы России, но с желанием умереть за нее».
То, что ускользнуло от когда-то проницательного взора историка, промелькнуло в ставших пророческими словах Тургенева. Почти в те же самые дни, когда у Грановского вырвались эти строки безмерного отчаяния, Тургенев в письме к Анненкову высказал оптимистическую мысль: «Хотя бы мы могли воспользоваться этими страшными уроками, как пруссаки – иенским поражением». И мы ими воспользовались. То, чего не дало русскому народу победное шествие в Париж, то получил он от севастопольского поражения.
Но по мере того как сглаживались воспоминания о Севастополе, надвигались «тени грядущих событий», к исходу пятидесятилетия сгустившиеся вновь в ужасный мрак порт-артурских дней. Те, кто сейчас призывают русский народ к новым жертвам, забывают о жертвах, им принесенных уже до войны. Ведь к ней подготовляли десятки лет прославленного «вооруженного мира». Эти же годы были отмечены небывалым подъемом экономического благосостояния, наглядно выражавшимся, по мнению воинствующих патриотов, удвоением за десять лет бюджета, достигнувшего колоссальной цифры – двух миллиардов. Когда Бисмарк наложил на Францию свою контрибуцию, весь мир ахнул, полагая, что богатая страна ее не выдержит. Но эти добавочные миллиарды, которые русский народ принес на алтарь отечества, пожалуй, составят и не одну такую контрибуцию. А в результате – никем не отрицаемое «оскудение центра» и «неподготовленность» окраины, далекой и, быть может, ему совсем ненужной.
* * *Когда наш университет праздновал свой столетний юбилей, только и было речи, что о необходимости дальнейших жертв. А между тем в течение долгого предшествующего периода все приносилось в жертву Молоху военного величия. В университетах, где незадолго перед тем были уничтожены кафедры философии и государственного права иностранных держав, открыты были кафедры артиллерии и фортификации.
Апофеоз скалозубовского фельдфебеля выразился и на юбилее в следующих бытовых черточках, сохраненных для нас современниками. Когда ученики Грановского, приехавшие с разных концов России, горько жаловались ему, что им не дают билетов на торжественное заседание, он отвечал им: «Можете утешиться тем, что первые места будут заняты бригадными генералами и их адъютантами». На обеде под председательством министра Норова тост за юбиляра – университет был провозглашен только седьмым. Но не прошло и шести месяцев, и тот же Норов, объезжая университеты, уже говорил: «Наука, господа, всегда была для нас одною из важнейших потребностей, но теперь она первая. Если враги наши имеют над нами перевес, то единственно силою образования».
Выслушаем, что говорил питомец Московского университета, правда ничего от него не получивший, но зато отбросивший на него блеск своего имени, профессор и гражданин, которого когда-то мыслящая Россия надеялась видеть во главе своего просвещения, Николай Иванович Пирогов. Расстояние, отделяющее его от переживаемого нами времени, ограждает его от подозрения в излишней горячности и нервности, которые готовы усмотреть в каждом, кто говорит или пишет о жгучем вопросе, заслоняющем в эти минуты все другие.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.