В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году

А. Борман действительно несколько раз встречался с В. И. Лениным и каждый раз опасался, что тот вспомнит его мать, зная, что та очень критично относилась к большевикам вообще и к Ленину, в частности. С Владимиром Ульяновым (Лениным) Тыркова познакомилась еще в 1904 г., когда навестила в Швейцарии свою подругу Н. К. Крупскую. Вот как об этой встрече писала позднее сама Тыркова. «После ужина Надя попросила мужа проводить меня до трамвая, так как я не знала Женевы. Он снял с вешалки потрепанную кепку, какие носили только рабочие, и пошел со мной. Дорогой он стал дразнить меня моим либерализмом, моей буржуазностью. Я в долгу не осталась, напала на марксистов за их непонимание человеческой природы, за их аракчеевское желание загнать всех в казарму. Ленин был зубастый спорщик и не давал мне спуску, тем более что мои слова его задевали, злили. Его улыбка – он улыбался, не разжимая губ, только монгольские глаза слегка щурились – становилась все язвительнее. В глазах замелькало острое, недоброе выражение.

…Я еще задорнее стала дразнить Надиного мужа, не подозревая в нем будущего самодержца всея России. А он, когда трамвай уже показался, неожиданно дернул головой и, глядя мне прямо в глаза, с кривой усмешкой сказал:

– Вот погодите, таких, как вы, мы будем на фонарях вешать.

Я засмеялась. Тогда это звучало как нелепая шутка.

– Нет. Я вам в руки не дамся.

– Это мы посмотрим.

На этом мы расстались»[49].

И Ленин действительно помнил Тыркову. В Полном собрании сочинений В. И. Ленина она упоминается два раза, правда, оба раза по ее журналистскому псевдониму А. Вергежский[50].

Начало своей работы в советских управленческих структурах в Москве А. А. Борман связывает со случайной встречей со своим знакомым по Земгору Ашупп-Ильзеном[51], который и пригласил его на работу в Наркомат торговли и промышленности. Точная дата этой встречи неизвестна, вероятно, она состоялась в конце марта – начале апреля 1918 г., когда Борман из Новочеркасска приехал в Москву. Сам он пишет, что приехал в новую столицу во второй половине марта 1918 г.

Описание непосредственной повседневной работы Наркомторгпрома А. Борман начинает с характеристики своего нового руководителя, так как в первый же рабочий день Ашупп-Ильзен повел его к исполняющему обязанности комиссара М. Г. Бронскому. Надо отметить, что первым наркомом торговли и промышленности сразу после Октябрьской революции был избран В. П. Ногин, но уже через десять дней после назначения он вместе с некоторыми другими наркомами в знак протеста вышел из состава первого советского правительства. В результате в течение всего 1918 г. один из важнейших экономических наркоматов оставался без формального руководителя. Фактически же первым лицом был товарищ (заместитель) наркома М. Бронский, которого Совнарком лишь на заседании 18 марта 1918 г. назначил исполняющим обязанности наркома. Об этом человеке, хотя он возглавлял один из основных наркоматов в очень непростой период, известно не очень много[52].

Борман дает Бронскому достаточно резкую характеристику: «Я до сих пор не понимаю, почему Ленин его выдвинул и поставил, правда, временно, но все же во главе одного из центральных ведомств. В нем не было никаких административных способностей и, к счастью для меня, он совершенно не разбирался в людях. Бронский все принимал за чистую монету и был очень доверчив и благодушен»[53]. Интересно, что очень похожую оценку Бронскому дает в середине 1920-х гг. в своих воспоминаниях секретарь И. Сталина Б. Бажанов: «Настоящая фамилия Бронского Варшавский. Он польский еврей, очень культурный и начитанный. В старые времена был эмигрантом вместе с Лениным, занимался журналистикой. Большевистского духа у него почти нет. Административных талантов тоже никаких»[54]. Возможно, что именно отсутствие у М. Г. Бронского административных навыков и так и не позволило назначить его не временным, а постоянным наркомом.

По итогам первой беседы с Бронским Борман был «сразу же назначен секретарем отдела внешней торговли».

Непосредственно состав и работу аппарата Наркомата торговли и промышленности весной 1918 г., когда он только начинал в нем работать, Борман описывает следующим образом: «У большевиков не хватало своих людей для заполнения всех мест в комиссариатах, они даже не могли производить строгую проверку всех лиц, поступающих к ним на службу. Все учреждения были переполнены контрреволюционерами»[55]. Конечно, последняя фраза – явное преувеличение, но некоторые случаи подобного рода исследователям сегодня известны. Например, в Главсахаре (Главное управление сахарной промышленности ВСНХ) почти полтора года по заданию генерала М. В. Алексеева работал Н. Ф. Иконников, сумевший за это время переправить в Добровольческую армию более 2 тысяч человек[56].

Борман в своих записках отметил еще одну интересную для переходного времени черту. «Большая часть советских служащих относилась к большевикам отрицательно, критиковала и осуждала их. …Но, попав на службу и «устроившись», обыватель довольно быстро менялся и начинал опасаться, как бы не было хуже в случае новых перемен. …Рассуждение было самое примитивное: лучше пусть остается то, что есть, а то и этого не будет. Продовольственные подачки действовали далеко не только на одних рабочих»[57]. То, что подобные настроения были распространены достаточно широко, подтверждает другой советский чиновник А. Гурович. В своих воспоминаниях он пишет, что весной 1918 г. «стало очевидным, что методы саботажа, как орудие политической борьбы, оказались не достигающими цели», и в то же время «многие видные общественные деятели… стали склоняться к тому взгляду, что отказ от службы у большевистского правительства – ошибка, ибо он отдает страну всецело в жертву невежественным “самодельным” чиновникам нового режима, от невежественности же этой проистекает зло не меньшее, чем от самого направления коммунистической политики»[58]. В итоге многие специалисты, не поддерживавшие большевиков, пошли работать в советские органы управления. Современные исследователи также отмечают, что во многих случаях «большевизация» общества начиналась с «деловых» (в любом виде) отношений с новым режимом. А вступая в такие отношения, вовлекаясь в новый порядок, самые разные слои населения становились его частью, воспринимали его язык, ритуалы, приспосабливались внешне и внутренне[59].

Характерно, что и осенью 1918 г., когда Бормана уже не было в Москве, организация работы в Наркомате торговли и промышленности не слишком изменилась. Об этом очень красноречиво свидетельствует циркуляр М. Бронского от 1 октября 1918 г.: «При моем посещении Ликвидационного Отдела[60] в понедельник 30-го сентября в 1 час дня – представилась мне картина полного развала и бездействия данного Отдела. Советское учреждение, имеющее пред собой колоссальной важности и ответственности задачу произведения расчета и ликвидации взаимных обязательств, воевавших между собою стран, задачу защиты интересов народного достояния пред требованиями Германо-австрийского империализма производило впечатление царской канцелярии с безответственными и бессовестными, убивающими время, чиновниками 20-го числа.

Из нескольких десятков сотрудников всего-навсего, нашлось несколько человек фактически работавших. Все остальные – или явно и определенно ничего не делали – либо прикрывали свое бездействие каким-то никому ненужным или вымышленным времяпрепровождением. При этом, большая часть ответственных сотрудников не оказалась даже на своих местах»[61].

Интересно употребление Бронским выражения о «чиновниках 20-го числа». Скорее всего, Бронский мог иметь в виду день выплаты жалованья и соответственно упрекал своих сотрудников в их желании жить, ничего не делая, от зарплаты до зарплаты[62]. Об этом же говорит и Борман, подчеркивая, что «в комиссариате тогда было около ста служащих, по большей части это были люди совершенно невежественные, за исключением старых чиновников из различных ведомств. …В общем, никто ничего не делал, не говоря, впрочем, о кассире, аккуратно тогда еще платившем служащим деньги»[63].

Вскоре после начала работы А. Бормана в наркомате («может быть, через неделю или через две») Бронский пригласил его в гостиницу «Метрополь», где в то время жили многие советские руководители, для обсуждения законопроекта о монополии внешней торговли, «два учреждения хотели захватить тогда в свое ведение внешнюю торговлю – ВСНХ и Комиссариат торговли». По словам Бормана, «Бронский первый успел забежать к Ленину и ему было поручено составить проект декрета о монополии внешней торговли»[64]. Проект декрета был коротким, как и многие другие первые декреты советского правительства. Внешняя торговля объявлялась государственной монополией, и управление ею возлагалось на отдел внешней торговли Наркомторгпрома. При этом в отделе образовался Совет внешней торговли, куда должны были войти представители советских ведомств, а также «буржуазных торговых организаций». Этот проект был утвержден СНК.

Мемуарист вспоминает, что дискуссии об организации внешней торговли продолжались вплоть до принятия декрета. Много споров вызывал вопрос об участии во внешней торговле частных лиц и организаций. Постоянно спорили также о функциях отдельных учреждений. Каждый хотел «оттягать себе побольше»[65]. Видимо, неслучайно в тексте декрета указывается на необходимость создания при Наркомате торговли и промышленности Совета внешней торговли, куда должны войти представители наркоматов и различных торгово-промышленных, сельскохозяйственных и других предприятий и объединений, как государственной, так и иных форм собственности[66]. После создания Совета в его состав вошел и А. А. Борман.

Межведомственную борьбу Наркомторгпрома и ВСНХ подтверждает и А. Гурович, служивший в ВСНХ в 1918 г. По его словам, ВСНХ «проявлял весьма резкую тенденцию “съесть” все наркоматы, занимавшиеся экономикой, «превратив их просто в своих технических советчиков или в скромных технических же исполнителей своих велений и предначертаний»… По отношению к комиссариату торговли и промышленности ему удалось, строго говоря, полностью осуществить эти стремления; за названным комиссариатом очень скоро осталось только «управление» внешней торговлей (фактически прекратившей свое существование) да сочинение законопроектов, рассматривавшихся президиумом В.С.Н.Х. или же «совнаркомом» по заключениям того же президиума[67].

В Наркомат торговли и промышленности постоянно обращались и представители различных предпринимательских объединений, многие из которых все еще продолжали в тот период свою деятельность. По словам Бормана, «большевики в то время еще не только окончательно не уничтожили «буржуазной торговой организации», но …даже предполагали в какой-то степени привлечь ее к совместной работе». Действительно, представители некоторых общественных объединений российских предпринимателей в 1918 г. пытались сотрудничать с советским правительством и входили в различные совещательные органы, создававшиеся при государственных структурах («Советы экспертов» при ВСНХ и Народном банке, «Бюро экспертов» при Главном Нефтяном Комитете ВСНХ, «Союз защиты интересов русских кредиторов и должников» при Ликвидационном отделе НКТП и др.)[68]. Вспоминает Борман и то, как однажды его пригласили «на чашку чая» в Московский биржевой комитет, который продолжал свое существование, несмотря на то, что биржа была закрыта еще в начале Первой мировой войны. Декреты и экономическая политика советского правительства сделали официальную биржевую деятельность бессмысленной, хотя уличная торговля ценными бумагами «из рук в руки» в годы Гражданской войны, по воспоминаниям современников, велась достаточно активно[69]. Московские биржевики заявили Борману, что «купечество готово лояльно работать с советской властью». Он в ответ лишь «обещал покровительство»[70].

Отдельный сюжет в воспоминаниях Бормана – это подготовка и деятельность советской делегации, в состав которой он входил как представитель Наркомата торговли и промышленности, на российско-украинских переговорах весной и летом 1918 г. Эти переговоры были предоопределены условиями Брест-Литовского мирного договора, который был заключен 3 марта 1918 г. между Советской Россией и Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией. В ст. VI договора говорилось: «Россия обязывается немедленно заключить мир с Украинской Народной Республикой и признать мирный договор между этим государством и державами Четверного союза. Территория Украины незамедлительно очищается от русских войск и русской Красной гвардии. Россия прекращает всякую агитацию или пропаганду против правительства и общественных учреждений Украинской Народной республики»[71]. Под правительством УНР понималась Центральная Рада[72], власть которой была восстановлена в Киеве в результате немецкого наступления весной 1918 г.

А. Борман достаточно подробно описывает, как случайно он попал в состав советской делегации, выезжавшей на советско-украинские переговоры. По его словам, однажды (скорее всего, в начале или в середине апреля 1918 г. – Сост.) он в столовой «Метрополя» встретил Х. Раковского[73], которого «знал с детства», и в первый момент «струхнул», но все обошлось, так как Раковскому, «видимо, не пришло в голову», что Борман мог быть белогвардейским агентом. Раковский рассказал Борману, что готовится к поездке в Курск, где должны начаться мирные переговоры с Украиной и «совершенно неожиданно предложил ехать с ним». М. Бронский, которому об этом сообщил Борман, сразу же назначил его представителем Наркомторгпрома, а Х. Раковский «переименовал» в торговые эксперты[74].

В своих мемуарах Борман дает Раковскому далеко не лестную характеристику, упоминая, что «о нем ходили различные слухи. Говорили, что он на службе у австрийцев. Кажется, румыны тоже предъявляли ему подобное обвинение, но по приезде в Россию у него все же хватило наглости посетить лиц, которых он знал семнадцать лет тому назад»[75]. При этом надо заметить, что слухи о связях большевиков с Германией были в это время широко распространены среди всех слоев населения. Этому способствовали и активная кампания в российской и европейской печати, и следственное дело против большевистской партии, открытое Временным правительством летом 1917 г.[76] Фамилия Раковского в этом деле упоминается достаточно часто, и некоторые современные исследователи считают, что его действительно в своих интересах использовали не только разведка Германии, но и Австро-Венгрии[77].

Говоря о лицах, к которым Х. Раковский пришел, вернувшись в мае 1917 г. из эмиграции, Борман имеет в виду, прежде всего, свою мать. Как позднее вспоминал А. Борман, летом 1917 г. «Раковский настоял, чтобы мама (А. В. Тыркова-Вильямс. – Сост.) его приняла. …В начале столетия он приезжал в Россию со своей русской женой, придерживался умеренных взглядов и был принят в русских либеральных кругах. За его молодой женой ухаживали многие видные руководители русского либерального движения. Но вскоре, совершенно неожиданно, она умерла, почти на руках у мамы. Раковский был очень благодарен, что она возилась с его умирающей женой. Потом он уехал на Балканы и, кажется, стал руководителем одной из крайних болгарских политических группировок. Во время войны мы узнали, что он на службе у немцев. Мама очень неохотно согласилась на желание Раковского приехать к ней. Я присутствовал при этом посещении Раковского. Мама все же предложила ему сесть и ждала, что он скажет. Раковский сразу заговорил о необходимости кончить войну путем сговора. Мама в очень резкой форме оборвала его и сказала, что ему у нее нечего делать. Раковский быстро ушел»[78].

16 апреля 1918 г. на заседании Совнаркома была образована делегация для переговоров с УНР, проведение которых изначально предполагалось в Курске 21 апреля. Началась подготовка, но, по словам А. Бормана, она протекала достаточно своеобразно. Заседания по организации делегации происходили в одном из залов «Метрополя». «Помимо Раковского, Мануильского[79] (второй делегат) и еще двух-трех коммунистов на них присутствовали главным образом бывшие чиновники и военные, представлявшие разные ведомства. Находился там также и представитель Торгово-промышленного союза или какой-то другой центральной буржуазной организации Лурье[80], являвшийся всегда с секретарем и большим количеством бумаг и книг. Разговоры шли об экономическом разграничении Великороссии и Украины – Раковский делил Россию. Пожалуй, больше всех говорил Лурье. Он все время приводил различные статистические сведения относительно губерний, подлежащих разделу между двумя «государствами». Раковский внимательно слушал и неоднократно заявлял, что считает Лурье членом делегации, представляющим буржуазные организации. Но Лурье не поехал с нами, так как Ленин не захотел, чтобы в делегации были представители непролетарских организаций»[81]. Возможно, это произошло вследствие того, что советское руководство не хотело присутствия в делегации людей, в чьей верности новой власти они не были уверены. И надо отметить, что такие подозрения имели под собой определенные основания, упоминания об этом содержатся и в мемуарах Бормана.

Очень похожее описание заседания комиссии по проведению в жизнь Брестского договора в Наркомате иностранных дел оставил другой советский чиновник: «…Приняв во внимание всероссийскую важность того или иного разрешения вопросов, связанных с проведением в жизнь Брестского договора, я рассчитывал встретить на собрании комиссии лучшие умы и лучших людей большевистских учреждений. С удивлением увидел я пять-шесть человек обычной серой внешности, которая, как я в этом успел убедиться, не таит под собою никаких сюрпризов. Эти представители ведомств не были высшего достоинства, чем обычно присутствующие на собраниях, заседаниях и пр. рядовые большевистские служащие, часто не обладавшие даже способностью отчетливо выражать свои мысли. …Представления о том, в какой собственно плоскости должна протекать работа и в чем собственно она должна выражаться – не было ни у кого. …Мы говорили о пустяках, не разрешили ни одного, даже организационного, вопроса и на том разошлись»[82].

В то же время «Ленин, а вслед за ним, конечно, и остальные большевики, придавали большое значение мирным переговорам с украинцами. Переговоры эти, впрочем, должны были происходить не столько с украинцами, сколько с немцами»[83]. Слова Бормана подтверждаются известной фразой В. И. Ленина, который 24 мая 1918 г., сразу после начала переговоров в Киеве, писал советскому полпреду в Берлине А. А. Иоффе: «Если можно помочь тому, чтобы получить мир с Финляндией, Украиной и Турцией (в этом гвоздь), надо всегда и все для этого сделать (конечно, без некиих новых аннексий и даней этого не получить). За ускорение такого мира я бы много дал»[84].

Советская делегация прибыла в Киев 22 мая 1918 г., а уже на следующий день начались заседания. Полномочными представителями с советской стороны на конференции в Киеве были И. В. Сталин, Х. Г. Раковский и Д. З. Мануильский. У них были одинаковые полномочия, поэтому иногда между Раковским и Сталиным возникали конфликты[85]. Борман отмечает, что если в Курске Сталин был почти все время, то в Киев он приезжал только на несколько дней[86].

Интересно, что рассказ Бормана о поездке Сталина в Киев является уникальным: он единственный, кто описал участие Сталина в советско-украинских переговорах. Многие современные исследователи, занимающиеся данной проблемой, считают, что Сталин не был на Украине в это время. Так, комментаторы мемуаров Ю. Дюшена, который в своем дневнике записал, что советскую делегацию возглавляют Сталин, Раковский и Мануильский, отметили, что «Сталин в переговорах не участвовал, и, вероятно, упомянут автором как народный комиссар по делам национальностей»[87].

В исторических работах чаще всего лишь упоминается о том, что Сталин был в Курске в апреле – мае 1918 г.[88] А авторитетный биограф советского вождя О. В. Хлевнюк вообще утверждает, что первая командировка Сталина была лишь в июне 1918 г. в Царицын[89].

Главным вопросом мирной конференции в Киеве был вопрос о государственных границах. Борман несколько раз по ходу своих записок обвиняет Раковского в желании «разделить» или «разрушить» Россию. Но документы этого не подтверждают. Вот что, например, 5 августа 1918 г. из Киева писал Г. Чичерину сам Раковский: «Нам удалось отстоять не только северные уезды Черниговской губернии, но и почти всю Курскую губернию, включительно часть Путивльского уезда с городом и важными сахарными заводами, дальше Белгород, а южнее большая часть Славяносербского уезда, исключительно Луганск, дальше Ростов, значительную часть Таганрогского уезда… Проект нашей государственной границы охватывает весь Таганрогский уезд, маленькую часть Бахмутского с Дебальцево, весь Славяносербский, часть Старобельского и всю Воронежскую губернию»[90]. Фактически Раковский, докладывая наркому иностранных дел о ситуации на переговорах по вопросу о государственных границах, говорит об определенных успехах советской делегации, ведь надо учитывать, что на первых заседаниях конференции украинская сторона заявляла о претензиях на несколько уездов Минской и Орловской областей, три четверти Курской, почти половину Воронежской, часть Ростовского округа и Кубанской области, всю Черниговщину. Были претензии даже на некоторые районы Сибири[91]. И при этом Раковский не только не уступает, твердо отстаивая интересы Советской России, но и выдвигает встречные претензии украинской делегации, заставляя ее идти на уступки.

В официальных протоколах мирной конференции Борман дважды упоминается среди членов комиссий, обсуждавших статьи проекта «Временного соглашения между Властью Украинской Державы и Советской Властью на время заключения мирного договора», правда, в протоколе от 2 июня 1918 г. его инициалы указаны неправильно[92]. Когда в ходе переговоров было сформировано несколько совместных комиссий, которые должны были готовить материалы для пленарных заседаний, А. Борман вошел в состав Экономической комиссии, которая, по некоторым оценкам, работала очень напряженно, проводя по 1–2 заседания в неделю[93]. При этом сам Борман отмечает в воспоминаниях, что работа шла очень медленно, так как заседания проводились не каждый день.

Сам Борман достаточно иронично или скорее даже цинично описывает свою работу в российской делегации: мол, Раковский постоянно составлял какие-то проекты, требуя от экспертов те или иные сведения. «Вероятно, мои коллеги представляли ему добросовестные справки, но вряд ли они могли угнаться за мной в быстроте ответов. На все вопросы я отвечал через полчаса, меня ничего не затрудняло. Даже о сравнительных размерах залежей каменного угля в Донской области и Екатеринославской губернии Раковский от меня узнал через двадцать минут после запроса. Цифры я, конечно, взял с потолка, но они пошли в какие-то его писания»[94].

Надо обратить внимание, что Раковскому неслучайно требовались данные о залежах каменного угля, ведь одним из основных вопросов на переговорах был вопрос о принадлежности Донецкого угольного бассейна, оккупированного германской армией еще во второй половине апреля 1918 г. В Советской России и промышленности, и населению в этот период остро не хватало угля. Была даже предпринята попытка поставлять уголь из Германии. И Борман об этом упоминает, указывая, что «первый пароход («Анна«) ушел из Петрограда в Германию только в середине мая или даже в июне[95]. Гружен он был медью и льном». Однако здесь, Борман ошибается в сроках осуществления сделки. Пароход «Annie Hugo Stinnes» с грузом угля – первый пароход из Германии, прибывший в Советскую Россию, – встал под разгрузку в Петрограде 27 августа 1918 г., а 3 сентября разгрузка была закончена. Обратным рейсом немецкий пароход увез компенсационные товары: лен, медную и латунную стружку, техническое масло и др.[96]

В Киеве Борман не только занимался работой в советской делегации, но и по заданию Национального центра успел установить связи с антибольшевистскими организациями, которым он привез в Киев миллион рублей «в советском дипломатическом вагоне»[97]. Рассказ мемуариста подтверждается воспоминаниями Е. Г. Шульгиной, первой жены известного политика и публициста В. В. Шульгина, которая писала, что однажды в 1918 г. к ней пришел молодой человек, который сказал, что он член «большевицкой миссии, ведущей переговоры с украинским правительством о заключении мира» и привез «три миллиона из Москвы, от Национального центра, для переправки генералу Алексееву…»[98]. Правда, Шульгина упоминает о начале августа, а в это время, судя по воспоминаниям самого Бормана, он уже путешествовал по Северу России, пытаясь организовать нелегальный переход границы.

Отдельный сюжет, связанный с пребыванием в Киеве, А. Борман посвятил широкому распространению на Украине фальшивых «царских» денег. После возвращения из Украины Борман был приглашен на заседание Совнаркома и рассказал советскому руководству о том, что Киев «наводнен фальшивыми десятирублевками германского производства». По его словам, рассказ заинтересовал нескольких высокопоставленных советских руководителей (особенно Н. И. Бухарина), которые предложили «не зевать» и последовать немецкому примеру, ведь на российских фабриках «это еще легче устроить». Правда, глава СНК В. И. Ленин призвал прекратить дискуссию, посоветовав «не горячиться», и заметил, что «ничего нельзя делать не обдумавши»[99]. Интерес Н. И. Бухарина к изготовлению фальшивых денег проявлялся и в дальнейшем. Встретив А. Бормана в конце июня – начале июля 1918 г. в Берлине, Бухарин напомнил ему про разговор о выпуске фальшивых денег, предположив, что неплохо было бы подобное осуществить и в Германии[100].