- -
- 100%
- +
Наступило новое утро. Солнце встало над деревней такое же серое, как и вчера. Куры проснулись, дед Архип налил себе сто грамм, бабки вышли на лавочки перемывать косточки. И тут появился ФЕДОС.
Он нашёл Афоню по запаху. Не по адресу, не по звонку, не по счастливой случайности — просто нюх привёл. Ветер дул с востока, и Федос шёл против ветра, как заправская ищейка. Запах перегара, просроченной колбасы и немытого тела был настолько сильным, что его можно было не только унюхать, но и увидеть — он стелился над грунтовкой, как туман.
Федос приехал на такси. Не на попутке, не на автобусе, а на такси — жёлтом, грязном, с водителем-нерусским, который уже жалел, что взял этого пассажира.
— Давай, шеф, — сказал Федос, садясь в машину. — Едем в деревню Нижние Выселки. На похороны бабушки.
Водитель кивнул. Он плохо знал русский, но слово «похороны» понимал. Оно было интернациональным. Он включил счётчик и поехал.
Дорога была долгой. Федос молчал. Водитель молчал. Только счётчик тикал.
Когда они въехали в деревню, Федос указал на дом председателя Кузьмича — самый большой, с покосившимся забором и флагом на крыше (Кузьмич вешал флаг по праздникам, но флаг уже три года никто не снимал).
— Остановите здесь, — сказал Федос. — Я сейчас, только бабушку проведаю.
Водитель остановился. Федос вылез, обошёл дом, через сад перелез через забор и исчез в кустах. Водитель ждал. Ждал минуту, две, пять. Потом понял: пассажир не вернётся. Денег он не дал. Счётчик натикал больше трёх тысяч.
Водитель вылез из машины, подошёл к дому Кузьмича и начал стучать в калитку. Председатель вышел не сразу. Он возился в сарае с самогонным аппаратом и не слышал. Но когда стук стал настойчивее, Кузьмич крякнул и поплёлся открывать.
На пороге стоял таксист. Злой, потный, с глазами, полными решимости.
— Эй! Чёрт! — начал он. — Ко-гда! — Баб-ка-хоронить!
Женский голос перевёл:
— Послушайте, уважаемый. Когда начнутся похороны?
Кузьмич уставился на водителя как на привидение.
— Те чё надо, земляк? — спросил он.
Таксист не понял, но продолжил давить:
— Катался долго! Дэнги давай! Чёрт!
Перевод женский голос.
— Уважаемый, я сочувствую вашему горю. Но не могли бы вы расплатиться за своего родственника?
Кузьмич наконец догадался. Он набрал воздуху в лёгкие и заорал прямо в ухо таксисту, как глухому деду на базаре:
— Мы ничего не покупаем! У нас денег нет! Вон там живёт продавщица — к ней езжай!
Он показал пальцем на дом тёти Продавщицы, который виднелся за поворотом. Таксист посмотрел туда, потом на Кузьмича, потом на свою машину. В голове у него созрела мысль: этот упырь, который с ним ехал, живёт в доме, куда показал мужик. То есть — в доме продавщицы.
— Сень-кью-вери-матч, — сказал он и пошёл к машине.
Кузьмич закрыл калитку и пошёл допивать самогон.
Таксист завёл мотор, доехал до дома тёти Продавщицы, подъехал к крыльцу и начал сигналить. Сигнал был долгим, противным.
Тётя Продавщица вышла. Она как раз пересчитывала вчерашнюю выручку (больше шестидесяти тысяч) и раскладывала деньги по тумбочкам. Увидев такси, она подумала, что приехали какие-то важные люди. Может, из района. А может, из налоговой. Но такси!
— Чего тебе? — спросила она, вытирая руки о передник и подходя к машине.
Таксист вылез. Он был уже на взводе.
— Дэ-ньги! — заорал он. — Отдавай! Дэ-ньги! Чёрт!
Перевод женский голос:
— Я очень извиняюсь, но не могли бы вы оплатить счёт?
Тётя Продавщица поняла только одно слово: «деньги». И тут её осенило. Ей показалось, что пришла «крыша» — те, кто берёт взносы за защиту. В деревне и такое бывало. Кто-то платил за спокойствие, кто-то не платил, и тогда у него сгорал сарай.
— Сколько? — спросила она.
Таксист показал на счётчике три с лишним тысячи. Тётя Продавщица не стала разбираться. Она достала из кармана все деньги, которые получила от Афони — больше шестидесяти тысяч, сунула их таксисту и сказала:
— На, забирай.
Таксист схватил деньги. Пересчитал. Там было даже больше, чем требовалось. Он обрадовался, сел в машину, завёл мотор и уехал в город. Всю дорогу он улыбался и думал: «Какие хорошие люди живут в этой деревне. Такие добрые. Никто не спорит. Только деньги дают».
На заднем сиденье остался оброненный Федосом носок. Водитель выбросил его в окно.
А Федос тем временем уже сидел на крыльце дома Афони, ждал, когда друг проснётся, и нюхал воздух.
— Якши, — сказал он. — Сегодня будет хороший день.
Афоня проснулся не от солнца и не от петухов. Петухи в Нижних Выселках были ребята опытные и понимали: если в доме тишина, значит, там либо покойник, либо похмелье. И в обоих случаях орать себе дороже. Поэтому петухи молчали. Даже коровы мычали шёпотом.
Афоня проснулся от того, что кто-то дышал ему в лицо. Он открыл один глаз. Прямо перед ним, в сантиметре от его носа, висело лицо Федоса. Глаза красные, щетина недельная, изо рта пахло так, будто там похоронили дохлую крысу и забыли закопать.
— Ты как здесь? — прохрипел Афоня, отползая к стенке.
— Долгая история, — сказал Федос. — Водка есть?
Афоня молча протянул полторашку самогона. Федос отхлебнул, занюхал грязным рукавом и начал рассказ.
— Помнишь, я тогда, в городе, сказал, что в туалет схожу перед поездом?
— Помню, — кивнул Афоня. — Ты ещё сказал: «Я быстро».
— Вот-вот. Захожу я, значит, в туалет на вокзале. Платный, между прочим, пятнадцать рублей. Делаю свои дела, мою руки, выхожу — а поезда нет.
— Как нет?
— А вот так. Ушёл. Я за ним бежал, бежал, споткнулся о чемодан какой-то бабки, упал прямо в лужу. Пока вставал, пока матерился — поезд скрылся. И я остался на перроне. Без билета. Без денег. Без всего.
Федос сделал паузу, выпил ещё и закусил селёдкой.
— А дальше что? — Афоня уже сидел с горящими глазами. Такие истории он любил больше, чем телевизор.
— А дальше — Сибирь, — Федос развёл руками. — Я запрыгнул в первый попавшийся поезд. Думал — до следующей станции, а там разберусь. А поезд оказался до Владивостока. И я в нём ехал. Месяц.
— Месяц?! — ахнул Афоня.
— Месяц. Плацкарт, боковушка, соседи — дембеля и бабка с пирожками. Денег нет, еды нет, зато есть голова на плечах. Я начал промышлять.
— Чем?!
— Кражей, — честно признался Федос. — Ну, не то чтобы кражей... Скорее, экспроприацией. У одного пассажира часы увёл. У другого — бумажник. У третьего — целый чемодан с носками. Носки, кстати, хорошие были, потом продал на станции. Ещё шантажом занимался. — Шантажом? — Афоня аж подался вперёд.
— Ну да. В поезде ехал один чиновник. С любовницей. А я случайно услышал их разговор. Ну, не случайно — я специально слушал. Подошёл к нему, говорю: «Дядя, или ты мне платишь за молчание, или твоя жена узнает про Свету из купе № 7». Он заплатил. И билет мне купил до Омска.
Афоня покатился со смеху. Федос, глядя на него, тоже заулыбался.
— А потом я решил вернуться. Думаю: где Афоня? Куда он делся? Помнил только, что ты говорил про деревню какую-то и про дом, который тебе дали как беженц. Я начал искать. Сначала поехал в Мордовию — там, говорят, тоже беженцев селили. Потом в Калужскую область. Потом вообще в Башкирию занесло. А потом какой-то мужик на трассе сказал: «Есть такие Нижние Выселки, там дурачок один живёт, на мотоцикле ездит, людей обманывает». Я сразу понял — это ты.
— И вот я здесь, — закончил Федос, разливая остатки. — Нашёл тебя. Теперь не потеряю.
Афоня хлопнул друга по плечу так, что у того чуть голова не отвалилась.
— Я знал! Я знал, что ты вернёшься! Федос, брат, ты даже не представляешь, как ты вовремя. У меня тут бизнес. Я теперь аграрный магнат. Лизинг, аутсорсинг, промоушен. Ты будешь моим коммерческим директором!
— Коммерческим? — Федос оживился. У него, как у всякого порядочного авантюриста, слово «бизнес» вызывало мгновенный прилив энтузиазма. — А что продаём?
— Всё, — Афоня обвёл рукой горизонт. — Всё, что видишь. И что не видишь — тоже продаём. Но сейчас, — он заговорщически понизил голос, — у меня есть гениальный план.
— Какой?
— Саженцы.
Федос непонимающе уставился на друга.
— Саженцы апельсинов, — пояснил Афоня. — И бананов. Элитные. Из Африки. Дачники с руками оторвут.
— Афоня, — осторожно сказал Федос, — а где ты в Нижних Выселках возьмёшь апельсины? И бананы?
— А вот тут, — Афоня поднял палец вверх, — и заключается гениальность. Мы не берём апельсины. Мы берём то, что растёт в посадке. Молодые побеги берёзы. Клён канадский. Полынь — за экзотическую пряность сойдёт. Главное — правильно подать.
— Маркетинг-Аутсорсинг! — подытожил Афоня. — Ну что, идём штурмовать дачников?
— Идём, — Федос поднялся, одёрнул свой погибший пиджак и вдруг спросил: — А лопата у тебя есть?
— Лопата? — Афоня задумался. — Была. Но, её Егорка скомуниздил ещё неделю назад. Ничего, руками накопаем. Руки — они не подведут.
Через полчаса два коммерсанта уже стояли на опушке ближайшей посадки. Афоня выдёргивал из земли тощие побеги берёзы, придирчиво осматривал их и связывал бельевой верёвкой. Федос выкапывал полынь, аккуратно присыпая корни землёй, чтобы выглядело «как из питомника». Клён — тощий, кривой, непонятного происхождения — пошёл под видом «саженца банана».
— Смотри, — Афоня поднял пучок полыни, — это у нас будет «африканский лимонник». Цветы — жёлтые, аромат — сильный, устойчив к засухе. Цена — три тысячи за куст.
— А берёза? — спросил Федос.
— Берёза — это «Марокканский апельсин». Вынослив, не требует полива, приносит удачу. Пять тысяч.
— А клён?
— Клён — это «саженец банана». Десять тысяч. Он же зарубежный! За импорт всегда дороже берут.
Федос только покачал головой, но спорить не стал. В конце концов, он сам месяц жил по принципу «бери всё — что плохо лежит». Этот принцип и привёл его обратно к Афоне.
Они двинулись к дачному посёлку. Впереди шёл Афоня — с галстуком на голове, как у вьетнамского партизана, и связкой «Марокканского апельсина» под мышкой. За ним — Федос, сгибающийся под тяжестью «африканского лимонника» и «саженца банана». Со стороны они были похожи на двух огородных божеств, которые решили наказать человечество за грехи.
У первого же дома их встретила дачница в панаме. Она поливала грядки, напевала что-то из репертуара Пузовой и выглядела абсолютно беззащитной перед лицом грядущей коммерции. Афоня подмигнул Федосу и широко улыбнулся.
— Здравствуйте, мадам! — начал он. — Вы только посмотрите, что у нас для вас есть...
И дело пошло.
Глава седьмая
Сказ о том, как мадам с большими губами повелась на метро до Бейкер-стрит, а Афоня продал ей воздух под видом ландшафтного дизайна.
Мотоцикл «Урал» вылетел из-за поворота, поднимая клубы пыли. В коляске громыхали саженцы — берёзовые прутья, ветки клёна и куст полыни, который уже засох, но Афоня называл это «транспортировочным стрессом». Федос сидел сзади, вцепившись в сиденье, и старался не выпасть на кочках.
И тут на дороге появилась ОНА.
Та самая Мадам. С большими губами. В сомбреро. В платье в цветочек. Она выгуливала вчерашнее приобретение — «британского гамаюна-мальтипу», который, судя по виду, уже успел обоссать все углы её дачи и сейчас смотрел на Афоню с ненавистью профессионального обманщика.
— Ах! — воскликнула Мадам, узнав Афоню. — Это опять вы! Что на этот раз? Коза? Лошадь? Или может быть, корова? Буйвол? Страус?
Афоня лихо затормозил, подняв столб пыли. Федос чуть не вылетел через руль, но удержался, сделав вид, что так и надо — он глухонемой, ему всё равно.
— Да что вы, мадам! — Афоня спрыгнул с мотоцикла и расправил плечи. — Мы не торгуем скотом. Мы — ландшафтные дизайнеры. Элитные. С господдержкой. Предлагаем вам засадить весь ваш участок апельсинами и бананами. Экзотика. Морозоустойчивая. Специальный сорт для северных широт. Через год будете сами торговать на рынке.
Мадам вытаращила глаза. Её губы, и без того огромные, стали похожи на спасательный круг.
— Я в деньгах не нуждаюсь, — сказала она, задирая нос. — И зачем мне бананы? У меня всё есть.
— Но у вас нет своих бананов, — парировал Афоня, не моргнув глазом. — Мадам, мы за вас переживаем. Ключевая ставка растёт, фьючерсы падают, аутсорсинг в транзакции, дедлайн горит. Нам нужно поднимать сельское хозяйство. И мы не для себя стараемся — для вас же! Вот вы приедете в следующем году на дачу, а тут — город-сад! Апельсины прямо с ветки рвите, бананы под ногами валяются. А ещё мы метро до Москвы пустим. Двадцать минут — и вы на Бейкер-стрит.
— На Бейкер-стрит? — Мадам оживилась. — А что, в Москве есть такая станция?
Афоня сделал вид, что обиделся:
— А как же? Шерлока Холмса читали? Вот в честь него и назвали. Станция «Бейкер-стрит». Самая новая. Открыли на прошлой неделе. Вход через Тверскую, нужно просто заплатить пятьсот рублей за проезд и показать паспорт.
Мадам задумалась. Её губы зашевелились, как будто она уже покупала билет.
— Сколько вы хотите за саженцы? — спросила она.
— Оптом отдадим за сто пятьдесят тысяч, — сказал Афоня, глядя прямо в глаза. — Если с посадкой — двести. Мы берём на себя всю работу. Прикопаем, утрамбуем, польём Ретроградой водой в пятом доме. Гарантия — один год. Если не взойдут — приедем ещё раз. Бесплатно. По лизингу. — Ну… — Мадам колебалась.
— И метро, — добавил Афоня. — Через год вы будете в ЦУМе, почти мгновенно отовариваться, как в нашем сельпо. А тут, на участке, у вас будут свои бананы.
Мадам сдалась. Она подхватила Гамаюна под мышку и, не говоря ни слова, потопала в дом за деньгами.
Федос, который всё это время стоял с каменным лицом и кивал (он играл роль глухонемого помощника, который просто радуется жизни), наконец перевёл дух.
— Ты про метро… Это же бред, — прошептал он. — Она что, поверила?
— Она поверила в Гамаюна, — ответил Афоня, не оборачиваясь. — Значит, поверит и в метро. Главное — нести уверенность.
Из дома вышла Мадам с пачкой денег. Пересчитала, отдала Афоне.
— Двести тысяч. Здесь всё. Но смотрите мне. Если бананов не будет — я в полицию заявлю.
— Мадам, клянусь Уралмашем, — Афоня приложил руку к сердцу. — Бананы будут. И апельсины. И мандарины. И даже хурма, если хорошо поливать будете, но только Лунной водой. А через год — метро.
Он сунул деньги в карман, поклонился и сел на мотоцикл.
Федос уже сидел в коляске, придерживая саженцы.
— Поехали, — сказал Афоня. — Нам ещё берёзы копать.
Мотоцикл взревел, и они умчались в облаке пыли.
Мадам осталась стоять у калитки, прижимая к груди Гамаюна, который уже планировал сбежать.
— Бейкер-стрит, — прошептала она. — Надо же.
Глава восьмая
Сказ о том, как Афоня не хотел махать лопатой и нанял Егорку, который даже не знал, что его наняли.
Копать огород Афоне не хотелось. Вообще. Никогда. Он лучше бы биткоины майнил голыми руками, чем брать в руки лопату. Поэтому он решил подрядить Егорку.
Егорка ошивался либо у автолавки, выклянчивая у тёти продавщицы на опохмел, либо спал в сарае у бабы Шуры. Домой он не ходил принципиально — там было холодно, темно, за свет он не платил, а воровать электричество у государства боялся. Да и ума не хватало подсоединиться к чужому счётчику.
Афоня заглянул в сарай. Егорка лежал на куче тряпья, уже набравшийся с утра, и спал, похрапывая. Одна нога в кирзаче, другая босая. Изо рта текла слюна. Пахло так, будто здесь скотомогильник.
Объяснять что-либо Егорке Афоня не стал. Просто подхватил его под мышки, дотащил до мотоцикла и погрузил в коляску. Егорка даже не проснулся — только перевернулся на другой бок и захрапел громче.
Афоня погрузил туда же саженцы — берёзовые прутья, ветки клёна и куст полыни, который уже успел засохнуть окончательно.
— Поехали, — сказал он Федосу.
— Он что, работать будет? — спросил Федос, глядя на Егорку, который уже начал пускать пузыри из носа.
— Он будет спать. А считаться будет, что работает. Фермерский труд. Теневой. В конвертах, — Афоня завёл мотор.
Участок мадам был уже размечен под посадки. Мадам стояла у калитки в своём сомбреро, с гамаюном на руках, и ждала чуда.
Афоня подъехал, заглушил мотор, вылез. Открыл коляску.
— Вот, — сказал он, выгружая Егорку прямо на землю. — Лучший специалист. Ландшафтный дизайнер. Разряд — космос. У него тепловой удар. Он сейчас у вас тут отлежится, очухается, и сразу приступит. И саженцы перекопает, и газон разровняет, и духами всё опрыскает.
Мадам посмотрела на Егорку. Егорка лежал лицом в пыли, икал и перебирал пальцами ног, как будто играл на невидимой гармошке.
— Он живой? — спросила Мадам.
— Живее всех живых, — заверил Афоня. — Просто перегрелся. Вы ему водички дайте. Через час будет как огурчик.
— А саженцы когда сажать?
— А саженцы он посадит. Всё по плану. Вы не волнуйтесь, мадам. Мы люди ответственные. За нами Уралмаш, лизинг, аутсорсинг. И биткоины.
Мадам колебалась. Но Егорка вдруг вздохнул, перевернулся на спину и заговорил во сне:
— Я на момент...На момент я...
— Видите? — сказал Афоня. — Даже во сне о работе думает. Золотой человек.
Он сел на мотоцикл, махнул рукой и уехал.
Мадам осталась одна. На участке — саженцы, в пыли — Егорка, на руках — гамаюн.
— Выпью, наверное, — сказала она сама себе и пошла в дом.
Гамаюн спрыгнул с рук, подошёл к Егорке, понюхал его и отошёл подальше — не рискнул.
А где-то вдалеке раздавалось:
— Якши!
Глава девятая
Сказ о том, как Федос стал экстрасенсом в пятом поколении, а продавщица поняла, что карма — это не только биткоины.
Торговля саженцами шла бойко. Афоня с Федосом перекопали пол посадки, выволокли все сухие прутья, берёзовые ветки и кусты полыни, которые только можно было найти в радиусе трёх километров. Дачникам раздали, разложили, впарили. Саженцев оказалось так много, что из них можно было сплести один большой плетёный забор — на зависть всему СНТ.
К вечеру выручка была приличной. Деньги лежали в кармане у Федоса. Потому что Федос, в отличие от Афони, умел считать хотя бы до ста и знал, что пятьдесят плюс пятьдесят — это не тридцать, даже если очень хочется. Афоня этому факту не препятствовал. «Пусть будет кассиром, — подумал он. — Меньше возни». А сам уже строил планы, как пропьёт эти деньги в ближайшую неделю.
— Надо отовариться, — сказал Федос, похлопывая по карману, где приятно звенела мелочь и шуршали купюры.
— Согласен, — кивнул Афоня. — Водка, сигареты, селёдка. И макароны. Макароны — это стратегический запас.
Они подкатили к автолавке. Тётя Продавщица уже стояла у прилавка, навострив уши. Она нюхом чуяла крупную покупку. Увидев Афоню с Федосом, она расплылась в улыбке, от которой у Гамаюна, проданного вчера, началась бы рвота.
— Здравствуйте, дорогие! — защебетала она. — Что сегодня берём? Рыбку? Колбаску? Может, икорку чёрную? У меня как раз есть новая партия, с собственного склада.
— С собственного склада? — переспросил Афоня с подозрением.
— Ну, с того, который я арендую, — не моргнув глазом, ответила тётя продавщица. — Всё по-честному.
Федос молча выложил на прилавок пачку денег. Тётя Продавщица потянулась к ним, но Федос ловко прикрыл купюры ладонью.
— Не торопитесь, — сказал он. — Сначала поговорим.
— О чём? — тётя Продавщица напряглась.
— О вас, — Федос посмотрел на неё в упор. Глаза у него были красные, безумные, с лёгким косоглазием. Он смотрел так, будто видел продавщицу насквозь. И не только её, но и её тайные запасы просроченной тушёнки.
— Я экстрасенс, — сказал он.
— Что? — тётя Продавщица опешила.
— Экстрасенс в пятом поколении. Моя бабка шёпотом лечила, мать по фотографиям судьбу предсказывала. А я вижу людей насквозь. И вас вижу. Вы должны мне деньги.
— Как это должны? — тётя Продавщица побледнела. — Я вам ничего не должна.
— А вот Уголовный кодекс говорит иначе, — Федос достал из кармана мятый листок, на котором было написано что-то от руки. Похоже, он вырвал его из старой тетради. — Статья такая-то, пункт такой-то. За укрывательство доходов, за обман потребителей, за продажу пряников под видом кондитерских изделий — срок до пяти лет. Плюс штраф. Плюс конфискация. Я всё вижу. У вас там, на складе, целых три ящика просроченной кильки. И одна банка с икрой, которую вы собирались выдать за свежую, но она вздулась.
Тётя Продавщица схватилась за сердце.
— Откуда вы знаете про кильку?
— Я же сказал — экстрасенс, — Федос даже не моргнул. — И ещё я вижу, что вы хотите нам продать водку по завышенной цене. Но вы не продадите. Вы дадите нам водку по себестоимости. Сигареты — по оптовой цене. Селёдку — в подарок. И вот этот коньяк, — он ткнул пальцем в бутылку, которая стояла на витрине с надписью «Особый гостям», — вы добавите как бонус за то, что я не звоню участковому.
— Какой коньяк? Это же дорогой! — заверещала тётя Продавщица.
— Это ваш кармический долг, — отрезал Федос. — Не отдадите сейчас — отдадите потом. Здоровьем. Или рассрочкой.
Афоня, который до этого молча стоял в стороне и восхищённо слушал, решил поддержать напарника.
— Он прав, — сказал он. — Федос у нас с юмором, но с совестью строго. Я сам видел, как он одного участкового сглазил. Тот до сих пор заикается.
Тётя Продавщица вздохнула. Она была женщиной хитрой, но против экстрасенса с уголовным кодексом она была бессильна.
— Ладно, — сказала она. — Забирайте. Водку — по себестоимости, сигареты — оптом, селёдку — в нагрузку. А коньяк... коньяк — как миллионному покупателю.
Она упаковала товар. Афоня погрузил его в коляску. Федос отсчитал деньги — ровно столько, сколько нужно, ни копейкой больше.
— Сдачи не надо, — сказал он.
— Спасибо и на том, — прошептала тётя Продавщица, провожая их взглядом, полным ненависти и презрения.
Они сели в мотоцикл и уехали.
— Экстрасенс, — сказал Афоня, когда они отъехали подальше. — Ты где так научился?
— У цыган, — ответил Федос. — Там такие методы общения с людьми — быстро учат. Правда я от них в одних трусах ушёл и ещё немного должен остался.
— А кильку ты откуда узнал? Он же не заходил к ней на склад?
— Я её запах учуял. Когда открывал дверь. Там три ящика точно. И один из них уже протёк.
Афоня рассмеялся.
— Молодец, Федос. Теперь у нас есть коньяк.
— И селёдка, — добавил Федос. — И сигареты. И водка. И макароны. А главное — у нас есть стратегия.
— Какая?
— Завтра будем продавать саженцы не как африканские, а как лечебные. От всех болезней. Скажем, что они вылечивают радикулит, простатит и детский энурез.
— А если спросят, почему не помогают?
— Скажем, что пить надо было не водку, а отвар из листьев. А листья они выбросили.
Афоня хлопнул себя по колену.
— Якши! — сказал он. — Бизнес — это искусство говорить нет своим сомнениям.
Они выехали на просёлочную дорогу. Впереди был закат. Сзади — коляска, набитая просроченным товаром. Мотоцикл взревел, и они растворились в пыли.
Глава десятая
Сказ о том, как Егорка погрелся на африканских апельсинах, а участковый объяснил мадам, что вызвать санитаров дороже, чем купить новый гамаюн.
Ночью Егорка очухался. Замёрз. Вокруг него лежали вороха хвороста — марокканские апельсины, саженцы бананов, засохшие кусты полыни. Егорка, недолго думая, спалил всё это добро. Костёр получился знатный — пламя поднималось выше забора, искры летели на соседние участки, где спали такие же доверчивые дачники, купившие у Афони берёзовые прутья.