Сахарная империя. Цена перемен

До назначенного часа оставалось еще около двух оборотов стрелки, и я провела это время в своем кабинете, разбирая накопившуюся почту. Десять дней моего отсутствия привели к появлению весьма внушительной стопки корреспонденции. По давней привычке я сортировала письма на три части: дела, счета и частные известия. Последняя папка в этот раз обещала быть наиболее занимательной.

Первым лежало письмо от Шарлотты. Она тепло благодарила за приглашение и извещала, что выедет из Лондона первого марта, если позволят дороги. «Я везу с собой два ящика книг и намерение быть Вам полезной; надеюсь, ни то ни другое не обременит Ваш дом». Я улыбнулась: через неделю в Хавершем-холле прибавится ума и порядка.

Дальше шло послание леди Уилкс. Я налила себе чаю и приступила к чтению с тем чувством, с каким разворачивают свежий номер «Морнинг Пост»: известия у леди Уилкс всегда были составлены по надежному рецепту — одна доля правды на три доли преувеличения.

«спешу уведомить Вас, дорогая графиня, что светский сезон нынче скуден на скандалы, и мы вынуждены довольствоваться самыми жалкими крохами. Мисс Эмили Стэнхоуп, о чьём итальянском учителе я писала Вам осенью, выдана наконец за старого лорда Стоукли — партия, которую её матушка именует блестящей, а весь остальной Лондон — утешительной. Молодая леди Стоукли на первом же балу имела неосторожность уронить веер подле своего итальянца, но мы в гостиных условились считать это чистой случайностью.

Лорд Честерфилд, лишившийся, как Вы помните, своей знаменитой псарни, ныне расстался и с оранжереей; говорят, его ананасы отошли к зажиточному суконщику вместе с главным садовником, и этот выскочка подаёт их теперь на своих обедах с таким видом, будто сам вырастил плоды.

Банкир Голдсмид давал музыкальный вечер, где собралась половина светского Лондона, а вторая половина теперь сокрушается о своем отсутствии. Из достоверного: барон Хартли распродаёт свои медеплавильные бумаги, и распродаёт спешно, поскольку крайне стеснен в средствах, — об этом шепчутся в Сити куда громче, чем пели у Голдсмида. Если Вам, при Ваших норфолкских начинаниях, надобна медь или закладные на неё, теперь самое время проявить твердость характера и заключить выгодную сделку.

Примите же, дорогая графиня, уверения в моей неизменной привязанности. Остаюсь Вашим преданным другом и искренне скучаю без Вашего общества»

Я сделала мысленную заметку касательно Хартли — стеснённые продавцы бывают чрезвычайно полезны, а медь мне вскоре понадобится в количествах, о которых леди Уилкс лучше не знать, — и взялась за следующее письмо, узнав на сургуче оттиск кентской конторы брата.

Эдвард писал так же, как и жил, — ровными, аккуратными строками делового человека, у которого любые чувства проходят по ведомости отдельной статьей, скромной, но неизменно точной.

«Дорогая сестра, — писал он. — Пользуюсь случаем уведомить тебя о домашних новостях нашего семейства, полагая, что и в твоем высоком положении ты не сочтешь за труд узнать, как поживает твоя родня.

Лидия с младенцем вернулась наконец к мужу. Она гостила у матушки без малого три месяца, каковой срок для визита после разрешения от бремени представляется мне чрезмерным, о чём я имел неосторожность заявить вслух и немедленно был объявлен человеком бесчувственным. Полагаю, впрочем, что мистер Хейвуд в своем Рочестере успел за эти месяцы отдохнуть душою, ибо принял жену с сыном с радостью, для столь долгой разлуки почти необычайной. Мальчик здоров и весьма криклив.

Матушка пребывает в добром здравии и расположении духа, которое омрачается лишь размышлениями о неблагодарности детей, — впрочем, сии думы ей скорее приятны, поскольку дают обильную пищу её уму. О тебе она говорит теперь не иначе как «моя дочь графиня», и в Мейдстоне об этом осведомлены абсолютно все, включая почтмейстера.

Что до дел: флотское ведомство продлило со мной контракт на поставку холста, в чём, подозреваю, есть немалая доля влияния твоего имени, а потому считаю справедливым уведомить тебя и принести свою благодарность. Если твоим норфолкским предприятиям потребен добрый холст, парусина или упаковочный товар — ты знаешь, что мои цены для тебя всегда будут куда выгоднее рыночных.

Остаюсь твой любящий брат Эдвард».

Третье письмо было от графини Уэстморленд, и его я прочла дважды — вовсе не из удовольствия.

Внешне оно являло собой само доброжелательство: благосклонные справки о здоровье графа, изысканные комплименты моей энергии, обязательные строки о переменах погоды. Но между строк, как всегда у этой дамы, скрывалось самое важное. Она «почитала долгом истинной дружбы»уведомить меня, что в некоторых лондонских гостиных «повторяют суждения самого дурного тона»касательно моего замужества и моего влияния на графа; что источник этих сплетен «нетрудно угадать среди разочарованной родни Хавершемов»; что моё молчание и долгое отсутствие «дают злым языкам простор, коего они не заслуживают», — и что мне решительно необходимо показаться в свете, дабы «одним лишь появлением развеять то, что только присутствием и уничтожается».

В постскриптуме же — точно вспомнив об этом между делом — графиня выражала надежду, что я «не оставила размышлений»о председательстве в её благотворительном комитете, ибо «место всё ещё ждет ту, чьему характеру оно соразмерно».

Я отложила письмо и некоторое время задумчиво смотрела на угли в камине.

Каждое её слово было правдой и одновременно выверенным ходом в игре. Уолтер, стало быть, перенес войну из Канцлерского суда, где его притязания увязли, в светские гостиные, где так легко увязнуть его противникам. А Уэстморленд одновременно предупреждала меня и вербовала в союзники: приезжайте, покажитесь в свете, а заодно возглавьте мой комитет, и тогда мои гостиные станут вашей крепостью. Любезность и петля в одном послании — ее излюбленный стиль.

Четвёртым лежало письмо Финча, подтверждавшее первую половину моих догадок. Поверенный докладывал: иск мистера Уолтера продвигается со всей возможной медлительностью, его стряпчий испрашивает отсрочку за отсрочкой, из чего следует, что противная сторона намеренно тянет время и копит судебные издержки, «которые её доверитель в скором времени будет не в состоянии оплатить».

«Осмелюсь предположить, миледи, — заключал Финч, — что к Пасхе пыл мистера Хавершема поостынет согласно счетам от его поверенного. Некоторая же словоохотливость мистера Хавершема в лондонских домах, о которой Вы, вероятно, уже осведомлены из иных источников, я склонен рассматривать как признак слабости его позиции».

Пока за окнами окончательно не сгустились сумерки, я успела набросать ответы на те из писем, что требовали немедленного решения. Брату Эдварду я подтвердила готовность обсудить поставку парусины для нужд канала, а Финчу отправила краткое, но предельно ясное предписание: использовать любую законную уловку, дабы затянуть тяжбу и сделать каждый шаг Уолтера в суде как можно более разорительным. Едва я успела поставить печать на последнее послание, как явился Фентон, чтобы объявить, что всё готово к подаче блюд.

За ужином мы с графом оказались вдвоем: Моррис поднялся к Берит, а Радд предпочел остаться у себя над чертежами.

— Дакр приглашал нас обоих отобедать, — сообщил граф, с придирчивым видом изучая содержимое своей тарелки. — В четверг. Ожидаются Биркетты и, есл