На пути к дьяволу

Глава 10. Путь в никуда

Поняв, что выбраться так просто не удастся, я решила осмотреться ещё раз — медленно, вжимаясь в холодный камень, будто он мог стать моей последней защитой. По сторонам от меня растекались бескрайние пустоши из чёрного, как сажа, песка и остроугольных скал, источенных ветрами, что выли здесь, словно голодные духи. Вдали, у самого края земли, прорезался тревожный, багровый свет — он пульсировал, словно живой, и до боли напоминал рассвет, но я отчётливо помнила: мой демон рассказывал, что здесь рассветов не бывает. Здесь правят две луны — тусклые, больные, вечно висящие в смоляном небе; так устроен этот мир. Это я вбила себе в память крепче, чем собственное имя. И если на горизонте что-то горит — это точно не солнце, и нет никакой гарантии, что это нечто безопасно для меня. Наоборот, оно пахло ловушкой, обманкой, поджаренной на медленном огне надеждой.

Но странная, почти запретная сила тянула меня к этому зловещему зареву, манила, шептала что-то на грани слуха, будто звало по имени. Всё внутри меня откликалось на этот свет — нутро сжималось, но в то же время рвалось вперёд, как будто там, в багровой пелене, было обещано нечто важное. А монстр всё ползал и ползал вокруг — его чешуйчатое тело бесшумно скользило по песку, оставляя влажную, слизистую дорожку, и я дышала через раз, каждым вдохом расплачиваясь за страх, который щипал лёгкие изнутри.

Но я была бы не я, если бы не придумала план. А план был один: побег. Исчезновение. Растворение среди этих проклятых камней. Раз я не могу призвать своего демона — своего дьявола порока и разврата, как я окрестила его в мыслях, — значит, мне нужно выжить любой ценой до того дня, когда я смогу вернуться к нему. Или, на крайний случай, просто добраться до цивилизации, до людей, до огня, который не будет обманчивым. Я снова и снова обшаривала взглядом округу: мои глаза жадно выискивали камни покрупнее, обломки веток, хоть что-то, что можно швырнуть, отвлечь, обмануть. Я решила продолжать двигаться по камням, но уже в сторону того зловещего зарева, что так настойчиво манило меня. Может, это ошибка. Может, там опаснее всего. Но я не узнаю этого, пока буду сидеть на месте, вжавшись в холод, как загнанная мышь. А я терпеть не могу сидеть на месте. И дело не только в том, чтобы сбежать от монстра — хотя и в этом тоже, конечно, — но изначально, глубинно, мне хотелось добраться до Эдиана и с размаху заехать ему промеж этих его прекрасных, лживых глаз, напомнив, что он обещал меня защищать. А я оказалась здесь — в пустоши, распластанная на камне, а рядом бродит тварь, роняя на меня тягучие, горячие капли слюны. Фу. Мерзость. До тошноты.

Я ВСТАЛА. Схватила первый попавшийся камень — острый, шершавый, ещё хранящий ночной холод — и швырнула его как можно дальше, в песок, к противоположному краю от моего укрытия и от направления моего пути. Бросок вышел знатным. Среагировал не только тот монстр, что вился рядом, но и второй, тот, что уже успел дожрать человека — он тоже рванул через пески, вздымая чёрные фонтаны, рыча и щёлкая челюстями в поисках добычи. А я застыла, глядя, как они бросаются друг на друга, обезумев от голода, думая, что перед ними — добыча, и вгрызаются в гнилую плоть собратьев. Я очнулась только тогда, когда одна тварь вцепилась второй в горло, и, не мешкая ни мгновения, стала отчаянно перепрыгивать с камня на камень, несясь в сторону «рассвета». Я бежала, бежала и бежала — ноги горели, песок хрустел под подошвами, воздух резал горло сухой пылью. А когда силы иссякли, я обернулась и застыла в ещё большем, ледяном ужасе… обе твари лежали мёртвыми, распоротые, словно ножом, а рядом с ними возвышалось нечто. Монстр с крыльями, как у исполинской летучей мыши — перепончатыми, рваными, с рогами, закрученными в бараньи спирали, с копытами вместо ног, с огромным волосатым телом, покрытым шрамами и бурой коркой засохшей крови. Огромные клыки торчали из пасти, когти длиной с мою ладонь сжимали внутренности поверженных. Он с хрустом вгрызался в их тела, перемалывая кости, и я, не помня себя, побежала дальше. Сильный пожирает слабого — банальная пищевая цепочка, но здесь, в этом мире, она казалась пугающе живой, осязаемой, почти разумной.

Я добежала до огромного каменного выступа и застыла на краю обрыва. Камни кончились. Внизу расстилалось поле — зелёное, сочное, огромное, неестественно ровное. Но оно было противоестественным. Чуждым для этого мира. Чересчур совершенным, слишком приветливым, и все мои инстинкты вопили, орали, бились в черепной коробке: не верь глазам! Я не понимала, почему сознание так отчаянно сопротивляется, но я привыкла доверять чутью — оно ещё никогда не подводило меня. А это было слишком хорошо, особенно для пустоши. Слишком уж благостно, слишком сочно. Не зря это место называют проклятым, и, видимо, есть причина, по которой его так величают.

Я обернулась. Монстр уже доедал змееподобных тварей, облизывая окровавленные клыки, и теперь неторопливо, тягуче двигался в сторону оазиса. По спине побежали мурашки, холодные, как змеиный хвост. Я лихорадочно шарила глазами по сторонам: куда спрятаться? Где укрыться? Ведь этот явно был зрячим — его маленькие, маслянистые глаза горели тусклым, но осмысленным огнём, и это пугало сильнее всего. Однако он будто не замечал меня, словно шёл в гипнозе, покорно, как заведённый, ступая на зелёную траву. Дойдя до центра, он присел на корточки, потом потянулся, зевнул, обнажив чернеющую пасть, и улёгся, почти по-детски поджав лапы, и уснул. А дальше — о, дальше началось самое жуткое зрелище, которое я когда-либо видела в своей жизни. Все эти ужасы из дешёвых страшилок — чушь, ничто. Даже то, как тварь вгрызалась в живого мужчину, брызгая кровью и хрустя суставами, — тоже ерунда. Но то, чему я теперь лицезрела, пробирало до самых костей, до зубного скрежета. Это был первобытный, древний, генетический ужас, ибо картина, развернувшаяся передо мной, была поистине чудовищной: Монстр, только что перемалывавший челюстями кости своих сородичей, теперь лежал на изумрудной траве, как огромное, обессилевшее дитя. Он глубоко и ровно дышал — его волосатая грудь мерно вздымалась, а когти, ещё недавно сжимавшие внутренности, безвольно разжались. Идиллия. Тишина. Слишком идеально для этого проклятого места.

А потом началось превращение.

Сначала я подумала, что мне показалось — просто блик света или игра теней. Но нет. Трава у его лап стала шевелиться не от ветра, а с целью. Тонкие, почти невидимые нити, похожие на изумрудную паутину, отделились от общего ковра и поползли к его телу, словно живые змеи, почуявшие добычу. Они не ломались и не рвались — они стелились плавно, вкрадчиво, касаясь его шкуры почти невесомо, как любовные поцелуи.

Монстр даже не дрогнул. Он спал всё глубже — его веки тяжело сомкнулись, из пасти вырвался низкий, утробный вздох, похожий на предсмертный стон.

А трава — о, эта проклятая трава — уже впивалась.

Первая нить вошла в его копыто — мягко, с едва слышным чавкающим звуком, будто игла, прокалывающая плотную кожу. В месте входа выступила капля чёрной, маслянистой крови, но её тут же, жадно, слизнула другая травинка. Затем вторая нить проникла в лодыжку, третья — в коленный сгиб, и с каждым мгновением их становилось всё больше. Они ползли по его телу, как нервные окончания, ища щели, стыки, поры — любую брешь, чтобы войти внутрь. Он застонал во сне, откинув голову, и я с ужасом увидела, как трава начала прорастать сквозь его шерсть — зелёные ростки пробивали волосяной покров, как всходы сквозь весеннюю землю, и они были такими яркими, такими свежими, такими живымина фоне его тёмной, умирающей плоти.

Я прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Потому что дальше стало ещё страшнее.

Трава, проникшая внутрь, не просто питалась — она перестраивалаего изнутри. Я видела, как под кожей, там, где раньше перекатывались мышцы, теперь вздувались и ходили ходуном зелёные узлы — корни, сплетающиеся в клубки, прорастающие сквозь сухожилия, обвивающие кости. Они росли с неестественной скоростью: одна минута — и из его плеча вырвался толстый стебель с листьями, тёмно-зелёными, маслянистыми, с прожилками, пульсирующими, как вены. Вторая — и из шеи монстра выстрелил цветочный бутон, закрытый, туго скрученный, но пульсирующий в такт его замедляющемуся сердцу.

Монстр дёрнулся — в последний раз, инстинктивно, — его когти царапнули землю, вырывая борозды, но трава уже держала его, опутывая, как саван. Она вползала в ноздри — тонкими, извивающимися усиками, — и я видела, как его грудь вздымается всё слабее, потому что воздух поступал уже не к нему, а к ней, к этой жадной, всё поглощающей зелени. Из уголков его глаз поползли крошечные корешки, пробивающие веки, и потекли по морде, как чёрные слёзы, прорастая в щелях между клыками, обвивая язык, который уже начал разлагаться, становясь влажной питательной средой.

Самое жуткое было в том, что он не просыпался. Гипноз оазиса держал его в объятиях сладкого, обманчивого сна, и даже когда его внутренности начали рваться наружу зелёными побегами — когда из разорванного брюха, фонтанируя чёрной жижей, вылез целый куст с колючками и ядовито-алыми ягодами, — он лишь улыбнулся во сне, будто видел нечто прекрасное.

Его кожа стала бледнеть, сереть, обтягивать кости, потому что вся влага, вся жизнь уходила в землю, в корни, в этот безумный, цветущий ковёр. Копыта рассыпались трухой, рога облезли и превратились в сухие, ломкие отростки, покрытые мхом. А из его глазниц, когда они провалились внутрь, выросли уже не стебли — целые деревца, с тонкой корой и серёжками, колышущимися от малейшего движения воздуха.

И последним, что осталось от чудовища, была его голова — на глазах у меня она растворялась, как сахар в кипятке, уступая место жёлтому, крупному цветку, раскрывшемуся на мгновение в полной красоте, а затем опавшему в ту же секунду, оставив после себя только горсть пепла и скелет, сросшийся с корнями, переплетённый с ними так, что уже было невозможно разобрать: где заканчивалось животное и начиналась трава.

Оазис жевал, пережёвывал, усваивал. Вокруг места, где лежал монстр, зелень стала ещё гуще, ещё сочнее, ещё сытее. Земля жадно втянула остатки крови, а на том месте, где ещё минуту назад был клыкастый убийца, теперь колыхались невинные луговые цветы, источающие приторный, тошнотворно-сладкий запах — запах переваренного ужаса.

Я стояла, и зубы мои выбивали дробь о собственную ладонь. Оазис был жив. Он был голоден. И он звал меня точно так же, как монстра. Тягуче, ласково, обещая покой.

Но я видела, чем кончается этот покой.

Гл

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.