- -
- 100%
- +
– Захарий, – неожиданно раздался рядом тихий напряженный голос Эсстерлиса. – Захарий, ты здесь?
И тут же спокойный бесстрастный голос научного сотрудника смерти:
– Нет его больше. Он убежал, навсегда. А нам уже ничто не поможет. В нашем положении лучше лечь на землю и закрыть глаза. "В этой книге Бога нет", – сказал перед смертью Зигмунд Фрейд. Без фонаря нам не выбраться.
Тихонько всхлипнул Владимир Иванович. Крысиный писк приближался, становясь активнее. В темноте люди были беспомощны против них, и крысы об этом знали. Послышалось движение, и к ногам Николая привалилось что-то мягкое и тяжелое, щелкнуло что-то металлическое раз, другой…
– Лампочка разбилась, – сказал Эсстерлис. – Всего три спички осталось.
Чиркнула спичка. Слабый свет ее ненадолго озарил стоящего Эсстерлиса, Алексей сидел на стопке кирпичей, уставившись в стену; Владимир Иванович, закрыв ладонями лицо, всхлипывал. Света спички хватило для того, чтобы понять, что в темноте крысы наверняка нападут и на живых людей. На них со всех четырех сторон наступали полчища грызунов – они чуяли неспособность людей защищаться в темноте, и целыми семьями, оскалив желтые зубы, медленно приступали к ним на веселый пир.
– Этого-то сейчас сожрут, – имея в виду Ленина, сказал Эсстерлис, когда спичка погасла. Он один не потерял еще в этой безнадежной обстановке самообладание.
С ног у Николая тяжесть убрали – Эсстерлис поднял Ильича на руки.
– Чего же теперь? – проговорил Николай, ни спрашивая, ни утверждая, а просто, лишь бы чувствовать, что ты пока не одинок среди крыс.
Несмотря на подземный холод и то, что тело трясет озноб, под курткой было мокро от пота, и рубашка неприятно липла к телу.
– Что же? – снова и снова повторял он.
И тут откуда-то издалека до них донесся отчетливый человеческий вопль. Николай прислушался, даже Владимир Иванович перестал всхлипывать. Вопль повторился. Но было непонятно, то ли это вопль муки и ужаса, то ли восторга и радости. Когда крик прозвучал снова, Николаю почудилось, что это крик о помощи, жуткий, тревожный.
– Господи, – прошептал Казимир Платоныч. – Никак Захарий орет. Никак его придавило.
– Может, он выход нашел, – несмело предположил Николай.
– Если бы выход, нашел, так бы не орал. Пошли выручать.
Шли, держась друг за друга. Впереди с бамбуковой тростью в руке осторожно, как незрячий, простукивал дорогу Алексей; за ним, с телом вождя шел Казимир Платоныч. Уцепившись за сверток, спотыкался на каждом шагу Владимир Иванович. Николай оказался последним. Шли медленно, нетвердо, словно вереница слепцов, забредших в канализацию из средневековья с картины Брегеля.
Брели долго, часто останавливаясь, чтобы сориентироваться и не сбиться с пути. Но крик повторялся и повторялся, давая направление. Особенно тяжело было Казимиру Платонычу: его высокий рост вынуждал сгибаться очень низко, чтобы не повредиться о нависающий свод, кроме того, приходилось тащить сладко спящего Ильича. Николай иногда поддерживал Владимира Ивановича, старческие ноги которого шли неуверенно, но Николай не всегда был убежден в правильности выбранного пути и не всегда был согласен с направлением. Один раз забрели в тупик, но, поняв ошибку, вернулись и продолжили путь. Вопли приближались.
Наконец, сделав еще один поворот, они увидели Захария. Захарий по щиколотку в воде, разбрызгивая вокруг себя фонтаны воды, плясал какой-то нецивилизованный танец, размахивая молотком и вопя изредка дурным охрипшим голосом. Позади него располагались ветхие металлические воротца. Из-за них в проеденные ржавчиной щели пробивался неяркий дневной свет. Одуревшим от тьмы людям сначала показалось, что этот пляшущий на фоне света безумец совсем не Захарий, а кто-то неизвестный; некоторое время они бессмысленно наблюдали за Захарием, но когда пришли в себя, то бросились по воде к воротикам и жадно прильнули к щелям. Один Казимир Платоныч с Ильичом остался на берегу.
То, что Николай увидел, когда прильнувший к щели глаз его свыкся с тускнеющим дневным светом, поразило его. Он глядел в щель, приоткрыв рот, и испытывал такой восторг и упоение перед ландшафтом, открывшемся его пораженному оку, какое едва ли испытывал когда-либо прежде. Видел он широченную реку, она медленно двигалась прямо под ногами. Справа гигантский мост. А на другой стороне дома, по горбатому мостику мчатся машины, за решеткой – деревья, должно быть, сад… И небо, темнеющее, но высокое, бесконечное небо… Вот она – свобода! Ширь! И, действительно, хотелось заорать, как Захарий, и разбежаться, и прыгнугь, и скокнуть!.. Ширь! Ух, городище!
Подавленный, обвороженный открывшейся вдруг городской ширью, глядел Николай в щель. Когда надоело, отступил. Пришедший в себя Захарий сидел на сухом кирпиче у ног так и не сошедшего с места Эсстерлиса.
Приступили к работе. Перед тем как взять лежавший на коленях молоток, Захарий хорошенько наплевал на руки. Владимир Иванович и Алексей отошли от ворот, по их лицам было видно, что они поражены не меньше Николая.
– Хорошо, молоток у твоей соседки стырил, – кинув взгляд на Казимира Платоныча, крикнул Захарий. – Теперь у нее лом. А нам бы лучше лом сгодился.
Он встал и, воинственно потрясывая молотком, корча зверские рожи, приступил к воротам. Заперты они были на засов со стороны Невы, поэтому оставалось только раздолбать их. Захарий это понимал и молотил изо всех своих сил. Поднялся оглушительный визг и грохот. Все молча глядели на слабосильного низкорослого человека, вступившего в единоборство со ржавыми воротами, и было его отчего-то всем жалко. Отыскали кирпичи и тоже принялись за работу. Только Казимир Платоныч стоял, выпрямившись во весь рост, со слегка поеденным крысами Ильичом на плече и смотрел как сторонний наблюдатель на единоборство людей с воротиками.
Наконец, в ржавой поверхности удалось пробить брешь. Захарий, высунув на волю руку и нащупав засов, с трудом и скрежетом открыл его, воротца распахнулись, Захарий ступил за порог и… оказался по пояс в воде. Но канализационная труба до такой степени надоела всем, что сырость никого не испугала, и они выпрыгнули вслед за смелым карликом. У берега было мелко. В пятнадцати метрах от канализационной трубы оказался гранитный спуск к воде. На ступеньках возле воды сидела очень влюбленная парочка. Думая, что с противоположного берега их увидеть и разглядеть никто не сможет, они с видимым удовольствием отдали волю своим животным чувствам, и когда заметили выходящих из реки странных людей, удивились.
Поднявшись на набережную, они оказались возле дворца, в котором все, кто хотел, сочетались браком. За дубами виднелся домик строителя проклятой канализации – Петра I.
Ильич торчал во все дыры. От народа скрыть его было невозможно, поэтому шли не таясь, но никто их не задержал. Домой возвращались, когда уже зажгли фонари, с большой опаской. Ведь японцы, выбравшись из трубы раньше, могли организовать засаду.
В квартире было тихо и тревожно. Только успели засунуть Ильича под стол и закидать платками, пришел Валентин, бледный и встревоженный.
– Вы, Владимир Иванович, целый день отсутствовали, а тут такое!..
Он схватился за голову.
– Японцы, что ли? – спросил Захарий безразлично.
– Да японцы ладно, – махнул рукой Валентин. – Намного хуже. Военный переворот.
– Что?! Какой еще переворот? – удивился Владимир Иванович.
– Государственный переворот. В Москве танки, военные захватили власть. Президент неизвестно где. По радио одно и то же весь день долдонят. В общем, жуть.
– Доигрались, – сказал научный сотрудник смерти обреченно, бухнувшись на стул.
– Расскажи толком, что за переворот, из-за чего перевернули и кто, – попросил Захарий.
– Да не знаю подробностей никаких. По радио весь день одно и то же говорят. Танки в Москве… Что делать?!
– Все ясно тогда, – заключил Захарий. – Теперь меньшинствам разным плохо придется…
– Ой, не пугайте меня, мужчины! – воскликнул Валентин и вышел вон из комнаты.
– Наделали мы шума-гама, – сказал Казимир Платоныч.
– Кто ж знал, что они так из-за Ильича всполошатся. Я думал – заменим, никто и не заметит. А тут, пожалуйста, даже президента из-за нас арестовали, – сказал Захарий. – Его тоже придется ехать выкрадывать.
– Может, думают, что он Ильича свистнул, – предположил Владимир Иванович.
– Всю страну перевернут, – печально вздохнул Алексей. – Обязательно до нас доберутся, и к стенке.
Научный сотрудник смерти совсем скис.
– Так нужно его оживить да выпустить, – сказал Николай. Сообщение Валентина взбодрило его после утомительного путешествия по канализационной трубе.
– Действительно, оживить и пусть катится на все четыре стороны, – поддержал его Владимир Иванович.
Все смотрели на Казимира Платоныча. Но тот, не обращая ни на кого внимания, сидел на диване с отсутствующим видом.
– Ну слышь, что ли! Казимир! – окликнул его Захарий. – К тебе ведь люди обращаются.
Казимир Платоныч вздрогнул, словно проснувшись.
– Не стану я его оживлять, – зло пробурчал он и с вызовом окинул окружающих дерзким взглядом.
Его слова произвели сильное впечатление. Всеобщее изумление выразилось в недоуменном молчании.
– Не буду! Вот так, – повторил Казимир Платоныч, победоносно оглядев общество.
Владимир Иванович в полной тишине вдруг звонко чихнул, и тут же встрепенулся Захарий.
– Ну и правильно, – сказал он. – Я тоже думаю – ни к чему это…
– Когда мы по канализации тащились, я понял это, – Казимир Платоныч в задумчивости глядел в сторону маленького человека, но сквозь. – И вот идем мы, идем, и вдруг мне в голову мысль приходит, что оживи я его – мы вот так всегда без конца по канализации идти будем. И решил я, что если выберусь живым оттуда, оживлять его ни за что не стану. Не знаю, может, не верно это.
– Конечно, не верно, – сказал Алексей. – Оживлять нужно.
– Всю охоту мне канализация отбила и этот… Талый со своей испорченной разбойничьей судьбой. Не стану оживлять.
– Зря, выходит, все тусовки… А, впрочем, правильно.
– Считайте, что мы с вами фамадихану совершили. Это у малагасийских язычников такой обряд, когда они переворачивают и переодевают останки родственников. А мы его на экскурсию в город, носящий его имя, свозили, – сострил Захарий.
Казимир Платоныч поднялся и вышел из комнаты.
– Забвение, – в задумчивости проговорил научный сотрудник смерти. – Как все это странно. Вы знаете, а ведь он все слышит и чувствует. Во время летаргического сна люди слышат, что происходит вокруг них.
Все посмотрели туда, где покоился Ленин.
– Так что он все знает, – продолжал он. – Это не бесчувственный чурбан. Хотя и называется "забвение", в переводе с греческого летаргия – это забвение и бездействие. Лета в греческой мифологии называлась река забвения в подземном царстве. Вода этой реки заставляет души умерших забывать прошлую свою жизнь на земле. Но он не забылся, он все слышит и, пожалуй, даже не бездействовал все эти годы. Может быть, он и видит все…
– Чушь все это! – воскликнул Захарий. – Наслушался ты, Леха, пропаганды: "Ленин живее всех живых!", "Ленин с нами!" и прочей чуши. Тут другой вопрос возникает: "куда его девать?" В мать городов русских к Антисиму повезем или здесь, в Большой дом, подкинем?
– Опасно, – вздохнул Владимир Иванович. – Может, его в более безопасное место подкинуть.
– В гастроном, например, – сострил Николай вполголоса и с опаской взглянул под стол. – Пусть кормят.
– Нет, в гастрономе с ним никто возиться не станет, а вот в благополучную состоятельную, но бездетную семью, пожалуй, можно.
– А почему в бездетную? – возразил Владимир Иванович. – Может, наоборот детную. Пусть детишки с ним играют, ползают по нему.
– Нет, дети его бояться будут, – аргументировал Захарий.
– А бездетным Ильич не нужен, – заявил Владимир Иванович. – Они его наверняка голодом заморят.
– Леха, может, у тебя семья благосостоятельная на примере имеется.
– Зачем его подкидывать? Давайте ко мне в институт смерти стащим. Буду его кормить.
– Нужно Ильича прежде, чем тебе отдавать, осмотреть сначала, не подпортили ли его крысы. Может, его тело ремонта требует.
Захарий очистил стол от посуды, составив ее куда придется – в основном на пол – но в беспорядке, царившем кругом, оказавшаяся на полу посуда выглядела на месте. Алексей с Николаем нехотя помогали карлику. Владимир Иванович не пожелал принимать в раздевании участие.
Вернулся Казимир Платоныч и, усевшись на стуле возле окна, стал смотреть в уличную тьму.
На освобожденный стол взгромоздили сверток, и недоверявший никому Захарий принялся освобождать Ленина от покрывал.
Костюмчик и даже белье вождя были сильно поедены грызунами, но тело выглядело не тронутым, свежим. Захарий, из приличия, вовсе обнажать его не стал, а только внимательно глядел в неровные, оставленные крысиными зубами дыры и иногда для верности, засунув в них пальцы, щупал. Николай и научный сотрудник смерти, стоя вокруг стола, следили за действиями Захария, исследовавшего спящего революционера.
– Глядите! – воскликнул Захарий. – Ботинки-то без шнурков.
И правда, тщательно начищенные ботинки Ленина не имели шнурков, вернее, шнурки были, но ненастоящие – фиктивные, для виду.
Захарий подергал за башмак, стараясь сорвать его с ноги, но тот не давался, словно приклеенный.
– Чудно, – заключил Захарий, оставив бутафорские ботинки в покое.
– Ты что?! Ты зачем здесь?! – Владимир Иванович вскочил с дивана. – Иди к себе, спать сейчас же!
У двери в трусах и майке стоял Ленинец-Ваня и изумленно оглядывал спящего на столе Ильича. Из приоткрытого рта его тянулась струйка слюны и, проскользив по белой груди, впитывалась в майку.
– Иди спать, – Владимир Иванович вытолкал больного человека за дверь и, закрыв ее на ключ, вернулся на диван.
– Ну все, – сказал Захарий, хорошенько осмотрев и ощупав тело через поврежденные части костюма.
Завернув в покрывало, они положили тело на старое место, под стол, и завалили платками.
Сели ужинать. За едой Захарий рассказал легенду о священной старухе, и, со слов Захария, легендарная старуха как две капли воды совпадала с Марфой Семеновной – соседкой Эсстерлиса; и что якобы иностранные граждане, до судорог страшась старухи, не могут проникнуть в квадрат двора, чтобы выкрасть Эсстерлиса и тетю Катю, потому что за ней тоже японцы охотятся. Когда-то побывала их делегация в самом сердце двора, но с тех пор ни ногой, говорил он, неутомимо денно и нощно несет вахту священная старуха. Она многократно делает обход своих владений. Кровавая старуха несет лом мщения, ненавидит богатых и хочет ломом добиться равенства и братства между народами. Страшен мстящий лом в ее руке. Много самураев погибло от этого лома, многие не желающие равенства не вернулись. Карала их страшная старуха смертью. Была она когда-то молодой здоровой кровавой бабищей, много на земле крови пролила. Да состарилась и несет теперь бессменную вахту, оберегая квадрат от чужеземцев.
Наверное, приврал Захарий, придав Марфе Семёновне большее сходство со сказочной старухой, но японцы действительно почему-то боялись проникать во двор…
Поужинав, утомленная компания улеглась спать. Николай заснул мгновенно, а когда открыл глаза, в комнате было светло. Откуда-то взявшийся луч солнца воткнулся в стол с грязной оставшейся после ужина посудой. Все спали. Николай закрыл глаза и снова уснул.
– Вставай, Колян.
Он открыл глаза, увидел перед собой изъеденное оспой лицо карлика и почему-то испугался.
– Ты Ильича не брал?
– Что?! Какого Ильича… – Николай поднял голову от подушки.
– У нас Ильича стыбзили.
– Как "стыбзили"?!
Николай проснулся окончательно и сел.
– А фиг знает как. Вот Казимир с Лехой искать отправились. Японцы, наверное, для музея.
Место, где лежал Ильич, было пусто, платки были раскиданы в разные стороны.
– Ведь вот же япошки дают – и старуху проигнорировали. Настырный народец. Помнишь, как вчера, аж в канализацию за нами бросились. Не то что американцы. Опять япошки их обскакали.
Вернулся Эсстерлис с Алексеем.
– Точно, японцы. На лестнице нашли.
Казимир Платоныч протянул Захарию какой-то мелкий предмет. Сидевший на диване Николай не разглядел что.
– Возможно, и японцы. Только почему они тебя спящего не вытащили? Придушили бы нас подушками, а тебя забрали.
– Он ценнее, – сказал Эсстерлис.
– Ну и ладно. Возиться не нужно будет, – махнул рукой Захарий.
А в это время Ленинец-Ваня сидел, запершись в своей комнате на защелку. На дворовый плац маршировать он сегодня не пошел. Конца своему восторгу он не видел. На его столе лежал Владимир Ильич Ленин! Тот самый гениальный вождь, книгу которого Ленинец-Ваня читал уже многие годы и не мог прочитать. Под воздействием тома он вступил в партию коммунистов и даже заплатил из своей инвалидной пенсии взнос, который (как ему пообещали) пойдет на продолжение дела Ленина и всемирной революции. И он ощущал всю свою ничтожность перед священным мыслителем, когда-то додумавшимся до всемирного счастья. Но сам Ленинец-Ваня до такого счастья, как иметь главного вождя у себя в комнате, додуматься никак не мог.
Что с ним делать и как использовать в своем идеологическом хозяйстве, Ленинец-Ваня пока не знал, но всем сердцем чувствовал, что приобретение это очень нужное. И мама-Катя, увидев утром украденного Ильича, махнула мозолистой рукой. "Пусть живет… – и, подумав, добавила: – Вечно".
– Дядя Володя! Дядя Володя! – кричал кто-то с улицы.
– Что тебе? – высунулся в окно Владимир Иванович. Под окном стоял негритенок Джорж.
– Там Собиратель опять умер. Какой-то мужик с гондонами на руках приходил. А он потом и умер! Скажите дяде Казимиру, пусть идет оживит! А то его в морг увезут!
– Опять Труп объявился, свидетелей убирает. Пойду оживлять, – Казимир Платоныч поднялся со стула, взял из угла бамбуковую палку. – Мировое равновесие держать нужно.
Он вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.
– Извечная проблема на Руси. Кто-то пакостит в свое удовольствие, а другие потом ходят исправляют, исправляют… И я пойду тоже, – сказал Захарий. – Я, видно, уже не нужен, и дома давно не был. Увидимся еще.
Он пожал всем руки и вышел из комнаты.
В открытую дверь Николай увидел Леночку. В нем проснулся истосковавшийся мужчина.
– Леночка, ты здесь! Откуда?!
Он выскочил в прихожую, ловя Леночку за талию. Но она выкрутилась.
– Так что, мы с тобой встретимся сегодня? – жарко дыша ей в ухо, проговорил Николай, руки сами по себе трогали, где им вздумается. Леночка отпихнула Николая и отошла в сторону.
– Знаешь, Ссусь, мы вообще-то с Валентином пожениться решили. Денег я вроде заработала уже, а у него комната…
– Так он же… – Николай не нашелся, что сказать дальше.
– Да знаю, без тебя! Все мы не цветочки. Зато знаешь, Ссусь, как он бабью душу понимает?! А для семейной жизни это главное.
Леночка повернулась и пошла в комнату Валентина. Дверь закрылась, и Николай остался один в коридоре. Из кухни вышла женщина высокого роста, в ватнике. Он не сразу признал дворничиху тетю Катю.
– Эй, парень, – обратилась она к Николаю грубым простуженным басом. – Тут это… Федьку пьяного экскаватором перерубило. Умер. Жена просила… Ты скажи этому… чтоб оживил… Федьку-то. Жена говорит – денег не пожалею. Скажи, чтоб оживил, – она трясла Николая за рукав. – Скажи!..
В голосе ее слышалась угроза.
– Скажу, скажу, – пятясь, пообещал Николай, – придет, оживит Федьку… Обязательно оживит.
Он рванул за ручку дверь и, боясь дворничихи, стремительно вышел… но оказался почему-то на лестнице. Дверь сзади захлопнулась. Николай метнулся назад и с удивлением заметил, что руки у него заняты. В одной руке у него была дорожная сумка, а в другой – пищущая машинка. "Что это я? Съезжать собрался, что ли?" Стоя перед закрытой дверью, он уловил сзади какое-то движение и, обернувшись, увидел спускающуюся по лестнице старуху с ломом. Не в первый уже раз он видел ее в сомнамбулистическом сне, блуждающей без смысла. Но сейчас она шла за ним. Это он почему-то понял. И хотя лом по-солдатски покоился у нее на плече, приготовлен он был для Николая. И душераздирающе страшным показался ему зазубренный серп за поясом священной старухи… и ее власть над всем этим "квадратом", из которого не возвращаются.
– А почему, собственно, не возвращаются? – сказал я, прочитав последнюю фразу и отложив шариковую ручку. – Я-то вернулся.
Я осмотрелся по сторонам.
– Боже мой!
Вернулся я, оказывается, в комнату выселенного дома. На полу валялся мусор, кое-где половицы были выворочены, обои сорваны… Словом, комната выглядела так, будто ее покинули давно и навсегда. На потертом круглом столе, оставленном жильцами, лежала толстая кипа исписанных листов.
За окном смеркалось. На меня вдруг нашло – бывает такая ерунда: забредешь в незнакомое место и чувствуешь, что словно уже был здесь и то же самое видел, а видеть не мог, потому что не был никогда. Вот и сейчас мне такая ерунда причудилась. Я пролистнул исписанные страницы. Строчки были ровными, без помарок, будто чужой рукой. Я удивился, сложил рукопись в папку и, поднявшись из-за стола, прошелся по комнате. Была она не такая уж и захламленная. Это сначала, в начинающихся сумерках, она показалась мне чересчур запущенной.
Под ноги попалось что-то мягкое, я отступил и, наклонившись, пригляделся. Это оказался завязанный узлом носовой платок. Я отпрянул. Что такое?! Изумленно осмотрелся по сторонам. Так и есть. Тот самый круглый стол, только без скатерти. А вот здесь стояла софа. В углу шкаф, полный завязанных узлами носовых платков…
Я стоял в комнате Владимира Ивановича. Но как же она изменилась с тех пор! Я подошел к окну и сумел разглядеть, что в углу лежит вовсе не груда мусора, а куча узловатых платков. Платки были оставлены владельцем, и в их узлах сохранялось еще и будет храниться, до полного истления, много памятных дат, происшествий, анекдотов…
Грустная это была куча оставленной и забытой человеческой памяти. На подоконнике и стенах виднелись вмятины, словно кто-то старательно лупил по ним молотком. Отвыкший паркет под тяжестью моего тела скрипел и постанывал. Я вышел в прихожую, не задумываясь (по привычке), протянул руку к выключателю. Под потолком загорелась лампочка.
– И свет есть. Чудно!
В прихожей тоже царило запустение. Слой пыли и грязи на полу указывал на то, что нога человека не ступала здесь по меньшей мере год. Дверь в комнату Ленинца-Вани была открыта настежь: кое-где на стенах сохранились плакаты о светлом будущем коммунизма и прочего белибер-дового содержания. Посреди комнаты, завалившись на один бок, стояла покалеченная прорванная тахта. Свет здесь тоже был. И везде на стенах – в прихожей, в комнатах – я обнаруживал все те же вмятины. Заглянул я и в комнату Валентина. Там было опрятно, чувствовалось участие двух пар женских рук. Мусор аккуратно заметен в угол, на подоконнике в банке букетик засохших гвоздик. Неожиданно резко зазвонил телефон. Я вздрогнул, машинально сделал несколько шагов. Остановился. Мне звонить было некому. Но телефон звонил и звонил. Аппарат покоился в углу прихожей под газетой. Я подошел и поднял трубку.
– Позовите, пожалуйста, Валю, – попросили меня мужским голосом.
– Его нет… То есть, он здесь больше не живет.
– Ах вот, значит, как. Ну ладно!
В голосе прозвучала угроза, потом короткие гудки.
– Чудно… – проговорил я и, повесив трубку, пошел в кухню.
В кухне было особенно грязно.
Посередине на полу большая гора мусора, вываленного из помойных ведер. Вдоль стен стояли два стола. Один из них, у окна, был Владимира Ивановича. Осталась посуда и прохудившиеся кастрюли… Я выглянул в окно. Когда-то тщательно-претщательно выметенный двор теперь походил на свалку ломаной мебели, бумаг, тряпок и прочего вторсырья. В наступивших сумерках заброшенный двор имел печальное зрелище.
Я хотел отойти от окна, но тут возле горы отслужившей мебели заметил человеческую фигуру. Это был курносый мужик с косой. Опершись на древко косы, сгорбившись, он сидел на чем-то, усталый и неподвижный. Удивителен и страшен был вид человека, сидящего на развалинах прошлой жизни. Я долго не мог оторвать глаз от зловещего силуэта. Косец не шевелился. "Что с ним, – подумал я. – Почему он не двигается?" Я стал приглядываться к нему внимательнее. Да нет, почудилось! Просто испорченная мебель, сложившись в замысловатую конструкцию, образовала силуэт человека. Я вздохнул облегченно и пошел обратно в комнату Владимира Ивановича. В коридоре я подобрал палку и не без удивления узнал в ней бамбуковую трость Казимира Платоныча, конец ее был обломан. В моих хождениях по хорошо знакомой мне квартире меня преследовала мысль о беспощадном побоище, разыгравшемся в "квадрате" двора. Ломаная мебель, вмятины на стенах, явно скоропостижное бегство жильцов дома – все это будоражило фантазию, и я представлял уже нашествие неизвестно кого… На палку Казимира Платоныча я закрыл входную дверь, повернулся, чтобы идти в комнату, и тут же отпрянул в испуге. Из стены, на уровне моей головы, торчал железный лом, и, резко повернувшись, я чуть не ударился о него лицом.