Пять моих женщин

Часть 1. Тонуть

Каждый из нас хотя бы раз в жизни тонул. Кто-то в море – нахлебавшись солёной воды, барахтаясь в панике, пока лёгкие жжёт, а перед глазами плывут зелёные круги. Кто-то в чужих глазах – проваливался в них, как в бездонный колодец, и не мог найти дна, не хотел находить. Кто-то в тишине собственной комнаты – где стены сжимаются, как лёгкие при астме, и каждый вдох даётся с усилием, с хрипом, с мыслью «а надо ли?».

Море тогда было тёплым. Чёрное море, пионерский лагерь, я маленький, лет десять. Наплыла волна, сбила с ног, закрутила, потащила в глубину. Помню зелёную толщу, пузырьки воздуха изо рта, отчаянные гребки вверх. Вынырнул, откашлялся, вдохнул – и побежал дальше по песку, потому что жизнь продолжалась. А вот из комнат выбираться сложнее. Они не отпускают.

Я часто думаю: почему мы так одержимы поиском формулы любви? Зачем нам определения, классификации, сроки годности? В три года мы любим маму – за то, что она пахнет молоком и безопасностью. В семь – первую учительницу, за то, что она красивая и ставит пятёрки. В пятнадцать – одноклассницу, которая случайно улыбнулась нам в столовой, и мы потом месяц носим эту улыбку под сердцем. А потом приходит та самая, взрослая. И тут начинается самое сложное.

Что такое любовь? Я перебираю в памяти умные книги, цитаты великих. Сократ называл её болезнью, которую нужно лечить холодным душем и физическими упражнениями. Набоков – исключением из правил, чудом, которое выпадает не каждому, и если выпало – держись и не упусти. Цой пел, что любовь – это не картошка, не выкинешь в окошко. А Высоцкий рычал, что «я не люблю, когда мне лезут в душу, тем более когда в неё плюют».

Я пережил пять историй. Пять разных женщин, пять землетрясений разной магнитуды, пять цунами, после которых приходилось отстраивать береговую линию заново. Кто-то скажет, что это много. Кто-то – что мало для тридцати лет. Но дело не в количестве. Дело в том, что после каждой такой встряски я умирал и рождался заново. Сдирал старую кожу, оставлял её на пороге прошлого, зализывал раны солёным языком памяти и плёлся дальше, надеясь, что следующая встреча не станет последней.

Мы не виноваты в том, что выбираем тех, кто не умеет любить в нашей валюте. Мы надеемся на чудо, путая его с иллюзией. Мы верим, что в этот раз всё будет иначе, что мы поумнели, что учли ошибки. А потом – бах! – и снова летим в ту же пропасть, потому что сердцу не прикажешь, а разум – просто пассажир на заднем сиденье, который кричит «тормози!», но руля у него нет.

Часть 2. Срок годности

Говорят, любовь живёт три года. Кто-то отмеряет три дня, кто-то – три месяца. Фредерик Бегбедер вообще написал целый роман на эту тему, сделав из трёхлетия теорию. Мой личный опыт подсказывает: продолжительность любви определяется только внутренним согласием. Осознанным или нет. Когда ты решаешь – этот человек будет в моём сердце, даже если его нет рядом. Или когда решаешь выкинуть, выжечь, забыть.

Моя первая любовь длилась ровно три месяца. Три месяца эйфории, химического опьянения, когда мир становится чересчур цветным, звуки – чересчур громкими, а обычный рассвет кажется вселенским чудом. Ты словно под действием волшебного зелья, и тебе кажется, что так будет всегда. Но зелье заканчивается. И наступает похмелье. Жесточайшее, выворачивающее наизнанку. Ты чувствуешь себя выжатым, пустым, как высохший колодец, в котором больше не зачерпнуть воды.

Потом была вторая – та, что разбивается о быт, как волна о бетонный волнорез. Третья – циничная и короткая, когда уже не ждёшь ничего, а оно приходит само, чтобы снова уйти, подтвердив теорию «все бабы – стервы, все мужики – козлы». Четвёртая – та, после которой хочется лечь на дно и не всплывать, потому что на поверхности слишком больно дышать. И пятая – та, о которой я расскажу в конце, если дойду.

Часть 3. Почему мы цепляемся

Я много думал: почему мы цепляемся за тех, кто нас не держит? Почему готовы прощать предательство, ложь, равнодушие, холодность, измены – лишь бы снова услышать этот голос, вдохнуть этот запах, почувствовать тепло чужого тела рядом? Почему ночью, в три часа, когда не спится, мы лезем в телефон и перечитываем старые переписки, зная, что станет только хуже?

Психологи говорят про созависимость, про детские травмы, про непройденные сепарации. Психиатры – про дофаминовые качели и гормональную ломку. Поэты – про то, что «любовь – это когда хочется смотреть, как человек пьёт воду». А я, кажется, нашёл свой ответ.

Потому что любить – это единственное, что делает нас живыми.

Даже если больно. Даже если страшно. Даже если завтра этот человек уйдёт, забрав с собой кусочек твоего неба, и ты потом будешь ходить с дырой в грудной клетке, заклеивая её работой, алкоголем, случайными связями. В моменты любви ты чувствуешь каждую клетку своего тела, каждую трещинку на сердце. Ты существуешь по-настоящему. А остальное – просто существование.

Часть 4. Зачем эта книга

Сейчас я пишу эти строки. Не для того, чтобы научить кого-то жить или дать рецепты счастья – их нет, и если кто-то предлагает, он шарлатан. Я пишу, чтобы выговориться. Чтобы зафиксировать: я был здесь, я чувствовал, я дышал. Чтобы тот, кто прочитает, понял: его тёмные ночи – не исключение, а правило. Мы все проходим через ад, просто у каждого он свой. У кого-то ад – это одиночество в толпе. У кого-то – вечные ссоры с любимым человеком. У кого-то – тишина в трубке после слов «давай останемся друзьями».

Если вы ждёте хеппи-энда – закройте книгу. Если ждёте морали – тем более. Здесь только правда. Без прикрас, без розовых очков. Потому что в жизни именно так: иногда светло, иногда темно, а иногда – просто серая, вязкая полоса, которую нужно пережить. Хотя бы ради того, чтобы узнать, что будет за поворотом.

Добро пожаловать в мою историю. Берите карандаш – отмечайте то, что отзовётся. Может быть, вместе мы найдём ответы. А может, просто поймём, что их не существует. И это тоже ответ.

Часть 1. Август. Запах ванили

За окном стояла дивная погода – та самая, какая бывает только на исходе лета, когда воздух уже не парит, а ласково обволакивает, когда солнце не печёт, а золотит, и каждый лист на деревьях кажется налитым светом изнутри. Я стоял у окна в пустой комнате общежития и смотрел, как во дворе девчонки из подготовительного отделения развешивают бельё. Они смеялись, брызгались водой из таза, гонялись друг за другом, и этот смех влетал в открытую форточку вместе с запахом нагретой пыли, скошенной травы и чего-то ещё, неуловимого, что бывает только в конце августа, когда лето уже уходит, но ещё держится за подоконники пальцами уходящего тепла.

Мне предстояло вернуться в медицинский колледж. Я перешёл на второй курс акушерского отделения. Выбор этой специальности до сих пор кажется мне странным – парень в акушерстве, тогда это вызывало удивление, а иногда и откровенные насмешки. «Будешь бабок принимать?» – ржали в компании. «Буду, – отвечал я. – А ты будешь кофе носить, если повезёт». Меня это не смущало. Я хотел помогать людям, и какая разница, как именно? К тому же, подумал я цинично, безработным акушер не останется – дети рождаются каждый день, независимо от кризисов и политической обстановки.

Двадцать девятого августа в общежитии началось распределение комнат. Я не спешил. Знал, что мой сосед – парень опытный, старшекурсник – обо всём позаботится. Мы познакомились ещё весной, когда я заезжал на экскурсию, и сразу нашли общий язык. Сергей – так его звали – был из тех людей, которые умеют создать уют где угодно, даже в общажной клетушке: повесить полочку, прибить крючок, уговорить коменданта на лишний стул, раздобыть где-то старый торшер с бахромой, чтобы было не так казённо.

Тридцатого августа я без проблем заселился. Четыре стены, два шкафа, две кровати с панцирными сетками, которые скрипели при каждом движении, стол, застеленный старой газетой с программой передач, – вот и всё наше богатство. Но пахло здесь жизнью. Молодостью. Ожиданием чего-то нового. Пахло дешёвым стиральным порошком, чужими сигаретами, вчерашними пельменями и тем особенным запахом общаги, который не спутаешь ни с чем – смесь пота, надежды, дешёвых духов и вечного кипятка из титана.

Я бросил сумку на пол, плюхнулся на скрипучую сетку кровати и уставился в потолок. На нём желтели разводы от протечек – прошлогодние, а может, и более древние. Интересно, сколько таких же, как я, лежало здесь и смотрело на эти пятна, мечтая о любви, приключениях, большой жизни? И скольким из этих мечтаний суждено было сбыться?

В тот же вечер отправился к однокурсникам. Нина – моя добрая подруга, которая учила меня готовить пельмени и помогала с анатомией, – жила этажом выше. Мы сидели у неё на кухне, пили чай с баранками, которые она привезла из дома, и болтали до темна.

– Ты слишком зажатый, Руслан, – сказала она, поправляя очки, которые всё время съезжали на нос. – Девушки любят уверенных. А ты краснеешь, стоит им заговорить.

– Ну не всем же быть такими, как ты, – отшутился я, размешивая сахар в кружке. – Ты вон любого заговоришь, хоть парня, хоть преподавателя.

– Я – другое дело, – Нина вздохнула, откусывая баранку. – Я им как свой парень. А ты – симпатичный, между прочим. Просто молчишь много. Создаёшь ореол загадочности, но в наше время это не работает. Надо быть проще.

– Молчуны тоже кому-то нравятся.

– Нравятся, – согласилась она. – Только они сами должны кому-то нравиться, а для этого нужно хотя бы глаза поднимать при разговоре.

– Я поднимаю.

– Ты в пол смотришь, когда с девушкой говоришь. Я видела. И уши у тебя краснеют. Прямо до свечения.

Я промолчал. Она была права, но признаваться не хотелось. Я действительно терялся в присутствии девушек, особенно симпатичных. Слова куда-то улетучивались, руки становились лишними, и хотелось провалиться сквозь землю.

– Ладно, – Нина махнула рукой, отправляя в рот очередную баранку. – Вот увидишь, всё изменится. Появится та, ради которой глаза сами поднимутся. И уши перестанут краснеть.

Она оказалась права. И быстрее, чем я думал.

Часть 2. Знакомство

Вернувшись к себе, обнаружил, что Сергея нет. Вспомнил: он собирался резаться в карты с первокурсниками в соседней комнате. Наши комнаты были в одной секции – четыре двери, общий коридор, туалет в конце и вечный запах варёной капусты, который, казалось, въелся в стены ещё при строительстве. Идеальное место для знакомств, как любил шутить Сергей. Двери редко закрывались, народ ходил друг к другу в гости без стука, и к полуночи вся секция знала, у кого что случилось за день.

Я постучал в дверь комнаты напротив. Дверь открыла невысокая девушка с живыми, чуть раскосыми глазами. Тёмные волосы собраны в небрежный хвост, простая футболка с принтом какого-то рок-фестиваля, потёртые джинсы, на ногах носки с забавными совами. Ничего особенного, если описывать по пунктам. Но что-то в её взгляде – прямотой, насмешкой, искрой – заставило меня замешкаться. Я забыл, что хотел сказать. Слова застряли где-то в горле.

– Вам кого? – спросила она. Голос низкий, с хрипотцой, будто она только проснулась или много курит.

– Тут… сосед мой, Сергей, – выдавил я, чувствуя, как уши начинают теплеть.

Из-за её спины донеслось знакомое:

– Руслан, заходи! Чего встал? Не стесняйся, тут свои!

Я вошёл. Комната оказалась точной копией нашей: тот же набор мебели, те же обшарпанные стены, тот же вид из окна на трансформаторную будку. Но выглядела она совершенно иначе. На стенах висели постеры – «Бумбокс», «Океан Эльзи», какой-то зарубежный актёр с грустными глазами, кадр из фильма «Титаник». На подоконнике в пластиковых бутылках, разрезанных пополам, цвели какие-то неприхотливые растения – алоэ, толстянка, ещё что-то зелёное. Пахло ванилью и ещё чем-то сладким, домашним, что никак не вязалось с общажным антуражем.

За столом, заваленным картами, орешками, пустыми стаканами из-под чая и горой фантиков от конфет, сидели трое: Сергей, ещё один парень с нашего этажа по кличке Кузя, и девушка, которая, судя по всему, была соседкой той, что открыла дверь. Она листала какой-то глянцевый журнал и грызла семечки, ловко выплёвывая шелуху в пустую пачку из-под сигарет.

– Знакомься, – сказал Сергей, указывая на девушек. – Это Алина и Ася.

Та, что открыла дверь, оказалась Алиной. А вторая – с лукавой улыбкой, копной непослушных волос, которые никак не хотели укладываться в причёску, и ямочками на щеках, появлявшимися при каждой улыбке, – махнула рукой:

– Можно просто Ася. Так меня все друзья зовут. А ты Руслан? Я слышала, ты на акушерском? Круто! Будешь детей принимать?

Я кивнул, чувствуя, как предательски краснеют не только уши, но и щёки, и даже шея.

– Не ссы, прорвёмся, – подмигнула она. – Садись, места много.

Ася сразу же взяла инициативу в свои руки. Она вообще была из тех, кто заполняет собой любое пространство, не спрашивая разрешения.

– Ну что, в карты? Или как обычно – будем сидеть и смотреть друг на друга, как бараны на новые ворота?

– В карты, – поддержал Сергей. – На желания. Это святое.

– О, это я люблю, – Ася потерла ладони, глаза её загорелись азартом. – Давайте, не трусьте! Что за студенческая жизнь без глупостей? Через десять лет будет что вспомнить.

Она раздала карты быстрыми, ловкими движениями, как заправский шулер. Я украдкой рассматривал её: тонкие пальцы без колец, запястье с плетёным фенечком из разноцветных ниток, маленькая родинка над губой. Она поймала мой взгляд и усмехнулась:

– Что смотришь? Боишься проиграть?

– Я вообще-то везучий, – буркнул я, принимая карты.

– Везучий? – переспросила Алина, отрываясь от журнала. – Ася, слышишь? У нас тут везунчик. Прямо Золушок в штанах.

– Посмотрим, – Ася выложила на стол карту. – Твоя, Руслан. Желание: прокукарекать в окно три раза. Громко, чтобы все слышали.

– Чего? – я поперхнулся. – Ты серьёзно?

– Трусишь? – она подалась вперёд, и я явственно уловил запах ванили – оказывается, это от неё, от её волос, от её кожи. – Так не интересно. Трусов мы не любим, правда, девчонки?

– Не любим, – подтвердила Алина, даже не поднимая головы.

Я стиснул зубы. Встал. Подошёл к окну. Распахнул створку, впуская прохладный ночной воздух, пахнущий бензином и почему-то шаурмой. И заорал в темноту:

– Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку!

В соседней комнате застучали по батарее. Кто-то за стеной крикнул: «С ума сошли, спать не даёте, завтра на па-а-ары!» Где-то внизу залаяла собака. Ася зашлась смехом – звонким, заливистым, таким, от которого захотелось кукарекать снова и снова, лишь бы это не прекращалось. Она утирала слёзы ладонями и повторяла:

– Ну ты даёшь! Я думала, не решишься! Алина, ты видела? Он реально кукарекал!

– Видела, – спокойно ответила Алина. – Соседи теперь будут знать, что у нас тут курятник.

– Я же сказал – везучий, – буркнул я, пряча улыбку и возвращаясь на место.

– Скромный, везучий, да ещё и смешной, – Ася покачала головой. – А говорил – стеснительный. Где ты там стеснительный? Ты ж на всю округу прокричал.

– Я не стеснительный. Я… осторожный. До поры до времени.

– С такими запросами осторожным не будешь, – поддел Сергей, тасуя карты. – Давай дальше играть, пока комендантша не пришла.

Часть 3. Ночь

Играли долго. Желания становились всё безумнее. Кто-то должен был спеть под окнами серенаду (пели «Владимирский централ», потому что других слов никто не знал), кто-то – признаться в любви первой встречной в туалете (признались венику). Самое дурацкое выпало нам с Сергеем: надеть на голову подушку, пройтись по всем четырём этажам и орать: «Я с Панч-Бобом, и у меня всё не так, как надо!»

– Это жестоко, – простонал Сергей. – Я же активист, меня все знают.

– Это весело! – рассмеялась Ася. – Вперёд, мальчики, мы ждём. И не вздумайте сжульничать – у нас есть шпионы на каждом этаже.

Мы пошли. В одних трусах, с подушками на головах, придерживая их руками, мы бродили по этажам, выкрикивая дурацкую фразу. Жильцы выглядывали из комнат – кто-то смеялся, кто-то грозил кулаком, кто-то пытался сфоткать на кнопочный телефон. А нам уже было всё равно. Мы вернулись красные, запыхавшиеся, но почему-то счастливые, как нашкодившие, но прощённые щенки.

Потом я предложил своё желание: восковые полоски на ноги. Ася привезла их откуда-то для своих экспериментов.

– Ты серьёзно? – Ася приподняла бровь. – Ты понимаешь, что это больно? Девочки, он вообще в курсе?

– Абсолютно. Проигравший выполняет. Правила есть правила.

И, конечно, проиграл я. Карта не легла.

Боль была адская. Представьте: вы сидите на кровати, вокруг собрались зрители, вам клеят на ноги полоски, а потом резко дёргают, выдирая волосы с корнем. Я орал так, что, наверное, слышали на первом этаже, несмотря на кукареканье. Ася хохотала до слёз, утирая глаза ладонями и падая на подругу.

– Ты такой смешной! – выдохнула она сквозь смех, корчась на кровати. – И глупый, что согласился. И смешной. И вообще…

– Что – вообще?

– Ничего, – она вдруг смутилась, отвела взгляд. – Давай лучше чай пить. У меня есть печенье. И зефир.

Часа в два ночи нас разогнали по комнатам – слишком шумно, комендантша пригрозила выселением и вызовом милиции. Я лёг, закрыл глаза, но сон не шёл. Перед глазами стояла она: как поправляла волосы, откидывая их с лица; как щурилась, когда смеялась; как кусала губу, когда задумывалась над картами. В комнате было тихо, Сергей уже сопел, свернувшись калачиком. Я взял телефон. Экран осветил потолок холодным, синеватым светом.

«Чем занимаешься?» – написал я Асе.

Три точки заплясали на экране. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом понеслось вскачь.

«Приходи – узнаешь».

Я встал так тихо, как только мог. Накинул футболку и босиком, держа кеды в руках, чтобы не стучать каблуками, вышел в коридор. В её комнате горел ночник – тусклый, жёлтый, похожий на свечу. Пахло ванилью и яблоками – на столе стояла надкусанная половинка, уже успевшая потемнеть на срезе. Она сидела на кровати, поджав под себя ноги, и листала что-то в телефоне. Подняла глаза, и в них не было удивления. Будто знала, что я приду. Будто ждала.

– Не спится? – шёпотом.

– Неа. – Я мялся в дверях, не зная, можно ли войти.

– Заходи, чего встал? Простынешь.

Я сел рядом на край кровати. Она подвинулась, уступая место, укрылась пледом до подбородка.

– О чём думаешь? – спросила.

– О тебе.

– Врёшь. – Она усмехнулась, но как-то мягко, без насмешки.

– Не вру. Честно.

– А если не врёшь, тогда что именно обо мне?

– Не знаю, – я правда не знал, как объяснить. – Просто… ты есть. И всё.

– Поэт, – она толкнула меня плечом. – Ладно, давай спать. Завтра на пары, а я и так сова, мне вставать – пытка.

– Давай.

Мы легли. Я чувствовал тепло её спины, запах волос, тихое дыхание. Она дышала ровно, но я знал – не спит. Через минуту её рука нашла мою под одеялом и сжала. Просто сжала. И всё. Я замер, боясь спугнуть этот момент.

Так и уснули – держась за руки, как два уставших ребёнка.

### Часть 4. Утро. Засосы

Утром, выходя из её комнаты на цыпочках, чтобы не разбудить, я поймал своё отражение в общажном зеркале, висевшем в коридоре. И обомлел.

Шея была в россыпи засосов – фиолетовых, синих, уже начинающих желтеть по краям. Целое художественное полотно. Я лихорадочно пытался прикинуть, можно ли это скрыть воротником.

«Чёрт».

Пришлось надеть рубашку с длинным рукавом и намотать шарф – тот самый, вязаный, с оленями, который мама сунула «на всякий случай». На улице был август, тридцатиградусная жара. Я потел и краснел, но шарф не снимал. Люди смотрели странно, но мне было плевать.

В коридоре столкнулся с Сергеем. Он присвистнул, увидев мою экипировку:

– Ого, брат, а шея у тебя… это что, осьминог душил? Или ты с каратистами подрался?

– Отстань, – буркнул я, пытаясь пройти.

– Да ладно, я всё понимаю, – он хитро улыбнулся. – Поздравляю. Только смотри, чтоб комендантша не спалила. У нас тут строго с этими делами.

Из-за двери Асиной комнаты донеслось хихиканье. Дверь приоткрылась, и Ася высунулась в коридор – лохматая, заспанная, с подушкой в руках, но чертовски красивая в этом утреннем беспорядке.