Cезон любви на дельфиньем озере

Я ушла… Как это просто сказать и как трудно это было на самом деле выполнить! Какие сцены он мне устраивал, через какие скандалы нам пришлось пройти! Он совершенно искренне не понимал, почему я хочу с ним расстаться – ведь мы же любим друг друга! Потом он решил, что я ухожу не в пустое пространство, а к кому-то другому, и замучил меня ревностью. Никаких девиц уже не было и в помине – я была единственная, замечательная, неподражаемая. Много раз он грозил мне покончить с собой – и один раз даже пытался это сделать: наглотался успокоительных таблеток, которые достал по украденному у Вики рецепту. Правда, обошлось без скорой помощи и Склифа- я справилась с ним сама. В тот вечер я появилась дома раньше, чем он рассчитывал (а может быть, именно тогда, когда он рассчитывал), и он еще не успел заснуть как следует. Проконсультировавшись по телефону с Никой (сначала я позвонила Вике, которой чаще приходилось иметь дело с подобными случаями, но той не было дома), я хорошенько его потрясла за плечи, вызвала у него рвоту, влив в него чуть ли не насильно два литра соленой воды, а затем, отхлестав его по щекам, отпаивала всю ночь напролет кофе, не давая ему уснуть. Периодически еще я отпускала ему пощечины – уже не потому, что боялась, что он уснет и не проснется, а для успокоения собственных нервов.

Этим поступком Сергей достиг совсем не того, чего добивался: на следующий же день, когда я поняла, что он вне опасности, я собрала свои вещи и уехала к бабушке на противоположный конец Москвы. Он приехал ко мне чуть ли не в тот же вечер и умолял вернуться, но вынужден был убраться не солоно хлебавши: я не пустила его дальше кухни бабушкиной однокомнатной квартиры в хрущебе. До развода он еще здорово потрепал мне нервы, и если бы у меня была чуть хуже память, я бы, возможно, и помирилась с ним – так он был убедителен в своих заверениях, что отныне между нами все пойдет хорошо. Но память у меня прекрасная, на характер я тоже не жалуюсь (на него скорее жалуются окружающие), и я не сдалась, несмотря ни на его мольбы, ни на свои собственные предательские чувства – разумом я прекрасно понимала всю бесперспективность нашей дальнейшей совместной жизни, но никак не могла побороть свою несчастную к нему склонность. Тем не менее я настояла на разводе.

Сразу же после того, как мы разошлись, я ушла из дельфинария: работать рядом с Сергеем казалось мне немыслимым. Слава Богу, у меня был большой выбор того, чем можно заняться: в ранней юности я была не просто профессиональной спортсменкой, но и умудрилась поступить в институт. Уже бросив большой спорт, я получила высшее образование, причем очень неплохое – ведь я закончила Ленинградский институт физкультуры имени Лесгафта, а не какой-нибудь заштатный вуз с детсадовской программой для членов сборных команд. Поэтому, кроме того, как обращаться с аквалангом, я умела кое-что еще. Я могла бы работать учителем физкультуры (на что никогда бы в жизни не согласилась) или тренером по плаванию – и в течение полугода я действительно учила плавать детишек в спортивной школе. Но у меня была еще одна специальность, и я остановилась в конце концов именно на ней. Факультативно в институте нас обучали массажу, и мне это занятие пришлось по душе – и по рукам. У меня очень сильные, хоть и небольшие, кисти и чувствительные пальцы, так что я стала профессиональной массажисткой и не жалею об этом. Сначала я занималась спортивным массажем, но вот уже четыре года я работаю в специализированной физиотерапевтической клинике, и ставить на ноги пациентов мне нравится. Меньше, конечно, чем работать в дельфинарии, но дельфины – это экзотика, а больные – обычная жизнь.

И вот после такого большого перерыва – целых шесть лет! – я снова в Ашуко. И вроде бы ничего не изменилось. Точно так же море подмывает скалы, теми же влюбленными глазами смотрит на меня мой Сережа, откидывая небрежным жестом со лба прядь черных влажных волос. Только на соленом озере – теперь официально Дельфиньем – вместо армейских палаток стоят домики, а вместо деревянных скамеек для публики построены настоящие трибуны, ряды цементных высоких ступеней с деревянными сидениями поднимаются амфитеатром.

Сергей достал откуда-то хрустальные бокалы – настоящий хрусталь. который так не гармонировал с консервными банками и разложенными на старой газете ломтями хлеба, – извлек из холодильника пару помидоров и несколько персиков, открыл бутылку – тихо, почти без хлопка – и разлил дымящееся "Абрау-Дюрсо".

– За нас, Татьяна!

С ним это всегда так – "За нас". Все эти шесть лет он уговаривал меня к нему возвратиться. Совершенно неважно, что у него за этот период перебывало множество баб, что у коллеги из другого дельфинария он отбил жену, что не раз до меня доходили слухи, что он собирается жениться… Как только он видит меня, то вспоминает, что я – это та вещь, которая ему когда-то принадлежала, а теперь нет. Как ему хочется меня вернуть!

И все эти шесть лет он периодически ко мне наведывался. Чего греха скрывать – первые два года я порой принимала его не просто по-дружески, но куда более любезно. А потом у меня появился другой. Неважно, кем он был – его все равно уже давно нет в моей жизни. Суть состоит в том, что однажды Сергей приехал с юга и, даже не позвонив, заявился ко мне (бабушка к тому времени уже умерла). Что с ним было, когда он застал меня с мужчиной в весьма недвусмысленной ситуации! Я думала, что он просто сорвется с катушек и убьет кого-нибудь из нас троих – скорее всего, себя. Но, хотя он и говорил тогда о самоубийстве, ничего с собой так и не сделал – просто ушел в запой. Сколько ласковых слов в свой адрес я услышала тогда от его мамаши по телефону! После этого он приходил ко мне реже, а я, в свою очередь, держалась с ним осторожнее. Но это дела не меняло – он все равно каждый раз говорил о своей великой любви ко мне, а я научилась относиться к этим его разглагольствованиям безразлично.

Мы чокнулись и выпили. Это действительно было очень хорошее шампанское; у меня от него немедленно закружилась голова. Долгий перелет, тряская горная дорога, жара – все это привело к тому, что я ощутила легкое опьянение с первого же бокала. У Сергея глаза стали какими-то стеклянными, как будто ему было трудно сфокусировать взор; я удивилась – что такое для здорового мужика капелька шампанского? Впрочем, когда мы допили первую бутылку, Сережа притащил откуда-то из домиков еще одну, не такую красивую; содержимое ее оказалось более теплым, но я была уже в таком состоянии, что мне нравилось все.

Поговорив немного о том, как чудесно, что я приехала, и как он рад меня видеть, и предложив мне вообще переселиться на озеро, Сергей сел на своего любимого конька – он завел речь о себе: о том, какой он изумительный дрессировщик, как слушаются его звери, как трудно им сейчас работать… Работать им было действительно трудно: "Дельфинье озеро" давало по три представления в день, а иной раз и по пять, выходными служили те благословенные для тренеров дни, когда волнение на море достигало критической отметки, и катера не ходили. Я подыгрывала ему: когда видишься с бывшим мужем так редко, можно и сыграть в его игру; к тому же он действительно великолепно работал с животными, и я ему об этом сказала:

– Я тебя совсем недавно видела по телевизору, в "Мире животных" у Дроздова… Этот трюк с двумя котиками и двумя шарами тебе особенно удался – я с ничем подобным никогда не сталкивалась. Но я не знала, что ты работаешь и с дельфинами тоже.

– Просто заменял Антонова. Котики у меня чудные – что Ласочка, что Капрал… А что ты скажешь про сивучей?

Про сивучей я ничего особенного сказать не могла, потому что давно их не видела, поэтому просто промямлила:

– Знаешь, они какие-то громоздкие…

– Да, Гаврюша вымахал будь здоров… Ты знаешь, я его боюсь: у него сейчас настает пора любви. Каждый раз, когда я вхожу в его вольер, у меня такое чувство, что он вот-вот на меня бросится – кинется защищать свою самку, Ромашку. В сезон спаривания, когда нет самцов своего вида, он и человека рассматривает как соперника, – и в подтверждение своих слов Сережа вскочил и потащил меня смотреть его сивучей, причем он уже собирался садиться в лодку и плыть вместе со мной к их загону, но я его вовремя остановила. Если его когда-нибудь и кусали звери (правда, несильно), то исключительно тогда, когда он лез к ним в нетрезвом виде.

Соленое озеро – часть залива, которая естественным образом давным-давно отделилась от моря – было разгорожено решетками на отдельные сектора, так что котики помещались в своем вольере, сивучи – в своем. Основная акватория была отдана дельфинам, хотя несколько недавно отловленных и еще неприрученных зверей содержалось в дальней части озера, отделенной рыбачьей сеткой. Мы прошлись вдоль трибун, полюбовались на животных; он представлял их мне, как будто знакомил с гостями на приеме:

– А это Ласочка… Ласочка, поздоровайся с Таней. Молодец, умница! А ты почему отвернулся, Капрал? Ай-яяй, как не стыдно!

Сивучи встретили нас неприветливо, могучий самец недовольно зарычал, и я вполне поняла опасения Сергея.

Потом я умудрились увести Сергея снова в тренерскую. Хотя мы выпили совсем немного – по его масштабам, конечно, – тем не менее речь у него стала какая-то смазанная, глаза блестели.

Мы пили уже чай, когда разговор снова перешел на опасности, подстерегающие дрессировщиков.

– Вот ты, Таня, не смогла справиться с одной несчастной кошкой. Кошка, конечно, тоже дикий зверь, но с морскими львами ее не сравнить. Котики тоже хороши – недавно один кот – с ним работали ученые – покусал Антонова за пятки.

Я помнила эту историю. Антонов уже вылезал из бассейна, когда особо стервозная самка морского котика молнией промчалась от помоста, где она лежала, до бортика, и вцепилась ему в щиколотку. Антонову еще повезло – сухожилие не было прокушено, только задеты нервные окончания. У котиков очень острые зубы, особенно клыки, которые не слишком велики, но зато идеально приспособлены для того хищного образа жизни, который они ведут в естественных условиях, где добычей им служат отнюдь не их собственные тренеры.

– Людей совсем не боится, сволочь, – продолжал Сергей, – а кусаться – пожалуйста! И получает от этого удовольствие, это у нее на морде было написано. Так вот, Антонов приехал в Москву, а в институте разнарядка на овощную базу; его туда посылают, а он говорит – не могу, меня кот покусал. И что же, как ты думаешь, сказал ему деятель из месткома? Не мог, мол, придумать что-то получше, хоть бы сказал, что собака покусала, а то – кот!

Мы посмеялись, но Сергей уже зациклился на этой теме, и как я не пыталась перевести разговор на другое, он неизменно возвращался к его грозным подопечным. Он рассказал мне про сивуча Тома, который вцепился в плечо своего дрессировщика, который работал с ним несколько лет, и потащил его на дно – хорошо, рядом были люди и отобрали у него артиста, которого потом пришлось откачивать и зашивать.

– Я столько лет каждый день вхожу в вольер, но до сих пор отделывался одними царапинами. Когда-нибудь настанет и моя очередь, и может быть, очень скоро. Может быть, завтра. Перед публикой я держусь – кум королю, но в глубине души я боюсь…Понимаешь, Татьяна – боюсь!

Я прекрасно понимала, что на него нашло – он хотел, чтобы я прониклась, немного его пожалела; на самом деле он просто передо мной красовался и бравировал опасностями, которые казались мне весьма и весьма преувеличенными. Если бы я только я знала!

Так в разговоре незаметно пролетело время, и начало смеркаться. Я засобиралась обратно на базу – на юге вечерние сумерки очень коротки, и темнота наступает практически мгновенно. Сергей предложил меня проводить.

– Нет, спасибо, не надо, дай мне только фонарик.

– Ты забыла про погранцов – они тебя еще не знают. Мне тут оставаться необязательно, ребята сейчас должны вернуться из гостей, да и что тут может произойти? Пошли!

И мы отправились – разумеется, верхней дорогой. Недалеко от домиков мы встретили двух постоянных обитателей озера, навещавших друзей набиостанции – я издали узнала Антонова по его выдающимся усам; мы обменялись с ними парой слов и двинулись дальше.

Идти было легко – жара спала. Настроение у меня было какое-то расслабленное; Сергей обнял меня за плечи, и мне это даже понравилось. Физически меня всегда тянуло к Сергею, но это не имело значения, потому что никаких иных чувств к нему, кроме дружеских, я уже не испытывала. Где-то в километре от базы перед нами материализовались две фигуры; мне показалось, что они возникли прямо из воздуха, но на самом деле, конечно, они вышли из-за кустов. Это были пограничники, и я убедилась, что Сергей был прав, когда не хотел отпускать меня одну. Его они, конечно, сразу узнали, он представил им меня – не как жену и не как бывшую жену, а просто как "Татьяну, которая будет работать на биостанции", угостил их сигаретами, и дальше мы без помех добрались до базы. Лагерь уже погрузился в темноту, народ то ли спал, то ли где-то гулял. Только на столбе у ворот ярко горела электрическая лампа; я не знаю, что нашло на Сережу – наверное, его обычное фанфаронство – но только он меня облапил нежнейшим образом и долго, со вкусом целовал прямо на залитой светом площадке у ворот, на виду у всей станции – если, конечно, кто-то захотел бы на нас посмотреть. Впрочем, я не очень-то сопротивлялась… Я уже успела забыть, как искусно целуется мой бывший муж, и с удовольствием об этом вспомнила.

Потом он отправился назад, а я пробралась в домик Ванды; она уже спала, спал и ворчливо приветствовавший меня в полудреме Тошка, но постель для меня моя заботливая тетушка приготовить не забыла. Я рухнула на койку – и провалилась в сон. Я спала в ту ночь, как говорится, без задних ног, и мне ничего не снилось.

Утром тело Сергея нашли в озере, в вольере сивучей. Он плавал на поверхности воды лицом вниз; когда его тело вытащили на берег, то обнаружили на нем рваные раны.