От любви с ума не сходят

3

Квартира бабушки Вари вся была завалена какими-то допотопными предметами, заставлена дряхлой шатающейся мебелью – родом явно если не из дореволюционных, то из довоенных времен – и, естественно, вся пропиталась терпким старушечьим запахом. При ее жизни у меня руки не дошли до генеральной уборки, хотя я и намеревалась это сделать; похоронив же ее, я поняла, что откладывать больше нельзя – если, конечно, я не хочу потонуть во всем этом древнем хламе.

Дом, в котором я теперь была официально прописана, построен был в сталинскую эпоху пленными немцами и, выгодно отличаясь от зданий массовой застройки – квартиры в нем были относительно просторные, с высокими потолками – тем не менее требовал капитального ремонта, и давно. Текли трубы, то и дело прорывало канализацию, истерлись до предела каменные ступеньки… Так что я не собиралась заниматься облезшими обоями и потолками в потеках – это все могло подождать до тех пор, пока решится судьба самого дома, мне вовсе не хотелось чересчур облегчать жизнь какой-нибудь риэлтерской фирме, которая выкупит его под офисы. Главным для меня было разобраться, что можно выкинуть в первую очередь, чтобы освободить для себя хоть какое-то жизненное пространство. И начала я с большей комнаты, которая когда-то служила моей прабабке гостиной – до появления в ней Али, а потом через некоторое время и меня.

Раскладывающийся диван, на котором я спала, был самым современным предметом в квартире – его купили родители специально для Али. Напротив него у стены стояла софа с потраченной молью обивкой; именно на нее я стала складывать одежду, извлеченную из трехстворчатого старинного гардероба с сильно поцарапанной полировкой. Большинство вещей годилось только в тряпки; тем не менее среди посыпавшегося от времени настоящего шелка прабабкиных нарядов и шерстяных юбок, от которых осталось больше дырок, чем материи, я обнаружила два Алиных платья. Они были в хорошем состоянии, хоть и провисели в шкафу без движения десять лет. Одно из них, из шерстяного крепа кремового цвета, я хорошо помнила – Аля всегда надевала его по праздникам. Я прикинула его к себе и стала перед зеркальной дверцей шкафа; в замутненном от времени стекле я видела только неясный силуэт – можно было подумать, что это сама Аля смотрит на меня из зазеркалья. Я отступила чуть назад – так я казалась тоньше и выше, почти как сестра. Я всегда тайно завидовала ее худобе, хотя поклонники и уверяли меня, что у меня фигура лучше. И прическа у этого туманного изображения выглядела почти как Алина: она обычно носила каре до плеч, у меня же волосы в свободном состоянии падают до середины спины – сейчас они как раз были распущены и закинутых назад концов не было видно; когда же я иду на работу, то подбираю их в какое-то подобие свободного пучка, совсем не модного, в духе тридцатых годов – но мне так нравится, и к тому же это выглядит достаточно солидно.

Да, женщина, глядевшая на меня из глубины старого зеркала, вполне могла быть Александрой, жившей когда-то в этой же квартире и спавшей на той же постели. Я почувствовала, как по коже у меня пробежали мурашки; у меня было какое-то сверхъестественное ощущение, что Аля, ее дух, витает в комнате и как будто хочет мне что-то сказать. В обычное время я в общем-то скептик и не верю в аномальные явления, но тут мне стало не по себе. Пытаясь переключиться, я заставила себя вслух рассмеяться над своими глупыми предчувствиями, бросила платье на пол, схватила в охапку очередную партию ветхих нарядов из шкафа и поволокла их на софу. И ровно через минуту я нашла Алин дневник – как будто она действительно хотела со мной связаться.

В другое время я сказала бы, что толстая общая тетрадка в коричневом переплете попалась мне в руки случайно, но есть все-таки что-то высшее, что определяет нашу судьбу… Она находилась под обивкой софы у стены. Когда я бросила на нее ворох тряпья, то от ворота пожелтевшей кружевной блузки отстегнулась брошка – скорее даже булавка для галстука – и закатилась в дыру в обивке. Я полезла за ней и, засунув в отверстие руку, обнаружила, что сзади пружины разошлись, и между ними оказалось вместительное пустое пространство. "Тайник", – подумала я, извлекая оттуда булавку и кипу каких-то цветных бумажек, которые при ближайшем рассмотрении оказались советскими червонцами, и немилосердно при этом чихая. Интересно, кто это складывал туда десятирублевки? Наверняка сама бабушка Варя, которая, как белка, тут же забыла о кладовых, в которых хранила свои запасы на черный день, и не вспомнила о них ни при одном обмене денег… Но мысль о старых банкнотах тут же выскочила у меня из головы, когда вслед за ними я вытащила из-под обивки тетрадку, исписанную Алиным почерком – его я не могла спутать ни с чьим другим. Я пишу почти так же отвратительно, как Аля, и чуть лучше папы, хотя у всех нас почерки очень схожи. Почти все врачи, занятые бесконечным заполнением историй болезни, отличаются ужасным почерком, который трудно разобрать постороннему. Но я всегда прекрасно понимала руку и свою, и Алину, и папину – а вот мама до сих пор пишет красиво и быстро, но для меня совершенно нечитаемо.

Раскрыв тетрадку, я мгновенно позабыла и об уборке, и о разбросанных по всем углам вещах, и погрузилась в чтение. В тот день я так и не ужинала; и даже улегшись в три часа ночи в постель, я не погасила свет и читала до утра. Дневник моей сестры показался мне гораздо увлекательнее, чем любой роман!

Судя по всему, Аля начала его вскоре после переезда в Москву. У нас с ней была одна общая черточка: когда мы писали письма, то всегда забывали поставить дату. То же относилось и к Алиному дневнику: часть записей было помечено либо просто числом, либо днем недели, про месяц или такую мелочь, как год, Аля иногда и не вспоминала…

Из Алиного дневника:

"8, понед.(8 октября 1984 – Л.Н.) Кажется, я уже

привыкаю к Москве. Московская погода, вернее, непогода

меня удивляет – почему-то здесь осенью еще более сыро и

противно, чем в Питере. Я этого не ожидала; тем не менее,

моя жизнь постепенно налаживается. Не знаю, хватит ли у

меня сил и терпения вести дневник, но так хочется, чтобы

хватило… Когда я была маленькой, то представляла себе,

как я вырасту, стану великой писательницей и все-все, кто

меня ни в грош не ставил, будут мной восхищаться! Старик

Нейман, когда я была в интернатуре в его отделении,

как-то мне сказал: "Аля, пишите! По-моему, это ваше дело

– писать". Может быть, он прав, и мое призвание – не

просто быть "Флоренс Найтингейл", как меня презрительно

называют родные, но оставить после себя что-то, что люди

будут читать и перечитывать, как "Письма из Ламборене"

Альберта Швейцера* 1 ? А пока – температура близка к нулю,

хоть на дворе и октябрь, почти родное питерское ненастье,

которое совершенно соответствует моему настроению… Все

– на сегодня выдохлась.

Господи, а я-то никогда не подозревала, что Аля мечтала стать писательницей! Она всегда закрывала на ключ свой ящик нашего общего письменного стола – впрочем, это было в ее стиле. Зря старалась: я никогда не интересовалась ее писаниной, будучи в полной уверенности, что это она конспектирует классиков психиатрии. Когда после ее смерти ящик открыли, в нем действительно ничего не оказалось, кроме тетрадей с конспектами. Очевидно, свои первые опыты Аля хранила где-то в другом месте – если вообще хранила. Первые записи в дневнике, вероятнее всего, относилась к осени 1984 года, когда Аля нас покинула. Тогда она была в черной меланхолии…

"15 окт. Я здесь так недолго, а уже успела

возненавидеть И.М.. Наверное, что-то во мне не так, если

я гораздо сильнее умею ненавидеть, чем любить! Вчера ко

мне во время дежурства пришла медсестра Ирина М. и в

слезах рассказала, как И.М. ее "гноит" – якобы потому,

что она единственная из женского персонала отделения

отказывается пойти навстречу его желаниям. Сейчас,

например, он распорядился не начислять ей ее пол-оклада

санитарки за последний месяц, так как у него получился

финансовый перерасход. А ведь ставка медсестры совершенно

нищенская, несмотря на все психиатрические и ночные

надбавки, к тому же Ира действительно убирала в туалетах!

Я бы ей не поверила, если бы до меня еще раньше не

доходили слухи о гаремных замашках Сучкова. К тому же от

него исходит такая отвратительная аура! Вчера, когда мы

встретились в коридоре и он задел меня за руку, у меня

это случайное прикосновение вызвало чувство омерзения."

И.М. – это, скорее всего, заведующий отделением Игорь Михайлович Сучков – очень подходящая фамилия… В наших нечастых беседах со старшей сестрой Аля несколько раз упоминала о нем, сморщив нос. Но особую ненависть он вызвал в нашем семействе позже, когда мы столкнулись с ним после трагической гибели Александры. Послушать его, так не только сама Аля, но еще и мама с папой виноваты в том, что милиция осаждает его отделение… И ни одного доброго слова о трагически погибшей. Общее мнение о нем было единым – скользкий и мерзкий тип.

Как и во всякой клинике, в отделениях Центра работали больничные врачи-ординаторы – "синие воротнички" медицинского мира, труженики, дежурившие сутками напролет – и потому, что на мизерную зарплату после мединститута невозможно было содержать семью, а дополнительные дежурства оплачивались, и потому, что больше работать было некому. Александра, запретив отцу лично переговорить с Богоявленской, могла рассчитывать только на такое место, не больше – хотя и ординаторов не брали без одобрения профессора. Естественно, она подчинялась больничному начальству – в частности, этому И.М. с выразительной фамилией. Сотрудники же всевозможных кафедр, институтов и центров были в положении "белой кости": они вели гораздо меньшее число больных, обычно не дежурили, у них был свободный режим работы и даже библиотечные дни. И, конечно же, более высокая зарплата. Сейчас положение изменилось: наука вообще, и медицинская в частности, совершенно обнищала и потеряла престиж, кандидаты и доктора наук мечутся в поисках частной практики, проигрывая в острой конкурентной борьбе безграмотным шарлатанам, а городское здравоохранение, напротив, под щедрым покровительством московского мэра воспрянуло духом. Так что мне было гораздо выгоднее получать деньги в больнице, а не у Богоявленской – к тому же в этом случае я от нее не слишком зависела.

Несколько следующих страниц дневника Аля посвятила в основном хозяйственным заботам и расчетам: сколько денег у нее уходит на еду, как варить овсяную кашу, чтобы бабушка Варя соизволила поесть, и т.д. Чувствовалась, что Аля, абсолютно сама равнодушная к еде и не занимавшаяся в нашем семейством домоводством (она вечно витала в облаках, и я часто заставала ее на кухне в застывшей позе с полуочищенной картошкой в одной руке и ножом в другой, так что быстрее все было сделать самой), с трудом привыкала к свалившимся на нее новым обязанностям. Наверное, ее поддерживала мысль о великих подвижниках от медицинского мира, справлявшимися с бытовыми трудностями где-нибудь на краю света, среди диких аборигенов. Иногда близость к природе имеет свои преимущества – спасает от капризов цивилизации:

"27 ноя. Сегодня я готова была убить б.В. своими

руками! Позавчера она отказалась есть утром манную кашу,

потому что она жидкая. Вчера – потому что в ней комочки

(откуда она их взяла)? Сегодня швырнула мне в лицо

тарелку с геркулесом и заявила, что она – не лошадь и

овсом не питается, тем более овсом без соли, сахара и

молока. А откуда взяться молоку, если я пришла вчера в

восемь, а бабка может оторвать свою з… от любимого

кресла только для того, чтобы спуститься вниз и

пожаловаться соседкам, таким же вредным старушенциям, как

и она сама, на свою внучку-недотепу (когда я три дня

сидела дома с простудой, то убедилась, что даже в самую

плохую погоду старые перечницы собираются около подъезда

в 11.30 – хоть на пять минут, чтобы обменяться последними

новостями). На самом деле бабкины капризы объясняются

просто: она ненавидит каши, зато обожает яичницу, которую

мне пришлось готовить три дня подряд. А так как

участковый терапевт запретил ей съедать больше одного

яйца в неделю из-за печени (дай Бог мне такую здоровую

печень, как у нее!), то она может рассказывать всем

встречным и поперечным, что я ее травлю."

Бедная Аля! Работать в сумасшедшем доме – и приходить домой в такой паноптикум! Но дальнейшие записи меня заинтересовали больше – они почти целиком были посвящены работе, а бабушка Варя в них почти не упоминалась.

"З0 ноя. Холодно! Сегодня я поняла, что сделала

глупость, выбрав себе шубку на рыбьем меху, когда за ту

же цену можно было купить солидное теплое пальто. В

отделении тоже холодно, дует изо всех щелей. По счастью,

Миша П. через неделю после выписки принес мне самодельный

электрообогреватель, и я теперь сижу с пациентами в

маленькой ординаторской чуть ли не в обнимку с ним.

Это опасно – одна из ножек у него раскалена, и можно

здорово обжечься. Вчера, когда я разговаривала с Машенькой

Ильинской, проливавшей горькие слезы, ко мне зашел старичок

в белом халате с раскрытым журналом в руках и сказал:

"Распишитесь!" Я расписалась. Он спросил: "А вы знаете,

за что вы расписались?" – "Кажется, против вмешательства

западных держав во внутренние дела Анголы" (С таким же

успехом я могла сказать "За освобождение Анжелы Дэвис, но

раз о ней пел Высоцкий, а Высоцкого уже четыре года как

нет в живых, значит, это уже неактуально)– "Нет, это вы

ознакомились с правилами противопожарной безопасности." -

"Да? Очень хорошо!" Улыбаясь ему, левой ногой я старалась

незаметно задвинуть пожароопасный прибор под стол. Б.В.

лежит "с мигренью", я, злодейка, не обращаю внимания. Вчера

была у тети Лены и Вахтанга, отдохнула от

нее душой"

Подумать только! У моей сестры, оказывается, было чувство юмора, а я и не знала! Я много чего о ней не знала.

"3 дек. Неожиданное потепление; у меня промокли сапоги.

Б.В. сожгла кастрюльку, разогревая себе обед. По-моему,этим

она намекает на то, что я могла бы приходить с

работы пораньше и кормить ее. Фиг ей! Мне повезло: такие

интересные больные, и притом все разные. К тому же сейчас

у нас консультирует Косолапов: очень милый дядька, и мы

с ним, кажется, нашли общий язык. Из Еревана привезли

Римму В. – она там пыталась покончить с собой неизвестным

ядом и пролежала десять суток в реанимации. Сама москвичка,

а сводить счеты с жизнью поехала куда глаза глядят, "чтобы

не повредить мужу": он у нее партийный работник. Римма

трое суток лежала в коме, а в это время бедолага-муж метался

повсюдув ее поисках. Физически она пришла в себя, но морально -

полная депрессуха.

4 дек. Я думала, что наводнения – это исключительная

примета моего родного города, но я ошибалась. Стало тепло,

как в сентябре, только что выпавший снег растаял, и мало

этого – вода повсюду, льет, кажется, не только с неба, но и

вообще со всех сторон. Как назло, когда я возвращалась

с работы, троллейбус сломался в двух остановках от дома,

и мне пришлось последний отрезок пути идти своими

ногами. Мне показалось, что я превратилась в какое-то

земноводное; я то ли шла, то ли плыла, не разбирая

дороги, топала прямо по лужам – все равно сапоги промокли

насквозь. В какой-то момент, вступив в особо глубокую

лужу, я вдруг почувствовала, что лечу куда-то – действительно,

через секунду я повисла между небом и землей.

Оказывается, я провалилась в канализационный

люк, с которого была снята крышка; не упала вниз я

только потому, что, инстинктивно размахивая руками, я

зацепилась за края колодца и в таком положении и

осталась: руки, раскинутые крестом, на асфальте, а все

тело ниже подмышек – в колодце. Я долго бы так не

продержалась, но меня спасли мальчишки, ошивавшиеся

неподалеку: вытащили, поставили на ноги, вручили чуть не

уплывшие сумку и зонтик. Я горячо их благодарила, на что

они мне ответили: – Ну что вы, тетя! Не стоит благодарности -

вы сегодня уже третья! Паршивцы! Я сижу на кухне, закутанная

в мамин теплый халат, сушу над газом свои вещи и заодно

волосы и даже сварила себе горячий глинтвейн – от простуды.

И не знаю, плакать мне или смеяться. Ну почему я такая невезучая?

А я-то рассчитывала, что фразы типа "вода поднялась на

тридцать сантиметров выше ординара" для меня больше

никогда не будут актуальны!

5 дек, среда. Сегодня приходил муж Риммы, первый

секретарь какого-то обкома (или райкома? Я в них

путаюсь). Мы с Косолаповым долго с ним говорили; он весь

какой-то пришибленный, чувствуется, что любит жену, но

ничего-ничегошеньки не понимает. Я решила, что он,

скорее всего, дефектный шизофреник – если это не

слабоумие на органической почве. Косолапов долго смотрел

на меня жалеючи, потом сказал: "Саша, дорогая, ты забыла,

что на свете существуют просто дураки!". Я долго

хохотала. Подумать только, что такие люди нами управляют!

Суббота. (очевидно, 8 дек. – Л.Н.) Сегодня у меня была

рабочая суббота. Впрочем, у меня почти все субботы

рабочие. Позавчера привезли очаровательного парня, он

пытался повеситься из-за того, что от него уходила жена.

Сегодня нас посетила сия достойная особа; как ни странно,

действительно достойная. Она сообщила, что ее Сергей и

вправду задыхался в петле, даже высунул язык и закатил

глаза; одного только он не предусмотрел: он так слабо

затянул узел на вбитом в потолок у окна крюке, что тот

развязался, и другой конец шнура, перекинутый через

карниз, свободно свисал вниз – так что даже сымитировать

самоубийство ему как следует не удалось. У Сергея нет

московской прописки – и этим все сказано. "Квартирный

вопрос их испортил". Проговорила с Риммой три часа. Она мне

доказывала, что смысла в жизни нет, а я – что есть.

Воскресенье. Я проснулась в холодном поту. Мне

приснился, в мельчайших подробностях, мой вчерашний

разговор с Риммой – и разбудило меня то, что до меня

вдруг дошло, что жить – бесцельно и бессмысленно! Трудно

описать тот ужас, который я пережила, пытаясь разлепить

глаза – наяву или во сне я потеряла смысл жизни? Какое

счастье, что это было во сне!"

Отношение к жизни и смерти… Я прекрасно сознавала, что отец и мать до сих пор терзаются оттого, что позволили Але работать в Центре, где большая часть пациентов – самоубийцы, только что вытянутые с того света или потенциальные… И притом не явно сумасшедшие, нет – среди них есть и абсолютно нормальные, и просто с неустойчивой психикой, и психопаты – но такие, которые вполне могут жить среди здоровых, а не за стенами больниц для душевнобольных. Нет для человека ничего более заразительного, чем настроение окружающих, и для Александры с ее меланхоличностью и чувствительностью общение с такими людьми было, конечно, чревато тем, что она слишком часто для ее хрупкой психики думала о смерти, притом о добровольной смерти, а от мысли до деяния – один шаг… Меня родители совершенно не боялись отпускать к Богоявленской – у меня слишком много здорового эгоизма и интереса к жизни во всех ее проявлениях; более того, я подозреваю, что для хорошего психиатра у меня чересчур стабильная, чуть ли не дубовая психика – я слишком люблю себя, чтобы вживаться всей душой в проблемы и горести других.

Посмотрим, что еще там пишет Александра о смысле жизни…

"11 дек. Римма подружилась с "афганской матерью"

Киреевой; им обеим очень плохо, но они друг друга

морально поддерживают. Когда я разговариваю с Киреевой, у

меня у самой сердце разрывается… Ее единственный сын,

по образованию фельдшер, вполне мог бы отсидеться где-нибудь

в тыловом госпитале, но добровольно вызвался

на передовую. Через две недели он подорвался на мине, и

уцелевшие кусочки прислали Киреевой в цинковом гробу. Она

пытается утешить себя тем, что сын ее был героем, и в

военкомате ей вручили орден. Я ей поддакиваю, а про себя

думаю: какая глупая, нелепая, бездарная смерть! Погиб за

нашу афганскую родину! Я уговариваю ее, что жить – надо,и

чувствую себя при этом преступницей: зачем ей жить? Никак

не могу разобраться в психологических причинах

депрессивного состояния Риммы. Очевидно, это что-то

внутреннее.

13 дек. Сегодня нас осчастливила своим посещением Г.П.

Как всегда по четвергам, все сотрудники присутствуют в

обязательном порядке на ее консультациях, что понятно, и

на разборках, что крайне неприятно. Больные все

неприсмотренные… Косолапов докладывал историю болезни

Риммы и в качестве предварительного диагноза назвал

шизофрению; мадам, естественно, с этим согласилась. Меня

это возмутило до глубины души! Все они, психиатры старой

школы, такие – если что-то не укладывается в их

закостенелые представления о норме, то они тут же лепят

свой любимый диагноз."Шизофрения" – такой диагноз

поставила Г.П. восемнадцатилетнему мальчику, который

хочет стать рок-музыкантом, а родители заставляют его

учиться в строительном институте; даже не с первого

слова, а с первого взгляда поставила! У мальчика длинные,

до плеч, волосы, а на лбу узкий кожаный ремешок. Зачем

ему ремешок, если он не шизофреник? А действительно,

зачем? Я взяла и спросила его об этом; он очень удивился

и сказал, что просто удобно: волосы на лоб не падают.

Сергея-лжеповешенного тихонечко выписали; завтра у него

суд по поводу развода, и ему не удалось у нас отсидеться."

Узнаю свою сестру: как она любит кидаться в бой против признанных авторитетов!

Но на самом деле она по большей части сражалась с ветряными мельницами.

"16 дек. Я проходила по коридору, когда услышала

разговор двух больных: – У меня врач Александра Владимировна.

– Это какая же? Светловолосая, в очках?

– Нет, это психологиня местная. Александра – это та,

которая хроменькая. Тут этот парень (Саша Быков, неприятности

на работе, импульсивно-взрывчатый психопат) увидел меня и

смутился; я прошла мимо, кивнув ему и сделав вид, что ничего не

слышала. Боюсь только, что походка у меня не стала

ровнее. Я не стала задерживаться в отделении, против

обыкновения; я боялась, что расплачусь прямо на глазах у