От любви с ума не сходят
- -
- 100%
- +
– Это когда голые мужики, совсем как ты, но без купальных халатов, бегают на четвереньках и лают, как Гриша, – и с этими словами я удалилась на кухню. Я была уверена, что в мое отсутствие бывший супруг и новый поклонник будут настороженно изучать друг друга. На стороне Эрика – потрясающая внешность, Виктор силен своим опытом, наглостью и деньгами… Может быть, они подерутся? Два самца, в схватке за женщину… Не выпустить ли мне к ним Гришу – он создаст, конечно, жуткую суматоху, но это сможет разрядить обстановку.
Минут через двадцать я вплыла в гостиную, толкая перед собой сервировочный столик с кофе и яичницей. Я была так зла, что даже успела привести себя в порядок за то время, пока готовился завтрак – я и вообще-то быстрая, но злость, нечасто меня посещающая, как будто придает дополнительное ускорение всем моим действиям.
Они сидели рядом на софе и ворковали, как голубочки. Эрик, у которого друг детства, неудачливый художник, служил уборщиком в галерее Вельмана, со знанием дела рассуждал о современном авангарде; Виктор, который разбирается в искусстве, как свинья в апельсинах, с важным видом ему поддакивал. Я буквально швырнула чашки и тарелки на обеденный стол и снова удалилась; когда я вошла в комнату снова, беседа уже перекинулась на Шемякина. Эту фамилию Костенко уж точно знал – мы с ним оба возмущались памятником Петру-анэнцефалу в Петропавловской крепости. И что же я услышала?
– Конечно, это гениально, но не самое лучшее из его произведений, – так говорил мой Витюша об этой самой ужасной скульптуре. Если раньше я готова была убить одного Витю, то теперь у меня возникло желание облить кипятком обоих этих "светских львов"!
В конце концов мы все вышли через час. Мой день был безнадежно испорчен. Эрик любезно подвез своего нового знакомца до метро (Витя – и метро!!!) и поехал по направлению к галерее; на полпути я вдруг скомандовала ему:
– Стой! Мы едем в зоопарк – или мы никуда не едем!
Меня внезапно осенило, что больше "околоискусственных" разговоров я сегодня не выдержу. Необычно молчаливый Эрик молча повернул, и мы поехали на Пресню, где роскошные башенки у ворот, построенные только в этом году, зазывали пообщаться с животными. Мы смешались с толпой детей и их родителей, и звери быстро привели меня в порядок. Я как безумная хохотала над орангутаном, которого кормили кашей с ложечки, над изумительно артистичным мишкой-попрошайкой, над несчастным фотографом, которого на наших глазах с ног до головы облил водой морж – и все это время я прекрасно понимала, что смеюсь над собой. Давно в моей жизни не случалось ничего столь же комичного!
Эрик оказался еще более стойким, чем я ожидала: он выдержал не только Гришу, но и Витю. Правда, первое время он заходил ко мне реже. Впрочем, я была убеждена, что у него параллельно со мной есть кто-то еще – на таких мужчин, как он, женщины падают сами. Но об искусстве мы с ним больше не говорили и выставок не посещали.
Впрочем, тот день для меня так просто не кончился. После зоопарка мы с Эриком зашли в недорогой ресторанчик, потом Эрик куда-то заторопился, что было в данных обстоятельствах совсем не странно – а я тоже спешила, мне надо было выгуливать Грея. Открыв дверь своим ключом, я увидела на вешалке Витину куртку – у него, оказывается, был запасной ключ от моей квартиры! Я рассвирепела, но выгнать его так и не смогла: он смиренно просил у меня разрешения остаться, потому что номера в гостинице он не заказывал, а вести он себя будет исключительно смирно, он согласен спать даже на коврике в ванной… Кончилось все тем, что я постелила ему в комнате бабки Вари – и он, конечно же, пришел ко мне ночью. Собственно говоря, к этому все и шло. У меня было двойственное чувство: тело пело, а душа молчала. Наутро, проснувшись, я почувствовала на себе чью-то тяжелую руку; рука была чужая, и рядом со мной лежал совершенно чужой мужчина. Мне захотелось, чтобы он поскорее ушел.
На следующий же день я вызвала слесаря из ЖЭКа, который сменил мне замки.
Но Витя так от меня и не отстал. Когда он появился в следующий раз, уже посреди недели, я объявила ему, что больше в мою постель он не попадет, пусть не рассчитывает. Но выгнать просто так его из квартиры, которую он же для меня отвоевал, я не могла – совесть не позволяла, тем более что он жаловался мне на то, что дела пошли хуже и он не может себе позволить швырять деньги на гостиницу. Конечно, это был чистый блеф, но все же… Очевидно, он сделал для себя выводы, что я пренебрегаю им, потому что у меня в Москве развелось слишком много ухажеров, и решил всех их извести под корень. Правда, хоть какой-то толк от него был: он дал мне пятьсот баксов на "пинкертонов", чтобы не отстать от Эрика.
Как ни странно, наше расследование продвинулось вперед благодаря Володе Синицыну, профессиональный сыщик оказался тут не причем. Я совсем не раскаивалась в том, что я перевела отношения с Володей на несколько интимный лад. Надо сказать, что начальником он был снисходительным – впрочем, в отличие от Али, я никогда не ссорилась с начальством, да и что нам было с ним делить – не больных же? Он не придирался к моей работе, ему было наплевать, как я заполняю истории (лишь бы я это делала), единственное, из-за чего мы с ним спорили – это из-за лекарств. Положение обязывало его настаивать на том, чтобы я выписывала самые дешевые препараты, "потому что дорогие стоят дороже на десятки тысяч, а действуют лучше лишь на рубль". Я входила в его положение – и объясняла родственникам богатых пациентов, как достать импортные лекарства.
Вне больничных стен Володя был – само внимание. Он действительно много рассказал мне об Але; из всего, что он мне поведал, можно было сделать следующие выводы: во-первых, Аля, несмотря на подавленное настроение, последние месяцы перед смертью производила впечатление абсолютно психически здорового человека; во-вторых, она вдрызг переругалась не только с Сучковым, но и со всем больничным начальством, так что врагов у нее было предостаточно; и, в-третьих, если она и была в кого-то влюблена, то об этом можно было только догадываться, хотя у него было такое подозрение.
– Понимаешь, Лида, летом 1986 года я проходил в стрессовом стационаре практику, и мы встречались с ней каждый день. Она в тот год не пошла летом в отпуск, говорила, что с большим удовольствием зимой покатается в Кавголово на лыжах. Хотя у психиатров отпуск большой, и это был просто предлог – не хотела она покидать больных, вот и все. А вот с осени мое основное место работы было в Институте Сербского, в Серебряном Бору я бывал только раз в неделю. Аля уже была не так откровенна со мной – честно говоря, мы общались гораздо реже, потому что ей все время было некогда. Мне казалось, что у нее что-то на уме, но она со мной этим не делилась. Помню одну ее фразу, которую она бросила, в очередной раз переругавшись с кем-то из начальства: "Ну, они еще у меня попляшут!" А вообще-то говоря, если бы я бывал в стационаре чаще, может, она была бы сейчас жива…
Мне Володя нравился, но я его не совсем понимала, и это меня интриговало. Возьмем Эрика: он весь как на ладони. Жизнь его баловала – из интеллигентной московско-армянской семьи, испорченный, но не слишком сильно, родителями и бабами; в школе не блистал, окончил бизнес-школу на мамины денежки, открыл свое дело, разорился, по блату отслужил действительную в милиции рядом с домом. Его шеф подался в детективное агенство "Ксант" и потянул его за собой. Сейчас Эрик учился заочно в каком-то юридическом колледже; как и когда он это делал – уму непостижимо, потому что если он проводил вечер не со мной и не на службе, то его скорее всего можно было отыскать на вечеринке. Впрочем, он как-то признался мне, что сдает зачеты исключительно женщинам, так что в конечном итоге диплом был ему гарантирован.
В Володе же чувствовалась какая-то загадочность. Я знаю психиатров-мужчин; это в основном люди мягкие, интеллигентные – и в чем-то ущербные. Свои комплексы они – бессознательно, конечно – отыгрывают за счет пациентов: хороший врач для больного – царь и бог, особенно если речь идет о малой психиатрии, то есть о всяких неврозах и личностных отклонениях. Именно поэтому, наверное, у нас было так много в свое время психиатров-евреев – у них эта ущербность чуть ли не генетическая, настолько они привыкли всегда быть гонимыми. Собственно говоря, и мой собственный папочка несет на себе печать профессии – он сентиментален, чересчур мягок, чудаковат. Мама, хоть она и старается на людях отойти на второй план, дабы не повредить его авторитету, всегда была у нас в семье главной. В Володе же никакой ущербности или особой закомплексованности не ощущалось, хотя улыбка его иногда (например, когда он вспоминал об Але) становилась из обаятельной просто грустной. Да и морщинки у наружных уголков глаз в его тридцать с небольшим свидетельствовали скорее всего о сильных переживаниях, и это возбуждало во мне интерес. К тому же меня удивляло, что такой блестящий психиатр (я в этом вскоре убедилась) зачем-то сидит на государственной службе и к тому же вроде бы занимается диссертацией… Это было престижно во времена Али, но отнюдь не сейчас, когда мужчины стали добытчиками, а женщины могут позволить себе в виде хобби заняться наукой. Я хотела узнать о Синицыне побольше, но о себе-то он как раз и не говорил.
Именно Володя сообразил, где могут находиться оставшиеся после Али бумаги. Оказывается, моим родителям отдали вещи, найденные в ее рабочем столе в стрессовом отделении, но у моей старшей сестры был еще свой ящик в общем столе в ординаторской на пятом этаже. Когда там шел ремонт, то все бесхозные бумаги запихнули в тумбочку в кабинете старшей сестры. За эти десять лет сменилось несколько старших сестер, да и тумбочка несколько раз переезжала с места на место – а Алины конспекты и тетрадки так там внутри и лежали. Среди них мы и обнаружили продолжение Алиного дневника. К сожалению, эта общая тетрадка, точно такая же, как и первая, сильно пострадала то ли от наводнения, то ли, скорее всего, от затопления. Аля писала обычной ручкой, и чернила кое-где расплылись так, что часть текста было разобрать невозможно; несколько страниц в середине было небрежно вырвано, а конец и вовсе пропал – страницы там слиплись в сплошной ком. Тем не менее это было именно то, что я искала!
7
Первая запись в тетрадке была датирована "3 о" – очевидно, это означало 3 октября 1985 года (дневник из софы кончался сентябрем этого же года). Так как Аля погибла 18 ноября 1986 года, то передо мной лежали свидетельства последнего года ее жизни, написанные ее собственной рукой. К сожалению, последние разборчивые записи кончались летом 1986. Делала она их уже не каждый день и не через день, как в первой тетради, а намного реже, зато о всяких бытовых мелочах она уже не писала, и стиль ее значительно усовершенствовался – передо мной было уже настоящее художественное произведение. Увы, не законченное… Но в нем сквозил юмор, в нем была интрига, даже две: одна линия повествовала о ее взаимоотношениях с больными, а другая, не столь благостная – с начальством.
Из дневника Александры
"3 о. Почему на меня так взъелся И.М.? Подумаешь,
на пятиминутке ляпнула, что "больной Заремба" такой больной,
что не академический ему надо давать, а мешки на нем возить.
Я, конечно, знала, что З. – блатной, но реакция нашего
заведующего явно была не адекватной. Сегодня Богоявленская
сказала мне, что Сучков требует, чтобы я работала в его
в отделении – под предлогом, что врача Иванчука пришлось
уволить за пьянство на рабочем месте, и ему не хватает
психиатров. Интересно, сдаст меня Г.П. или не сдаст?
4.(окт.1985) Ура! Сегодня за меня отомстили! Вчера из
психосоматики выписывался больной, некто Черевкин. Он
попал к нам с медикаментозным психозом – то ли случайно
залетел в сумасшедший дом, то ли нет, теперь уже не
скажешь. Когда Сучк. подписывал ему больничный, тот
спросил: – Правда, что вы, психиатры, получаете надбавку за
вредность? – Правда. Двадцать пять процентов.
– А какая вредность имеется в виду?
– Ну, бывают возбужденные больные, немало психиатров от
них пострадало… – Ну, тогда за меня вам уже заплатили, –
заявил Черевкин и отвесил И.М. звонкую пощечину. Надо было
видеть после этого И.М.! Весь багровый, но одна
щека значительно краснее другой… Все, давясь от смеха,
старались не попадаться ему на глаза – он метал громы и
молнии. А что он мог сделать? Больной в своем праве – может,
он шизофреник? Можно, конечно, отправить выписку в
районный диспансер, где он не состоит на учете… Но кто
докажет, что дать пощечину мерзавцу-заведующему – это
признак неадекватного поведения? Аплодирую Черевкину.
11 о. У меня больные – почти сплошь старушки, которые
страдают больше не от стресса, а от возрастных изменений
психики. Психотерапевтировать их – одна морока! Они до
бесконечности вязнут в своих переживаниях, а
антисклеротических препаратов у старшей сестры Анастасии
Виллимовны нет. Но я же знаю, что их выписывали!
Меня сегодня вызывали к Аришиной, зам. главного по лечебной
части. Сидит за столом такая истощенная мадам в
перманенте, а глаза абсолютно пустые. – Мне Игорь
Михайлович пожаловался, – говорит, – что вы
не желаете выполнять свои должностные обязанности -
отказываетесь работать в его отделении. – Я ни от чего
не отказываюсь, но меня брали на работу не
в психосоматику, а в стрессовое… – Да вы не бойтесь,
Александра Владимировна, – перебила
меня она (у нее вообще манера такая: никогда не
выслушивать до конца). – Конечно, у Сучкова больные не
такие смирные, как в вашем стационаре, но ведь с вами
будут санитары – если что, они вас защитят. – Да не
боюсь я душевнобольных! Поймите, Валентина
Юрьевна, там может работать любой психиатр. Я же – не
просто врач, но психотерапевт с многолетним стажем… – Что
это у вас за избирательный подход такой?
Несоветский, прямо скажем, подход… Почему вы разделяете
пациентов на чистых и нечистых? Значит, вашим
"несчастненьким", которые дурью маются, психотерапевт
нужон (она так и сказала: нужо’н), а по-настоящему
больным бедолагам с пятого этажа этого не положено? Ну что
тут скажешь – дура дурой! Косолапов мне говорил,
что ее посадили на это место, потому что так от нее вреда
меньше, а то залечит кого-нибудь насмерть… Интересно,
как она представляет себе сеанс психотерапии у постели
алкаша, мечущегося в белой горячке? А насчет санитаров -
это она здорово придумала. У нас санитары все как на
подбор – недавние выпускники лечебно-трудового
профилактория* 5 . Когда запьют, их откачивают тут же в
отделении, а если пьют слишком долго – отправляют
обратно, в ЛТП. Если кого-то и нужно опасаться, то именно
их, а не "бедолаг" – например, про Викентия по прозвищу
Витамин, здоровенного парня со стеклянным взглядом,
говорят, что он насмерть забил двух больных… Да ведь
ничего не докажешь."
Итак, я узнала имя одной из врагинь моей покойной сестры – Валентина Юрьевна Аришина. Пусть ее дальнейшей судьбой займется Эрик…
"17, (окт.1985) четв. Сегодня в стрессовом день
Богоявленской. Я ей нажаловалась на старшую сестру,
которая не выдает препараты. Учитывая характер
профессорши, я сказала, что и ее блатная П. тоже их не
получает. Галина просто взбеленилась! Тут же встала и
направилась к старшей, вся свита – за ней, а я в самом
хвосте. И надо ж было случиться такому совпадению – в тот
самый момент, как мы вошли, бледная, как белый больничный
табурет под ней, Виллимовна разговаривала с ревизорами из
КРУ* 6 . На полу, на столе, на тумбочках валялись пузырьки и
коробочки с самыми дефицитными лекарствами – большая
часть из них с просроченными сроками годности! Тут по
театральным законам должна была последовать немая сцена.
Но ее не было, благо все вопили, как сумасшедшие:
Богоявленская – на Виллимовну, та отбрехивалась, а
прибежавший на шум Сучк. вопил безадресно, на всех сразу.
Я вспомнила, что работаю в сумасшедшем доме. Стойкие
бабы-ревизорши из КРУ тоже пытались повысить голос, но
куда им до наших! Я зажала уши руками и убежала к себе в
ординаторскую. Интересно, Виллимовна одна воровала или
на пару с И.Л.? Скорее, второе.
24 (октября). Я опять поссорилась с Г.П. – я ей в глаза
сказала, что ее блатная Антонина П. – не несчастная
страдалица, которая приходит в себя после тяжелой болезни
(у нее был выкидыш), а развратная баба, которая свила
себе гнездышко в мужской палате и пьет с мужиками – их
выбрасывают из стационара одного за другим за
употребление спиртного, а ее трогать не смеют – как же ее
выписать без разрешения професорши? Г.П. нахмурилась и
заявила всем нам, что надо уметь отличать парадоксальную
реакцию на душевную травму от банальной распущенности, а
мое дело – не думать, а выполнять, "а то слишком много
вас, умников развелось". Мне бы смолчать – а я возьми и
ляпни, что в Ленинграде на моей родной кафедре меня учили
именно думать. Дело с Виллимовной замяли – ей вынесли
строгий выговор с занесением "за халатность".
25 о.(окт.1985) Отлилось мне вчерашнее! Г.П. отдала меня на
растерзание И.Л. Сучк. С понедельника я выхожу на работу на
пятый этаж.
30, среда. Как я устала! Я не бросила своих пациентов
из стрессового – мы договорились, что новых я брать не
буду, а старых доведу до конца, до выписки. Сучк. сразу
же мне дал 15 человек – резаные алкоголики, тяжело
больные лежачие шизофреники из Кащенко и молодой человек
из спецбольницы, вор, у которого во время отсидки
появилось хобби – глотать алюминиевые ложки. Сидеть в
спецбольнице (это ведь не заведение "для особо опасных"
душевнобольных, куда сажают диссидентов и убийц) лучше,
чем в тюрьме, но все равно не сахар. Как только пациент
проглатывает инородный предмет и об этом заявляет, его
тут же переводят туда, где его смогут извлечь – а это уже
новые впечатления; к тому же в психосоматических
отделениях режим не такой строгий. После операций он уже
дважды сбегал; так как к нему не приставлен персональный
страж из милиционеров, то не сомневаюсь, что и в нашей
больнице он надолго не задержится. Я лично присматривать
за ним не намерена. Резать его будут завтра.
4 ноя. Пришло приказание сверху – на праздники никого из
психических не выписывать и не отпускать в домашний
отпуск. Как всегда, как в прошлом году. Не дай Бог кто-то
что-то устроит перед Мавзолеем. На третьем, в стрессовом,
как раз сейчас лежит молодой человек Гера,
совершенно разрушенный изнутри шизофреник.
Кажется, он сын давней подруги Г.П.; впрочем, он совсем
безобидный. Он убежден, что симулирует психическую
болезнь, чтобы не идти в армию и вслух высказывать свои
убеждения – они у него антикоммунистические и
антисоветские. Он диссидент, и об этом рассказывает всем
направо и налево. Я как-то раз подслушала один разговор в
курилке: – Ах, как мне хочется умереть! – восклицала Наташа,
хорошенькая истеричка, запутавшаяся в своих мужьях и
любовниках. – Тогда ты иди на Красную площадь, облей себя
бензином и поджигайся, – посоветовал Гера. – Если ты все равно
жить не хочешь, то пусть твоя смерть послужит благой цели.
– Какой такой благой цели? – спрашивает оторопевшая
Наташа, которая на самом деле хочет жить, но не одна, а с
супругом и двумя возлюбленными. – Ну, ты самосожжешься
в знак протеста.– Протеста против чего?
Но на этом вопрос Гера ответа уже не нашел. Что за
сумасшедшая страна, где здравомыслящих диссидентов
сажают в психушки, а настоящие сумасшедшие под них
мимикрируют… Мне вспомнилась одна больная, которую нам
показывал профессор Нейман, еще когда я была студенткой -
тихая ушедшая в себя женщина лет сорока.
– Где вы сейчас находитесь? – спросил ее профессор.
– В психиатрической лечебнице, доктор, – ответила она
тихим монотонным голосом.
– А что раньше вы думали по этому поводу?
– Раньше мне казалось, что я в тюрьме.
– А еще раньше?
– А еще раньше – что при коммунизме.
– А почему вы так считали?– Просыпаюсь, открываю глаза
– на окнах решетки, и мы все вместе, на одинаковых сетках,
под серыми одеялами…
Что за страна, где только душевнобольной порою может
позволить себе сказать то, что думает…"
Бедная моя сестричка! Что бы она сказала про нашу страну сейчас, когда коммунизма уже нет, зато она еще больше стала похожа на дурдом – не привилегированный, где я сейчас работаю, а просто на обычную психушку… Кажется, ни Антонину П. (блатную), ни "диссидента" Геру, ни красивую истеричку Наташу разыскивать нет смысла.
"12 ноя. Как мне подсуропил И.М. – устроил два суточных
дежурства подряд на праздники – 8 и 10! Я думала, что у меня
не хватит сил и я свалюсь где-нибудь прямо в палате. Хорошо,
что у меня с собой был сиднокарб 7 * , иначе не выдержать…
Конечно, "мальчик-с-ложкой" сбежал, и мне по этому поводу
будет выговор в приказе. Как всегда на следующий день после
всенародного праздника, в больницу свозили отовсюду много
травмированных – по пьянке, конечно. Меня все время вызывали
вниз, в приемный покой, чтобы я отсортировывала зерна от
плевел, и половину этой ночи провела там, оставив
отделение на медсестру Нину, увядающую женщину с крупной
родинкой на подбородке, которая не оправдала доверия. Но обо
всем по порядку. Когда я в шесть часов утра,
шатаясь от усталости, поднялась к себе в верхнююю
ординаторскую, зазвонил телефон. Молодой мужской голос
спросил: – У вас есть такой больной – Кисточкин?
– Кажется, есть… Сейчас посмотрю, – я нашла список
больных по палатам и просмотрела его, – точно, есть.
Кисточкин Евгений. А в чем дело? – Тогда забирайте его у нас!
– Простите, я что-то не понимаю…
– С вами говорит младший лейтенант Овчинников, 9-ое
отделение. Вашего больного мы нашли на улице, в пижаме,
он шагал по лужам и пел; сказал, что помнит, что лежит в
больнице, но вот где и в какой – не знает, к тому же он
заблудился… Господи, каким образом поднадзорный больной
очутился ночью, да еще холодной ноябрьской ночью, на улице,
когда дверь отделения была закрыта не только на гранку, но еще
и на английский замок? Сделать гранку ничего не стоит -
многие алкаши этим промышляют, впрочем, ее можно сделать
даже из черенка ложки. Но как пациенту удалось добыть