Третье дело Карозиных
- -
- 100%
- +
– Марку-то? – вскинула брови Васильева. – Да, вполне. Он хитрый лис, но я ему доверяю. Интересы его клиентов для него важнее всего, и он чрезвычайно дорожит своей репутацией. Марк не способен на двурушничество, так, кажется, это называется.
– Что ж, это хорошо, – покивала Катенька.
– А Ковалев этот, он не тот ли человек, что застрелился пять или шесть месяцев назад, когда, помнишь, ты пыталась помочь в расследовании графининой смерти?
– Он самый и есть, – снова не удержалась от вздоха Катенька.
– Что же, и впрямь был так хорош? – с лукавым интересом спросила Анна Антоновна.
– Так, именно так, – печально ответила Катенька. – Но он был не только вот так хорош, – добавила она, опуская глаза, – он был страшен. Это был страшный человек, – и Карозина замолчала надолго.
Анна Антоновна кинула на нее еще несколько заинтересованных взглядов, но печальное молчание Катеньки так и не решилась нарушить. А Катерина Дмитриевна, между тем, думала вот о чем. Вспомнив Сергея Юрьевича Ковалева, она вспомнила и все обстоятельства того дела, в котором ей пришлось принимать участие. Дело о графининой смерти было, что называется, полно щекотливых подробностей, но во всей этой истории присутствовали поддельные, как выяснилось позже, рекомендательные письма. После же смерти главных злодеев – господина Ковалева, как уже известно читателю, покончившего жизнь самоубийством, и его сообщника Николая Ольшанского, которого, к слову сказать, сам Ковалев тоже не пощадил, решено было как можно скорее унять шум, поднявшийся было в прессе. Графиня К. занимала далеко не последнее место в московском свете, а ее племянница, по просьбе которой Катенька и взялась за расследование, очень болезненно реагировала на регулярно циркулирующие о своей тетушке слухи. Словом, дело замяли, поскольку главные ответчики были мертвы. И при этом выпустили совершенно из виду, что в нужные им дома эти два страшных человека попадали как раз через поддельные письма.
И вот теперь, подумав о поддельных векселях, Катенька подумала и о том, что обе эти истории оказались связаны не только именем Сергея Юрьевича. И тогда, и вот теперь, был с ним и с Ольшанским еще кто-то, кто помогал им, но оставался все это время в тени. И этот кто-то прекрасно подделывал чужой почерк. Когда же именно были подменены векселя? Об этом могли сообщить в банке и из этого сообщения можно было бы сделать вывод и о том, когда, или хотя бы примерно когда, были выкрадены настоящие бумаги и заменены подделкой. Ведь деньги-то, все пять тысяч, были кем-то получены. Выходило, что нужно ехать в банк. Что ж, кое-кто из банковских служащих был знаком им с Никитой. Катя вспомнила вечера у Поляковых. Кажется, фамилия этого человека была Никифоров, а вот имя? Впрочем, не это главное.
Конечно, проще всего было бы обвинить во всем того молодого художника, уж кто как не художники горазды на подделку почерков? Но Катенька не спешила с этим выводом. Слишком уж он сам напрашивался в главные подозреваемые, то-то и было подозрительно. И потом, Наташа… Девочку было искренне жаль. Не следует торопиться с обвинениями, ведь известно, что лучше оправдать закоренелого преступника, чем обвинить честного человека, не имеющего к преступлениям никакого отношения. «Попробуем съездить в банк», – решила для себя Катенька и успокоенно улыбнулась.
– Спасибо, Анна Антоновна, – заговорила она веселей, когда коляска уже подъехала к васильевскому особнячку. – Я вам так признательна, что вы поехали со мной.
– Ну что ты, голубка, – потрепала ее по руке Анна Антоновна, – какие тут благодарности. Всегда рада тебе помочь. Да и для меня это было развлечением. Если что-то еще вдруг понадобится, ты знаешь, что я всегда готова помочь. А теперь целуй меня, деточка, да я пойду.
Катенька послушно поцеловала свою родственницу в подставленную щеку, и госпожа Васильева вышла из экипажа.
– Всего тебе хорошего, голубка моя, – сказала она на прощание.
Катя махнула ей ручкой и велела кучеру ехать к зданию банка, что на Рождественке. Именно там, как обмолвилась ей еще давеча Наташа, Галина Сергеевна и пыталась получить по векселям деньги.
Кучер от Петровский ворот поехал по Кузнецкому мосту, забитому, как всегда, прогуливающимся народом, повозками и экипажами дам, посещающих многочисленные магазины. По вечерам, Катенька это знала, здесь народу не меньше, только вот цель иная – театры, Большой и Малый. Они с Никитой и сами нередко сюда ездят. Да и высокое здание магазина «Мюр и Мерилиз» ей знакомо, вот как раз его миновали. На углу Неглинной пришлось задержаться, поскольку два экипажа впереди никак не могли разъехаться. В одном из них сидела красивая высокомерной красотой дама в фиолетовом платье и, презрительно выгнув капризные губки, наблюдала за тем, как ее кучер перебранивается с другим, заставляя того освободить им дорогу. Второй экипаж был куда скромнее и сидели в нем два молоденьких господина, возможно, студенты, что трудно было утверждать наверняка, поскольку надеты на них были сюртуки.
Везший их «ванька» было начал перебранку с хозяйским кучером, но потом все же уступил после того, как один из молодых людей наклонился к нему и что-то проговорил. Дама высокомерно им кивнула, а молодые люди в восхищении приподняли мягкие модные шляпы. Проезд освободился и карозинский экипаж поехал дальше, к углу Рождественки, где и располагалось здание Торгового банка. Кучер остановился у подъезда, между прочих экипажей, и помог Катеньке выйти.
Высокие стеклянные двери ей открыл средних лет швейцар и, войдя в просторный и светлый вестибюль, Катя направилась к широкой и длинной стойке, где ей тотчас приветливо и выучено улыбнулся молодой клерк.
– Чем могу быть полезен, сударыня?
– Не уверена, – чуть улыбнувшись в ответ, проговорила Катенька, – что вы сможете мне помочь. Дело несколько запутано, и мне бы хотелось поговорить с… – она на минуту прищурилась, припоминая. – Господин Никифоров, вот кто сможет мне помочь. Надеюсь, – добавила она с некоторым сомнением, тут же подумав, что, может, не стоило спешить. – Передайте, что к нему госпожа Карозина.
– Одну минуту, – вежливо улыбнулся клерк и куда-то исчез.
Катенька вздохнула и прошла к диванчику, стоявшему у стены. Что ж, раз господин Никифоров здесь, то ничего другого не остается, придется поговорить с ним… Однако времени для сомнений и волнений уже не осталось, поскольку к ней вернулся тот самый милый юноша и попросил следовать за ним.
Катя вошла в боковой вход, поднялась по лестнице на второй этаж, и у дубовой двери молодой человек ее оставил, предварительно, впрочем, отворив ее перед Катей.
– О! – тут же попала она чуть ли не в объятия добродушного толстяка, поскольку хозяин кабинета поднялся ей навстречу из-за обширного стола и пошел, распахнув руки. – Милая Катерина Дмитриевна! – Катенька несколько оторопела, не ожидая, что этот господин Никифоров может ее так хорошо запомнить. – Чем могу быть полезен вам? – он склонился к ее ручке и проводил до кресла. – Польщен вашим вниманием, это такая честь для меня! – Катя выгнула бровки, подумав, уж не переборщил ли Никифоров с лестью, но тотчас все и выяснилось, поскольку он, понизив голос, тут же добавил, усевшись за свой огромный стол:
– Должно быть, новое расследование, не так ли?
– Так, – не удержав улыбки, кивнула Катенька. – И вы можете мне в этом помочь.
– Что же, всегда, всегда только рад оказать услугу лично вам и вашему супругу, – красноречиво покачав большой лысоватой головой, заверил ее Никифоров.
«Как же его все-таки зовут? – чуть нахмурившись, попыталась снова вспомнить Катенька, но так и не смогла. – Пантелеймон Терентьевич? Пантелеймон Прокофьевич? Как-то так, но вот как именно? Бесполезно», – она вздохнула.
– Дело вот в чем, господин Никифоров, – заговорила она, видя, что собеседник буквально превратился в слух и так и буравит ее своими большими водянистыми глазами навыкате.
– Да что вы, Катерина Дмитриевна, – тут же перебил он. – Уже не раз мы с вами встречались, а вы все по-прежнему со мной так официально держитесь, – добродушно, как отец, пожурил он ее. По возрасту, впрочем, он ей как раз и годился в отцы. – Зовите же меня наконец по имени-отчеству, Прокофий Пантелеймонович.
Катя признательно и облегченно заулыбалась и только было открыла ротик, чтобы рассказать, наконец, зачем она его побеспокоила, но Никифоров ее снова перебил:
– Не желаете ли чаю?
– Не откажусь, – вежливо ответила она, понимая, что лучше с ним не спорить даже в мелочах, тогда, может, и толку больше выйдет.
– Замечательно, сейчас нам его подадут! – и тут же дверь открылась и на пороге предстала миниатюрная барышня с подносом. – Это я уж заранее распорядился. Знал, что не откажетесь, – довольно ухмыльнулся Прокофий Пантелеймонович, демонстрируя всем своим видом родительскую опеку над Катенькой.
Наконец чай был разлит в тонкие белые чашки, барышня удалилась и Катенька снова сделала попытку рассказать, в чем суть дела. На этот раз Никифоров и правда слушал ее с самым пристальным вниманием. И по мере того, как она говорила, Катеньке становилось понятно, что кое-что из обстоятельств этого дела Прокофию Пантелеймоновичу уже известно. «Тем лучше, – подумала она про себя. – Наверняка поможет. Уж больно ему самому хочется в сыщика поиграть». Она ничуть не ошиблась, ибо через полчаса уже покинула кабинет, да и здание банка, во вполне хорошем настроении, а Прокофий Пантелеймонович, целуя ей на прощание ручку и передавая наилучшие пожелания Никите Сергеевичу, не преминул добавить, что всегда рад оказать помощь. И сказано это было самым недвусмысленным тоном, мол, даже не сомневайтесь, помочь смогу только я.
По дороге домой Катенька обдумывала услышанное от Прокофия Пантелеймоновича. А услышала она вот что. Как оказалось, те самые злосчастные векселя были предъявлены к оплате около года назад. Точнее, прошлым летом. Прокофий Пантелеймонович даже какие-то бумаги по этому поводу показывал и выходило, что деньги по векселям были получены в июне месяце. То есть, еще тогда, когда господин Ковалев – тут Катенька снова вздохнула, припомнив гордого красавца – был еще жив. Получалось, что по времени вполне могло оказаться так, что и подменил, а возможно, и подделал векселя тот самый художник, к которому Наташа пылала такой серьезной страстью. И опять этот вывод, лежащий, казалось бы, на поверхности, Катеньку не удовлетворил. Именно из-за того, что лежал он на поверхности.
Было тут что-то другое, но вот что и как до этого «другого» добраться, она не знала. Даже и не знала еще, с какой стороны попробовать, образно выражаясь, потянуть веревочку. Впрочем, время близилось к обеду и Катенька решила пока оставить свои размышления, справедливо рассудив, что, во-первых, лучше пока держать от Никиты в секрете то, что она все же взялась за это дело, а во-вторых, следует встретиться с Наташей, обещавшей кое-что узнать.
Экипаж подъехал к карозинскому особнячку, Катенька вышла из него и велела распрягать. В доме большие часы в прихожей показывали без четверти пять, чему она порадовалась, так как Никиты еще не было из университета, хотя и должен был он вернуться с минуты на минуту.
Груня тотчас доложила, что обед готов и еще то, что Никита Сергеевич не далее как пару часов назад звонил по новомодному приобретению, аппарату господина Белла, который был куплен перед Рождеством и, как подозревала сама Катенька, именно затем, чтобы можно было в любой момент связаться и узнать, чем она занимается. Так вот, Никита Сергеевич звонил и сообщил, что задержится в Английском клубе, членами которого они с Авериным, закадычным его другом, стали совсем недавно.
– Спасибо, – улыбнулась Катенька в ответ. – Ты ему сказала, что я у Анны Антоновны?
– Конечно же, Катерина Дмитриевна, – послушно кивнула хорошенькой белокурой головкой Груни. – Никита Сергеевич ничего не сказали по этому поводу. Только, кажется, выругались, – тише добавила она.
– И это никого не удивляет, – со вздохом откликнулась Катенька. – Что ж, подавайте обед. Я проголодалась.
Горничная еще раз кивнула и удалилась, а Катя прошла в столовую и уселась за стол. Никиту нечего ждать раньше одиннадцати, подумала она. Говорить ему, конечно же, ничего не следует, а то он опять разозлиться не на шутку и, чего доброго, опять все обернется ссорой. Но в то время, как Катерина Дмитриевна решила для себя упрямо молчать о новом расследовании, ее супруг решил кое-что другое.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Английский клуб, считавшийся в Москве старейшим, занимал единственный уцелевший на Тверской после пожара 181 года дворец. Выстроено это великолепное здание было лет сто с лишним назад поэтом Херасковым, при Екатерине в нем происходили тайные заседания масонов, а после их ареста в конце восемнадцатого столетия дворец перешел во владение графа Разумовского, который распорядился пристроить ко дворцу два боковых крыла. Роскошное здание с обилием залов с мраморными колоннами, где с тех пор собирался цвет московского, да и вообще всего российского общества, с 1831 года принадлежало Английскому клубу, который в свое время посещали и Пушкин, и Грибоедов, и граф Толстой, да и многие другие видные и знаменитые люди. После Разумовских зданием владел Шаблыкин, большой гурман и умелец устраивать замечательные обеды и ужины по средам и субботам.
Розовый дворец с белыми стройными колоннами, с лепниной на фасаде и гербом Разумовских, с каменными львами у ворот, с неизменной толчеей разнообразнейших колясок и экипажей, кучера которых поджидали своих хозяев порой до самого утра, каждый вечер гостеприимно принимал своих «членов».
Карозин, которому наведаться туда нынче предложил старый университетский товарищ и близкий друг, а с некоторых пор и родственник – Виктор Семенович Аверин, заехавший к нему на кафедру, вышел из аверинского экипажа вслед за другом.
– Вот так, Никита, – добродушно промолвил Виктор Семенович, – Татьяна моя ни за что не хочет пропустить коронацию, потому завтра и прибывает. Вместе с Николенькой, разумеется, ну и со всеми няньками да мамками. И хотя я этому безумно рад, но вот обилие деревенских нянюшек, а их будет не меньше четырех, вот увидишь, – как бы в скобках заметил он, – меня буквально убивает.
Виктор Семенович театрально вздохнул, взял друга под руку и повел к дверям.
– Только вот наш с тобою тесть не приедет. Хворает Дмитрий Аркадьевич, – вздохнул Аверин. – Возраст, что поделать. Да вот только мне отчего-то жаль. Славный он у нас старикан.
– Славный, – искренне подтвердил Карозин, поднимаясь по ступеням на крыльцо. – Действительно жаль, что он не приедет. Я бы повидался с ним. А до лета, как думаешь?.. – Никита Сергеевич не договорил, но взглянул на Аверина так, что тот понял его вопрос.
– А кто же это знает, Никита, – снова вздохнул Виктор Семенович.
Мужчины постояли немного на ступеньках, вспоминая первое лето их знакомства с барышнями Бекетовыми, на который вскорости оба и женились, вспомнили и Дмитрия Аркадьевича, погрустили, что тот болеет и… Делать нечего, вошли в клуб, двери которого перед ними предусмотрительно распахнул здоровенный швейцар с замечательными бакенбардами, одетый в синий мундир с блестящими позолоченными пуговицами.
– Здравствуй, Федор, – поздоровался Аверин.
– Вечер добрый, господа, – ответил он и поклонился.
Карозин вошел следом за другом. В приемной, скинув на руки гардеробщику летние пальто, мужчины на минуту остановились.
– Что ж, считай, что у нас с тобой, Никита, – уже веселей промолвил Аверин, – сегодня последний холостой вечерок.
– У тебя холостой, – тут же поправил друга Карозин.
– Ну, Никита, – слегка нахмурившись и не теряя шутливости тона, проговорил Аверин, – ты уж давай, поддержи меня.
Карозин промолчал, но не сдержал легкой усмешки. Мужчины вышли из приемной и прошли небольшую комнату, называемую «лифостротон», а проще говоря судной, поскольку здесь на стене висела «черная доска», в которой записывались имена лиц, исключенных за неуплату клубных долгов. Каждый из них не удержался и бросил неспокойный взгляд на длинный список, хотя оба знали, что им опасаться нечего.
– Что ж, нынче в среду чем угощать будут? – подмигнул Аверин своему другу, находясь уже в аванзале, с которого и начинался собственно клуб.
Большая комната, посередине которой стоял огромный стол, использующийся только в известные дни, когда на него ставились баллотировочные ящики и каждый член клуба, входя в сопровождении клубного старшины, должен был положить в ящики шары. Таким образом решалось, принимать ли кандидата в члены клуба. И Карозину и Аверину пришлось пережить эту процедуру и испытать легкое, но все же волнение, пока решались их судьбы. Уже пару лет они периодически посещали этот «храм роскоши», но только в качестве гостей или кандидатов в члены. И только на масленой неделе наконец получили право входить в этот дворец как хозяева. Поскольку в азартные игры приятели почти не играли, разве что иной раз по-маленькой, потому это мужское развлечение, как называла Катенька походы в клуб, было необременительно для их кармана.
Мужчины раскланялись со старейшими членами, как правило, довольно уже пожилыми людьми, сидящими тут же на удобнейших диванах, стоявших вдоль стен. Здесь было крайне приятно и покойно посидеть после сытного и вкусного обеда или ужина и выкурить сигару.
Из аванзала вели несколько дверей. В «портретной», называемой еще в шутку «детской», заставленной ломберными столами, которые обычно по средам и субботам были почти все заняты тихими старичками, игравшими по-маленькой, из-за чего, собственно комната и получила название «детской», на этот раз народу было еще маловато. Карозин и Аверин раскланялись с почетными членами клуба, у каждого из которых было свое, десятилетиями насиженное место, и прошли дальше. Здесь, как всегда, тишина стояла необыкновенная, такая, что даже пламя свечей не колыхалось и ступать хотелось тише, и разговаривать шепотом.
За крайним столом сидел почтенный старикан – сухенький, с Владимиром на шее, с большими седыми бакенбардами и маленькими остренькими выцветшими от времени глазками.
Он приязненно улыбнулся приятелям и даже сделал какой-то слабый жест, на что Карозин тут же к нему подошел. Это был действительный статский советник Аллюров Вадим Давыдович, в свое время прекрасно знавший отца Никиты Сергеевича и до сих пор относившийся к самому Никите, как к молоденькому студентику.
– Никита, – старческим, дребезжащим голосом проговорил Вадим Давыдович, и тут же к ним обратились глаза всех присутствующих, а кое-кто из этой старой гвардии даже вымолвил недовольное «Те!», но Аллюров продолжил, не обращая ни малейшего внимания на присутствующих: – С тобой один человек хочет перемолвится. Он в «говорильне», так ты уж поди туда, душа моя, – и тотчас вернулся к своей игре в ералаш.
Карозин поклонился и увлек за собой Аверина. Когда приятели вышли из «портретной», Виктор Семенович было поинтересовался, что это может быть за человек, желающий переговорить с Никитой Сергеевичем, но тот только пожал плечами. В «говорильне», или как ее еще называли в «умной комнате», где члены и гости клуба обычно пили после обедов и ужинов кофе и обсуждали самые разнообразные темы, на этот раз народу тоже было немного. Ничего удивительного – было только начало шестого, а обеды господин Шаблыкин устраивал в семь.
Мужчины вошли в комнату и остановились на пороге. Среди присутствующих, каковых было человек семь, выделялся один, в черном сюртуке, с седеющими волосами, в пенсне, стоявший перед угловым диваном, на котором сидели двое военных и какой-то штатский. Человек ругательски ругал «придворную накипь», которую Государь рассылал управлять губерниями. Видимо, спор шел давно, потому что человек распалился не на шутку. Это был известный по Москве винодел Лев Голицын, которого между собой в клубе не особенно жаловали, однако терпели, непонятно даже по какой причине. Скорее всего, она была одна – деньги, которыми Голицын сыпал без счету.
– Вот и наш «дикий барин» тут как тут, – прошептал Аверин с улыбкой.
Никита Сергеевич рассеянно кивнул, пытаясь понять, кто же из присутствующих хотел его видеть. В этот самый момент с одного из диванов поднялся пожилой лысеющий человек и посеменил к Карозину. Никита Сергеевич пристально вглядывался в него, прежде чем сообразил, что это, кажется, некий господин Шишковский, родственник генерала Морошкина. Вспомнив это, Карозин невольно вздохнул. Получалось, что разговор пойдет, скорее всего, о злосчастных векселях. Так и оказалось.
– Добрый вечер, – тихо проговорил Шишковский. – Мне бы с вами словечком перемолвится, – добавил он многозначительно, раскланявшись с Авериным.
Виктор Семенович удивленно глянул на Никиту, но ничего не сказал, а вместо этого подошел к тем двум военным и штатскому, что сидели и со скучающим видом слушали Голицына, который как раз развивал мысль о том, что все – и служащие, и рабочие – должны иметь право на то, чтобы пить хорошее вино. Это был ответ на чье-то замечание о том, что Голицын продает собственные чистейшие вина по двадцать пять копеек за бутылку.
Карозин вышел вслед за Шишковским и проследовал дальше, в читальный зал. Здесь, по обыкновению, никого не было. Комната эта, прежде бывшая кабинетом первого владельца, поэта Хераскова, с мраморными колоннами с лепными карнизами, поддерживающими расписные своды, была заставлена вдоль стен стеклянными шкафами с обилием самых разнообразных книг. А на большом, красного дерева столе лежали аккуратные стопки журналов и книг и стояли лампы под зелеными абажурами. Окно было занавешено и только в верхнюю часть его полукругом заглядывало вечернее небо. Как и повсюду, не считая, пожалуй, только «говорильни» да «инфернальной» комнаты, здесь стояла необыкновенная тишина, нарушаемая только тиканием больших настенных часов.
Мужчины сели в кресла и Никита Сергеевич внимательно посмотрел на пожилого господина. К сожалению, он не помнил его имени-отчества.
– Слушаю вас, – вежливо поощрил Карозин.
– Никита Сергеевич, простите уж мою дерзость, – приглушенно заговорил Шишковский. – Вы, верно, догадались, о чем речь пойдет?
– Допустим, что так, – откликнулся Карозин.
– Мне стало известно, – вздохнув и сложив сухенькие старческие руки на коленях, продолжил Шишковский, – что вдова моего родственника, ныне покойного уже, Михаила Ивановича, попала в неприятную историю с некими векселями. Я вполне понятно выражаюсь? – вдруг с некоторой опаской спросил он, как бы спохватившись, да тому ли человеку он рассказывать собрался.
– Вполне, – заверил Карозин и сцепил руки, приготовившись дослушать до конца. И не потому, что ему самому было это интересно, а потому, что не хотелось обижать человека.
– Так вот, она обращалась к вам, и это мне тоже известно. Говорят, что вы умело распутываете самые затруднительные и щекотливые дела, – добавил он многозначительно. Карозин на это замечание промолчал. – Так вот, я имею кое-что сообщить вам о том, как эти векселя попали к моему родственнику. Я при этом присутствовал самолично.
Никита Сергеевич снова ничего не ответил, Шишковский немного помолчал, но все-таки решил договорить до конца, поэтому набрал полную грудь воздуха – так показалось Никите Сергеевичу – и почти на одном дыхании выпалил:
– Было это у генерала дома, партию, кроме нас с ним, составляли еще двое молодых людей, которых я никогда ни до, ни после уж не видел, хотя имена их не так давно мелькали в газетах в связи с совершенно другим делом, в котором вы, господин Карозин, принимали участие.
Карозину это заявление понравилось еще меньше, но делать нечего, он посмотрел на своего собеседника с участием.
– В дом к Михаилу Ивановичу они попали благодаря рекомендательным письмам одной достойной особы. И если мне не изменяет память, звали их господин Ковалев и господин Штайниц, – услышав эти имена Карозин вспыхнул. – Вижу, что они и вам знакомы, – не без удовлетворения заметил Шишковский. – Словом, составили партию. Ковалев проигрался, но поскольку денег у него в тот вечер не было, то он и предложил расплатиться векселями. Вызвали нотариуса, господина Гольдштейна. Он заверил векселя и на том расстались. А теперь вот выясняется, что векселя-то эти были поддельными? Так ведь?
– Именно так, – нехотя согласился Карозин, думая только об одном человеке, о некоем господине Ковалеве.
– К сожалению, больше ничего добавить не могу, – вздохнул Шишковский. – Я только и знал, каким образом Михаилу Ивановичу эти векселя достались.
– Благодарю вас, – промолвил Карозин, впрочем, таким тоном, что Шишковский невольно поежился.
– Извините, – как-то виновато улыбнулся он и, поднявшись из кресла, покинул читальню.
А Никита Сергеевич погрузился в мрачные и неприятные раздумья. Однако вскоре по всем комнатам забили часы – шесть, а это значит, что подали закуски. Карозин стряхнул с себя неприятные размышления и поднялся, ощутив вдруг голод, да и не желая, между прочим, оставаться дольше в одиночестве.