Сотник Лонгин

Тайна, скрытая за этим занавесом, манила Лонгина. Он двинулся вперед между рядами золотых столов и семисвечников…

Он приблизился к разгадке тайны и остановился в шаге от нее, – на расстоянии вытянутой руки от занавеса, по которому вдруг пробежала легкая рябь, похожая на слабые волны. Он почувствовал дыхание ветра, который влетел в Святилище, едва не затушив свет, источаемый еврейскими менорами. Внезапно из-под занавеси повалил густой сизый дымок. Лонгин опустился на корточки и протянул руку… Тотчас все поплыло у него перед глазами. Промелькнули лица людей, тех, которых он убил за свою жизнь… Младенец, лежащий у его ног… Дорога, утопающая в грязи. Густой лес. Свист стрел… И какой-то человек, повешенный на древе, с терновым венцом на голове…

Откуда-то издалека до него донесся глас:

– Командир, пора уходить!

Лонгин вздрогнул и оглянулся по сторонам. Он, как прежде, стоял возле золотого жертвенника, на котором тлели уголья, источая дивный благоухающий аромат. А впереди, в конце Святилища, возвышался занавес, изображающий неведомых крылатых существ…

***

Иегуда, разбуженный под утро начальником гарнизона, в одном хитоне прибежал на пепелище и прослезился при виде останков своих солдат.

– Они храбро сражались, – заметил Биньямин. – Римлян полегло не меньше…

– А мне что, легче от этого?! – воскликнул вне себя Иегуда. – Их уже не вернуть. Где были твои люди, Биньямин? Почему не пришли на помощь? От крепости до Храма рукой подать!

– Государь, все произошло слишком быстро. Мои люди просто не успели… – попытался оправдаться Биньямин.

– Не успели? – возмутился Иегуда. – И ты так просто об этом говоришь? Да знаю я все – проспали они. Все проспали: и нападение на Шимона, и вторжение римлян в Храм, и пожар. Потеряли бдительность, напились, пренебрегли своим долгом…

Биньямин пал на колени:

– Виноват я, государь. Вели меня казнить…

– Мне не смерть твоя нужна, а жизнь, Биньямин, – запальчиво возразил Иегуда. – Жизнь и преданная служба… Эх, – он махнул рукой и, отдав распоряжение собрать останки, вернулся в Антониеву крепость.

На другой день состоялись похороны. Останки погребли за городом, в пещерах Кедронской долины. Город снова погрузился в траур. Но, увы, беда не приходит одна… Вскоре издалека долетела весть о приближении большого римского войска. Ее принес Йосеф из галилейского Ципори. Он нашел Иегуду в стане, напротив башни Фазаэля (Иегуда руководил работами по строительству укреплений). Они зашли в палатку.

– Римляне идут, – взволнованно проговорил Йосеф. – Вар ведет два легиона, к нему присоединилась арабская конница и наемники, себастийцы.

– Откуда у тебя такие сведения? – задумчиво переспросил Иегуда.

– Так… Мойше все разведал, – отрывисто отвечал Йосеф и пояснил. – Это мой родственник, который живет в Птолемаиде. Он меня предупредил, а я, значит, тотчас примчался к тебе… От Птолемаиды до Ципори, сам знаешь, рукой подать. Государь, Галилее без твоей помощи не выстоять.

– Согласен я, – мрачно проговорил Иегуда и приказал Биньямину готовиться к походу. В Галилею были посланы соглядатаи. Вскоре один из них вернулся и принес совсем уже безрадостные известия:

– Слишком поздно, государь. Город сожжен, а все его жители закованы в цепи и угнаны в рабство…

Иегуда взглянул на Йосефа, заметив, как тот побледнел.

– А что римляне? – спросил он гонца.

– Римляне уже в Самарии, а значит, через несколько дней будут здесь. Их предваряет арабская конница… Арабы лютуют страшно, сжигают все на своем пути. Никого не жалеют.

– Оставьте меня, – сказал Иегуда и внезапно задержал выходящего из палатки галилеянина. – А ты останься, Йосеф.

Теперь они были наедине. Иегуда пытался поймать взгляд Йосефа, но тот старательно прятал от него глаза.

– Давеча ты сказал, что сразу примчался ко мне, как только получил сообщение от своего сродника.

– Да, это так, – чуть краснея, проговорил Йосеф.

– Тогда как получилось, что твое донесение слишком запоздало?

– Я не знаю, Иегуда. Римляне обрушились внезапно… – густо покраснел Йосеф.

– Не пытайся лгать мне, Йосеф. Лучше прямо скажи. Что тебя задержало в пути?

– Государь, – рухнул в ноги Иегуде Йосеф. – Прости меня… Но не мог я их подвергать опасности! Не мог… оставить там.

Иегуда покачал головой и слабо улыбнулся:

– Где они?

– Здесь, в Ерушалаиме, в гостинице.

Иегуда помолчал, не глядя на Йосефа, потом проговорил:

– Ну что ж. Если бы ты поспешил донести эти сведения и поспел вовремя, может, нам бы и удалось спасти твой город… Впрочем, кто ж знает? Ступай. Позаботься о них.

– Государь, прости меня, – заплакал Йосеф.

– Бог простит. Ступай с миром.

Когда Йосеф вышел из палатки, Иегуда погрузился в размышления: «Может, это и к лучшему. По крайней мере, мне удалось сохранить войско. Вскоре, однако, придется принять какое-то решение. От Шимона никаких известий… Без помощи парфян нам придется туго. Силы неравны. Нам не одолеть римлян в прямом столкновении. Только путем постепенного истребления захватчиков из засад. В чистом поле они непобедимы. Но мы им навяжем свою войну. Надо в горы уходить, иного пути нет…» Иегуда, все обдумав, призвал Биньямина и спросил у него:

– Хорошо ли ты знаешь Иудейские горы?

– Мне известно, как найти людей, которые знают каждую расщелину в горах, – улыбнулся Биньямин.

– Кто они? – осведомился Иегуда.

– Отшельники, ессеи. Они живут на краю Иудейской пустыни, рядом с пересохшим руслом реки,– отвечал Биньямин и, помрачнев, добавил. – Стало быть, уходим в горы?

– А что ты мне посоветуешь? – вздохнул Иегуда. – Через два дня в город войдут римляне. Нам придется либо отступить, либо укрыться за стенами и приготовиться к длительной осаде. Как долго нам удастся сдерживать их натиск? Да это и неважно. Исход будет предрешен изначально… – он умолк на некоторое время, затем продолжил. – Здесь, в городе, Биньямин, мы чересчур уязвимы, а если уйдем в горы, мы сможем навязать им свою войну. Римлян можно бить, и Афронг доказал это. Они всего лишь люди, которые возомнили себя хозяевами мира… – он мрачно качнул головой. – Но только Адонай – владыка на земле и на небе!

***

В полдень внутренний двор Храма был полон народа. Люди перешептывались, строя догадки, что хочет сказать им Машиах. Но никто не знал настоящего ответа. Иегуда появился в том же скромном облачении, в котором он впервые выступил перед народом два месяца назад. Теперь он поднялся на возвышение, с которого еще совсем недавно Архелай разбрасывал свои обещания. Все ждали от него прежних пламенных речей. Но на этот раз Иегуда долго молчал, с тоской взирая на собравшийся народ и чувствуя, каких слов ждут от него люди.

– Мои братья и сестры, – наконец, начал Иегуда совсем необычным для царя образом. – Я горжусь тем, что принадлежу к народу иудейскому. Господь избрал нас среди других народов ради великой миссии – построить оплот Его Царства на Земле Обетованной. Мы не раз сбивались с пути, и тогда небеса карали нас, предавали в руки идолопоклонников. Но Господь недолго гневается. Всякий раз Он прощал нас и вызволял из неволи. Я верю, что и теперь у нас все получится. Мы справимся. Мы добудем себе свободу и сохраним свою веру. Приблизилось Царство Божие!

Толпа радостно подхватила его слова, и снова зазвучало: «Машиах!» Когда голоса стихли, Иегуда продолжил:

– Но ныне нам предстоят нелегкие дни. Вскоре в город войдут римляне, которым сейчас мы не готовы противостоять в открытом бою… У нас недостаточно сил, чтобы удержать город. Но борьба продолжится. Она будет долгой и кровавой. И окончится только тогда, когда на Земле Обетованной не останется ни одного иноземца. Сегодня… я ухожу, но, обещаю, что еще вернусь…

Он умолк, окинув взглядом пространство двора. Повисла гробовая тишина. В толпе послышались вздохи. Иегуда с трудом сдерживал рыдания, которые рвались из груди его. Никто не знает, каких усилий тогда, в тот момент, стоило ему сказать последующие слова:

– Друзья мои, не унывайте. Верьте в нашу победу. А пока… Когда придут римляне, чтобы обезопасить себя, вы должны сделать вид, будто вас все это время держали в заложниках. Мы – защитники ваши, но не бойтесь называть нас разбойниками. Мы – войско, но будет лучше, если римляне примут нас за разрозненные отряды, никому не подчиненные. Рано или поздно они потеряют бдительность, и тогда мы нанесем удар… Смертоносный удар. Мы будем бить их до тех пор, пока не уничтожим всех до единого. Может, для этого потребуются годы. Сохраните же свою ненависть и передайте ее детям вашим. И пусть они вольются в наши ряды и приблизят день победы. До сих пор три учения было у нашего народа: саддукеи, фарисеи (перушим) и ессеи. Отныне я полагаю начало новому течению – кананим (зелоты), ревностные борцы за свободу Израиля, готовые на самопожертвование во имя торжества Царства Божия. Отец, – обратился Иегуда к старцу Цадоку, глазами найдя его среди толпы, – в таком духе воспитывай наше юношество, которое продолжит дело, начатое нами…

Иегуда спустился с возвышения и, ни на кого не глядя, вышел со двора, нырнул в колоннаду и сбежал по ступенькам вниз, к подножию Храмовой горы, где его ждали Биньямин и несколько воинов из охраны. Люди стояли, как громом пораженные, а затем с криками и плачем бросились догонять человека, которого они почитали как Мессию и Царя Израиля.

Иегуда вскочил на коня и, не оглядываясь, во весь дух поскакал, пересекая Кедронскую долину с небольшим отрядом воинов. Люди глядели ему вослед, и у каждого сердце разрывалось от тоски и ощущения несбывшихся надежд. А вскоре с севера нагрянули римляне. Войско под командованием царедворца Шимона организованно отступило из-под крепости Иродова дворца и, разделившись на несколько отрядов, рассыпалось по горам…

Когда в Ерушалаим пришел Вар с легионами, выяснилось, что воевать-то не с кем. В городе не осталось ни одного вражеского солдата. Горожане прислали делегацию, которая изъявила полную покорность Риму и почтила его наместника дорогими подарками. Вар оказался в щекотливом положении. Дары он принял и обещал не наказывать город. Однако, зная, что Кесарь потребует от него отчета, он направил воинские отряды на поимку разбойников, которые подняли мятеж. Солдаты грабили селения, хватали бродяг и в кандалах приводили их к наместнику, выдавая за мятежников. Вар распорядился предать всех пойманных казни…

Десять тысяч легионеров рассыпались цепью вдоль всего пути следования от Антониевой крепости до Масличной горы. Две тысячи ни в чем не повинных людей, жалких, истерзанных, гремящих цепями, шли согбенно, склоняясь под тяжестью дубовых перекладин, к холму, где в землю были вкопаны ряды высоких столбов, на которых их вскоре повесили. С Храмовой горы взорам иудеев открылось страшное зрелище множества несчастных, подвешенных на веревках к древу, обреченных на медленную мучительную смерть под лучами палящего солнца…

Два года спустя. Каппадокия.

Филон поднялся спозаранку и вышел по своему обыкновению в сад. Он любил встречать рассвет в тишине, – здесь, среди плодовых деревьев. На небе гасли последние звезды. Появлялась утренняя заря, знаменуя приближение нового дня. Наконец, наставал тот чудесный миг, когда из-за высоких гор показывался краешек огненного диска, и ласковое прикосновение первых солнечных лучей вызывало в его душе детский восторг и умиление. Филон сидел в затененной беседке, обращенной на восток, и с наслаждением ожидал этого мгновения. Вдруг какой-то шорох вспугнул его. Мужчина прислушался. Как будто шаги? Едва различимый на слух шорох доносился со стороны виноградника. Филон двинулся навстречу неизвестности, бесшумно ступая по земле. Он сызмальства не мог похвастаться храбростью, а потому теперь сердце готово было выпрыгнуть из груди его. Шорох усилился и превратился в шелест листьев. Филон осторожно подкрался и заглянул в виноградник. Светало. Неизвестный стоял возле куста и рвал спелые гроздья…

– Что ж это такое?! Грабят среди бела дня! – выкрикнул мужчина, потрясенный столь возмутительной дерзостью. – Стой. Я тебе говорю – стой…

Впрочем, он волновался напрасно – незнакомец и не думал никуда убегать, напротив, двинулся навстречу Филону, который пригляделся и, увидев, что неизвестный вооружен, струсил и бросился наутек. Он вбежал в дом и своим отчаянным криком разбудил всю дворню. Поднялся переполох. Шум привлек внимание пожилой хозяйки дома, которая всю ночь мучилась бессонницей. Женщина вышла из своей спальни в одной рубахе.

– Госпожа, к нам в сад кто-то забрался. Я видел только одного. Он вооружен и очень опасен, – орал Филон, потрясая кухонным ножом. – Но их может быть больше. Госпожа, вернитесь в покои и молитесь олимпийским богам за меня. Я пойду и прогоню злодеев, но если вдруг я не вернусь… Знайте, что я верно служил вам. И заслужил монетки для уплаты перевозчику Харону.

Раб продолжал нести какую-то околесицу, но пожилая женщина не слышала его слов. Она глядела на того, кто появился в тот миг на пороге дома. Из ее глаз вдруг хлынули потоком слезы, и…она устремилась вперед и бросилась в объятья неизвестного. Филон обернулся и с удивлением наблюдал за тем, как хозяйка, плача, осыпает поцелуями щетинистое лицо опоясанного мечом человека, которого он принял за грабителя. На пороге дома стоял Лонгин. Он нежно вытирал слезы, которые неудержимым потоком лились по лицу Корнелии. Мать рассматривала своего сына и не могла наглядеться на него. Она гладила его по волосам, седым у висков и с плешью на темечке. Слова слетали безостановочно с потрескавшихся уст ее. Казалось, что она пытается наговориться за все годы тяжкой разлуки.

– Мой родной, наконец, ты вернулся! Как же долго я ждала тебя. Гай, мальчик мой. Какой ты стал! Ты уезжал совсем юным. Нежный пушок рос на щеках твоих. Как сейчас помню тот день… А теперь эта борода, и ты такой взрослый…

Лонгин, взволнованный встречей с матерью, и сам готов был расплакаться, с трудом удерживая подступающие к горлу слезы.

– А ты совсем не изменилась, – выговорил он с улыбкою на губах. – Какой была красавицей, такой и осталась.

– Скажешь то же! – улыбнулась в ответ Корнелия. – Я старуха…

– Не говори так, – нежно возразил Лонгин. – Ты для меня единственный родной человек. И только для тебя я вернулся живым!

Едва он сказал эти слова, как вдруг где-то в глубине дома раздался пронзительный женский крик, а вслед за ним послышался глухой удар, как будто от падения чего-то тяжелого.

– Кто это? – удивился Лонгин, прислушиваясь к перепуганным голосам дворни.

– А ты не догадываешься? – слабо улыбнулась Корнелия. – Та девочка, которую ты послал ко мне два года назад…

– Кассандра? – изменился в лице Лонгин. – Она здесь?– он поцеловал мать и, пробежав мимо все еще стоявшего посреди коридора Филона, нашел молодую женщину, лежащую на полу без сознания.

– Что с ней? – спросил он у прислуги.

– Она упала в обморок, – сказала перепуганная служанка.

– Так что ж вы стоите? Принесите воду, – крикнул Лонгин и, когда служанка убежала, поднял на руки Кассандру и отнес ее в свою спальню, заботливо положив на постель. Он сел рядом и глядел на спящую красавицу, в которой с трудом узнавал свою Кассандру. Лицо ее, прежде не знавшее загара, теперь потемнело, а рука, которой он коснулся, чтобы поцеловать, со стороны ладони покрылась мозолями.

Рабыня вернулась с кувшином в руках и слегка брызнула водой на лицо Кассандры. Та вскоре открыла глаза и первое, что увидела, был Гай. Слабая улыбка появилась на ее бледных губах:

– Ты вернулся…

– Как ты себя чувствуешь? – с беспокойством проговорил Гай, всматриваясь в лицо Кассандры.

– Хорошо. Теперь, когда я увидела тебя, я счастлива.

В этот миг тихо скрипнула дверь, и послышался шелест платья. Гай, держащий за руку Кассандру, обернулся и увидел свою мать. Корнелия в праздничном платье (столе) вошла в спальню своего сына. Гай покосился на нее и потребовал объяснений:

– Что это такое, мама? Почему она упала в обморок?

– Я не знаю, сынок. Но, думаю, оттого, что ты приехал.

– Хорошо. Я спрошу прямо – пока меня здесь не было, ты заставляла ее работать? Как ты могла?! Я же просил тебя позаботиться о ней…

– Ты всё не так понял, – нахмурилась Корнелия.

– А как можно понять ее мозолистые ладони? – воскликнул Лонгин. Корнелия всплеснула руками, а Кассандра заплакала:

– Что ты! Что ты! Гай. Госпожа ни в чем не виновата. Это все я…

– Госпожа? Ты ее так называешь? – возмущенно проговорил Лонгин, глядя на Кассандру.

– Гай, сынок. Позволь мне все объяснить, – мягко сказала Корнелия.

– Не сейчас, мама, – не глядя на нее, отозвался Лонгин. – Прошу – оставь нас ненадолго.

Корнелия вышла, а Лонгин обратился к Кассандре:

– Рассказывай, что она заставляла тебя делать?

Кассандра вздохнула, утирая слезы:

– Ничего. Я сама вызвалась. Твоя мама пыталась отговорить меня. Это правда. Но я не могла жить здесь даром. Поверь. Она очень хорошо со мной обращалась. Я слова злого от нее не слышала.

– Может, и так, – с сомнением проговорил Лонгин. – Но отныне ты работать не будешь. Я скажу об этом ей…

Он нашел свою мать в атриуме сидящей за рукодельем. Корнелия не обернулась на звук шагов и, не глядя на сына, проговорила:

– Гай, я раньше не спрашивала… А теперь скажи мне: кто она тебе – жена или, может, просто конкубина (сожительница)?

– Кем бы она ни была для меня, это не позволяет тебе, мама, плохо с ней обращаться, – мрачно выпалил Лонгин.

– Это она тебе так сказала? – вспыхнула Корнелия.

– Нет, напротив, она защищала тебя. Но знай – отныне она работать в этом доме не будет.

Корнелия отложила в сторону рукоделье и взглянула на сына:

– Да, ты вырос, Гай… Давеча ты говорил, что в твоей жизни нет никого, кроме меня. Но теперь я вижу, что из-за этой девчонки ты способен поссориться со мной.

– Не говори так, мама, и не называй ее девчонкой, – сказал Лонгин, отведя глаза в сторону. – Ты же знаешь, как я люблю тебя. И ее люблю, но иначе… Я обещал жениться на ней.

Корнелия поднялась с места и угрюмо промолвила:

– Ладно, Гай. Я все понимаю. Делай что хочешь. Если считаешь нужным жениться на… такой женщине, женись. Я не возражаю. А теперь идем в триклиний. Завтрак стынет…

Рим. Те же дни

Блистали на солнце золоченые доспехи и начищенные до блеска греческие шлемы, развевались на ветру кроваво-красные пурпурные плащи. Раздался клич могучий:

"Дети эллинов,

В бой за свободу родины! Детей и жен

Освободите, и родных богов дома,

И прадедов могилы! Бой за все идет!"

Гребцы трирем и бирем, снабженных медными носами, рвались открыть морской бой, налегая на весла.

Соленую пучину дружно вспенили

Согласные удары весел греческих.

Множество однопалубных суденышек как-то неуклюже и словно бы неохотно двигалось навстречу греческой флотилии, ведомой стратегом Фемистоклом, который, приняв воинственный вид, стоял на корме огромного флагманского корабля. Вдруг эллинские триеры, не разворачиваясь, дружно дали задний ход. И глупые варвары, ломая строй, погнались за ними на своих ничтожных ничем не защищенных корабликах. Гребцы, прикованные цепями к палубе, неслись навстречу своей погибели…

Бородатые изнуренные лица варваров были видны издалека пятистам тысячам одетых в белые тоги римлян, которые облепили все террасы и трибуны грандиозного амфитеатра, окружавшего выкопанное за Тибром озеро. На высоком берегу этого водоема, рядом с пристанью, от которой римские солдаты, наряженные в греческое платье, вышли в плавание, у подножия амфитеатра в удобных креслах сидели сенаторы, облаченные в тоги с широкой пурпурной каймой.

Кесарь Август со своими приемными сыновьями Гаем и Луцием на вершине насыпного холма занимали ложе, богато отделанное черепаховыми панцирями. Позади этого ложа стоял начальник дворцовой стражи, – рослый германец Берингар, вооруженный копьем и опоясанный коротким римским мечом. Он озирался по сторонам и один раз мельком встретился взглядом с женщиной, которая сидела чуть поодаль от императора, внизу на склоне холма. Бледное заплаканное лицо этой женщины сильно контрастировало на фоне темного платья, в которое она была одета. Поймав взгляд германца, глаза женщины вспыхнули злобными огоньками. Начальник стражи в ответ лишь криво усмехнулся и более не удостаивал ее своим вниманием…

Тем временем, с флагманского корабля, на котором стоял ряженый Фемистокл, вырвался трубный глас, который служил сигналом к атаке. И лавина эллинских триер обрушилась на врага, расстроившего свои ряды. Некоторые из «персидских» кораблей сделали довольно странный манёвр, – они развернулись, неизбежно подставляя свои борта и корму под удар могучих вражеских таранов. При этом гребцы, как их учили, дружно выкрикнули:

– Слава великому Кесарю! Идущие на смерть приветствуют тебя!

На мгновенье повисла тишина, в которой словно гром среди ясного неба прозвучал чей-то пронзительный крик:

– Юлия, будь ты проклята! Да обрушится на тебя гнев подземных богов. Да будет мрачный Тартар твоим вечным пристанищем!

Бледная женщина вздрогнула. Она завернулась в покрывало, накинутое на голову, пытаясь укрыться от сотен тысяч любопытных глаз римского народа. Впрочем, городской плебс, запивающий дармовой хлеб дешевым вином, тотчас позабыл об этом происшествии, – взгляды многотысячной толпы были прикованы к озеру, посреди которого греческие триеры обитыми медью носами таранили беззащитные суденышки. Кормчие, стоящие у рулевых весел, бросались в воду за мгновение до столкновения, а гребцы, прикованные к палубе, были обречены…

Флагманский «персидский» корабль, разломанный пополам, шел ко дну с еще живыми матросами. Они кричали, взывая к милости богов, иные – извергали громкие проклятья…

Бледная женщина, закутанная в покрывало, закрыла лицо руками. Над ней вдруг нависла тень, и раздался суровый голос:

– Нет. Юлия. Ты не отворачивайся. Гляди! Смотри, что ты сотворила с этими юнцами. По твоей вине они теперь гибнут! – сказал седовласый старик в сенаторской тоге.

– Отец! – вскричала женщина. – Прости меня, – она внезапно рухнула на колени и обхватила его ноги руками. Но император оттолкнул дочь в сторону и с невозмутимым спокойствием вернулся на прежнее место. А Юлия, рыдая, распласталась на земле…

Солнце клонилось к закату. Навмахия, посвященная открытию храма Марса Мстителя на форуме Августа, подходила к концу. Победоносный греческий флот потопил несколько десятков вражеских кораблей, где в роли персов царя Ксеркса, павших в битве при Саламине, выступили знатные римские граждане. Это представление отличалось от прочих исключительным натурализмом. Так что пред ликующей толпой оживали строчки Эсхилловой поэмы:

Моря видно не было

Из-за обломков, из-за опрокинутых

Судов и бездыханных тел, и трупами

Покрыты были отмели и берег сплошь.

За три месяца до этого

Золотая богиня, стоящая на высоком пьедестале, простирала свои крылья и выкидывала вперед руку с лавровым венком победителя, словно ожидая того, кто был достоин этой высокой награды. И он вскоре появился…

Оставив на форуме Юлия12 ликторов с фасциями, которые ему полагались, поскольку на тот год он в очередной раз был избран консулом, престарелый Август вошел в курию, где был встречен дружной овацией. Сенаторы, стоящие по обе стороны от помоста, на котором возвышались два консульских кресла, рукоплескали ему, восклицая:

– Ave, Caesar!

Валерий Мессала Корвин, второй в сенаторском списке, вышел вперед и произнес речь, которая стала вершиной его ораторского искусства: «Да сопутствует счастье и удача тебе и дому твоему, Кесарь Август! Такими словами молимся мы о вековечном благоденствии и ликовании всего государства: ныне сенат в согласии с римским народом поздравляет тебя Отцом Отечества».

Август был немало взволнован столь неожиданным началом дня и даже по-стариковски прослезился.

– Достигнув исполнения моих желаний, о чем еще могу я молить бессмертных богов, отцы-сенаторы, как не о том, чтобы это ваше единодушие сопровождало меня до скончания жизни! – воскликнул он и, движением руки показывая, что на сегодня довольно почестей, взошел по ступеням на помост и опустился в свое кресло. Рядом с ним сел второй консул, и Август, как принцепс, то есть первый сенатор, заговорил:

– На повестке дня организация торжеств по случаю предстоящего освящения храма Марса Мстителя. Прошло сорок лет, как я дал обет богу войны воздвигнуть в его честь храм, если он подарит мне победу над убийцами моего отца. Он внял моим молитвам, и я отомстил. Брут и Кассий поплатились за свое предательство, а теперь…

Сенаторы, вооруженные грифелями и вощеными дощечками, сидя в своих креслах, внимали словам того, кого они только что почтили титулом «Отца Отечества». Впрочем, из шестисот человек, которые присутствовали на заседании в курии, не набралось бы и сотни тех, кто искренне разделял слова Валерия Мессалы, – человека, который сначала служил у Брута, потом перешел к Марку Антонию, а впоследствии стал верным соратником Гая Октавиана, когда тот еще не был обладателем священного титула – Август.