Сотник Лонгин

Кассий напряг слабое зрение и увидел большой отряд конницы. Это были всадники, посланные Брутом; но Кассий этого не знал.

– Я поеду и посмотрю, – предложил Пиндар. – Это могут быть наши.

– Нет, – резко отозвался Кассий. – Поезжай ты, Титиний.

Титиний пустил коня вскачь и устремился навстречу неизвестности. Всадники заметили его, признали в нем друга Кассия и радостно окружили его, бряцая оружием.

Кассий изменился в лице, похолодел, – словно его окатили ушатом ледяной воды, – и смирился со своей судьбой, тихо проговорив дрожащим голосом:

– Вот до чего довела нас постыдная жажда жизни – на наших глазах неприятель захватывает дорогого нам человека!

Он выхватил кинжал, – тот самый, которым наносил удары по уже мертвому телу тирана, – и протянул его Пиндару со словами:

– Я держал тебя при себе ради этого дня.

Пиндар в ужасе отшатнулся от своего господина:

– Хозяин, я служил вам исправно долгие годы и готов умереть за вас, но этого я не сделаю.

– Освободи меня от позора! – прокричал Кассий хриплым, сорванным голосом. Тогда Пиндар, роняя слезы, выхватил из ножен меч и отсек голову своему господину. С тех пор слугу Кассия никто не видел. Говорят, он вернулся в Италию и на могиле любимой жены заколол себя…

***

Лидия, услышав плач ребенка, вошла в комнату госпожи и потихоньку, чтобы не разбудить ее, приблизилась к колыбельке, взяла младенца на руки и вздрогнула, как громом пораженная, при звуках властного голоса:

– Дай мне его.

Служанка повернулась, взглянула на госпожу и передала ей ребенка. Корнелия обнажила свою грудь, полную молока, и младенец жадно прильнул к ней губами.

– Найди кормилицу, – почти шепотом проговорила Корнелия, не глядя на рабыню. – Ни сегодня, так завтра молоко кончится, и что будем делать?

– Да где ж я ее найду? – всплеснула руками Лидия. – Мы, чай, не в Риме. Я тут никого не знаю.

– Не найдешь, велю выпороть, – тихо, но с угрозой проговорила мать, передавая дитя служанке.

В Тарсе Киликийском нашли пристанище старик Луций Кассий и его невестка. За тысячу аттических драхм в год они снимали в этом городе квартиру в доме наподобие римской инсулы. Когда до Киликии долетела весть о поражении республиканцев под Филиппами, старик Кассий долго не решался сообщить об этом Корнелии, которая была на седьмом месяце беременности. Но однажды все-таки проговорился. Они возлежали за обеденным столом, и он сказал осторожно:

– Дочка, я тебя ненадолго оставлю. Мне надо съездить по делам.

– Как? И вы меня хотите бросить? – заволновалась Корнелия и тотчас дала волю слезам.

– Дочка, да не волнуйся ты. Я вернусь скоро, – пытался успокоить ее старик Кассий.

– И Луций так говорил, – всхлипывала Корнелия. – Но ушел на войну, оставив меня одну. Теперь и вы…

– Но я же уезжаю не на войну. Она закончилась… – начал, было, старик Кассий, но его голос осекся. Он понял, что сболтнул лишнее.

Корнелия изменилась в лице и испуганно проговорила:

– Закончилась? А Луций? Где он? Вы что-то знаете? Говорите!

Старику Кассию пришлось все рассказать, при этом он постарался утешить ее словами:

– На войне бывает всякое, – поверь, мне доводилось участвовать во многих сражениях и далеко не всегда удачных. Я слышал, Валерий Мессала остался жив. А он был легатом у Брута. Я поеду в Грецию и всё разузнаю. Нельзя терять надежду…

Корнелия поднялась из-за стола и, молча, пошла в свою комнату, – в дверях она вдруг обернулась и проговорила с лихорадочным блеском в глазах:

– Он вернется. Непременно вернется!

Старика Кассия не было уже третий месяц, и его долгое отсутствие тревожило Корнелию. Она понимала, что тех денег, которые остались, надолго не хватит, а с рождением ребенка траты непомерно выросли. Приходилось во всем себя ограничивать, и такая жизнь римлянке, привыкшей к роскоши, была не по нраву. Она еще лежала в постели, отягощая себя размышлениями о своем туманном будущем, когда вбежала сияющая служанка и объявила:

– Госпожа, хозяин вернулся!

– Луций, – встрепенулась Корнелия и бросилась навстречу любимому мужу. Но на пороге комнаты появился старик Кассий. Он склонился над колыбелью и долго рассматривал спящего младенца, как будто не замечая присутствия невестки.

– Отец, – тихо, бледными губами произнесла она. – Вы нашли его?

Старик Кассий, наконец, удостоил своим вниманием взволнованную женщину, мельком взглянув на нее, потом махнул рукой, дескать: «После, потом поговорим», – и поспешно вышел из комнаты. Впрочем, за обеденным столом он все же рассказал о своем путешествии:

– Я добрался до Смирны и собирался садиться на корабль, идущий в Грецию, когда один торговец из Эфеса рассказал мне о Марке Антонии и его милости жителям города. Я поспешил в Эфес… – рассказчик вздохнул, собрался с мыслями и продолжал. – Я поспешил в Эфес и…

Старик Кассий нашел Антония в храме на акрополе совершающим жертвоприношения Зевсу Олимпийскому. Там он пал к ногам его и со слезами на глазах молил:

– Император, будь милостив ко мне и моей семье.

Марк Антоний исподлобья глядел на униженного старика, но Мессала, стоявший рядом с ним, что-то шепнул ему на ухо, и он внезапно повеселел:

– Луций Кассий, поднимись. Не подобает достойному сыну Отечества стоять на коленях! Ты всегда преданно служил сенату и римскому народу. И ни чем себя не запятнал. А за деяния брата своего ты не в ответе. Будь гостем у меня…

Старик Кассий был приглашен на обед и за пиршественным столом возлежал рядом с Мессалой, – от него он узнал о кончине Гая Кассия.

– А что с моим сыном? – спросил бледный, прослезившийся старик Кассий.

– В последний раз Луция я видел накануне первого сражения, – рассказывал Мессала. – Он командовал легионом, который отстоял далеко от меня, на другом крыле. Я слишком рано потерял его из поля зрения и с тех пор не видел. О судьбе его мне, увы, ничего не известно.

– Может, он в плен попал? – с надеждой в голосе спросил старик Кассий.

Мессала тряхнул кудрявой головой:

– Тем хуже было б для него. Наш император, – хвала ему! – великодушен к побежденным, в отличие от Октавиана, который всякий раз, не внимая мольбам о пощаде, говорил пленным: «Ты должен умереть». За здоровье императора! – воскликнул он, поднимая кубок, полный вина. И все собрание дружно подхватило этот тост. Выпив, Мессала продолжил вспоминать прошлое:

– По распоряжению Марка Лепида ваш дом в Риме, вилла в Тускуле, – все ваше имущество было продано с аукциона.

Старик Кассий побледнел:

– Как продано? Но… моего имени не было в списке проскрипций.

– Лепида это не остановило, – усмехнулся Мессала. – Жадность обуяла этого человека. Он воспользовался тем, что вы бежали из Рима…

Старик Кассий закончил свой печальный рассказ и умолк надолго. Корнелия сказала:

– А Луций? Его ведь никто не видел мертвым.

– Дочка, – покачал головой старик Кассий, – забудь о прошлом. Жизнь продолжается. Теперь у тебя есть сын, а у меня внук. Гай – это наше будущее. Тебе надо подумать о себе…

– Нет. Он вернется. Непременно вернется. Он скоро даст о себе знать, – стояла на своем Корнелия, и надежда светилась в ее глазах.

Она ждала. Но время шло, а Луций не объявлялся. Вскоре в Киликию прибыл Марк Антоний, который по договору с Октавианом получил всю восточную часть империи.

***

Ветер надувал паруса. Гребцы дружно налегали на весла…

Жители окрестных селений давно привыкли к кораблям, которые мимо них следовали в Тарс. Но теперь они выбегали из своих домов, собирались шумными толпами и высыпали на берег реки. Вверх по Кидну плыла ладья под алыми парусами, сверкая в лучах восходящего солнца вызолоченной кормою и посеребренными веслами. Сладостные звуки разливались по округе, лаская слух, – это пела флейта, поддерживаемая свистом свирелей и бряцанием кифар. Дивные благовония растекались по берегам, восходя из бесчисленных курильниц, окутывающих ореолом таинственности ту, которая покоилась на ложе под расшитою золотом сенью в уборе богини. Мальчики с опахалами и красивые рабыни, переодетые нереидами, прислуживали ей. Толпы, завороженные необычайным зрелищем, провожали ладью по обеим сторонам реки. И повсюду разнеслась молва, что Афродита шествует к Дионису на благо Азии.

Говорят, Антоний влюбился в Клеопатру с первого взгляда. Об этой женщине исстари слагают легенды, но, увы, всё, что исходит от человека, как правило, далеко от истины…

Дочь наложницы о царстве и не мечтала. В детстве она любила прогулки по саду, великолепному дворцовому саду с тенистыми аллеями и зелеными лужайками, где был пруд с золотыми рыбками. Она подолгу наблюдала за ними, забывая обо всем на свете, но, увидев свое отражение в зеркале кристально чистой воды, девочка вздыхала и огорчалась. Природа, к несчастью, не наделила ее красотою, которой славились дочери востока. Чересчур большие глаза, выступающий подбородок и нос с горбинкой, – слишком много в ее облике было мужского, унаследованного от венценосного отца Птолемея. Девочка, сознавая свое уродство, бежала от навязчивых мыслей в Александрийскую библиотеку, часами просиживая в экседре за чтением сочинений древних мыслителей. Тысячи свитков папируса… Ее никто не учил. Она всё постигала сама, освоила ряд языков и в совершенстве познала греческую философию: ее мыслями владели идеи Платона о воспитании благочестивого правителя, бесстрашие перед лицом смерти Сократа, учение о переселении душ пифагорейцев. Девочка, не блиставшая красотой, подавала большие надежды в науке. Но однажды всё изменилось…

В тот день в покоях царских было необычайно душно, и девочка под присмотром няньки вышла в сад. В легких сандалиях она побежала по траве, чтобы схорониться от жары под сенью ветвистого теревинфа, – там, где было ее любимое место. Служанка замешкалась и вдруг услышала пронзительный крик. Она подбежала к упавшей девочке и успела заметить чешуйчатое тело змеи, уползающей за дерево. Девочка сидела на траве и глазами, полными ужаса, рассматривала свою ногу, где виднелись два крохотных пятнышка – то был след змеиного укуса. Служанка, завопив на всю округу, бросилась во дворец с криками: «На помощь!» Девочка осталась совсем одна. Она чувствовала, как холодеют ее ноги, как нечто пугающее растекается по ее телу, хватает за горло, мешает дышать… «Радуйтесь! Пречистая родила. Свет победил!» – молнией перед глазами девочки проносились воспоминания о ее короткой жизни, в которой самой яркой страницей осталось торжество со дня рождения бога солнца. Она распласталась на траве, – дышать становилось все тяжелее, хрип вылетел из груди ее, когда внезапно послышались тяжелые шаги… Некто, лицо которого заслонял образ змеи, наклонился над страдающей, задыхающейся девочкой. Прозвучал притворно-ласковый голос: «Клеопатра, хочешь жить?» Выпучив глаза, девочка смотрела на незнакомца, не будучи в силах произнести ни слова. «Если да, то кивни», – сказал незнакомец. «Да, да, да. Я хочу жить. Я так люблю жизнь!» – говорили глаза девочки. Она наклонила голову и вскоре почувствовала холодное, как чешуйки змеи, прикосновение, а затем наступило забытье. Во сне девочка увидела того же незнакомца со змеиной головой. Она, приняв его за божество, пала перед ним на колени и услышала его веселый громкий смех. Змея высунула свой раздвоенный язык и проговорила: «Я спас твою жизнь, и отныне она принадлежит мне. Я всегда буду рядом с тобой, я буду подсказывать тебе, давать советы. И если будешь меня слушаться, обретешь власть над мужчинами, которая не снилась даже Нефертити и Елене Спартанской. Но ты, если хочешь, можешь отказаться и вернуть все, как было. Смерть избавит тебя от страдания». «Я хочу жить, я хочу быть красивой, я хочу, чтобы меня любили», – сказала Клеопатра. И мир погрузился во тьму. Она очнулась в шелковой постели под расшитым золотом балдахином и властно крикнула слугам:

– Приготовьте мне ванну из лепестков роз… Нет, я хочу искупаться в молоке. Молоко полезно коже…

Вскоре в спальню дочери вошел ее отец – Птолемей. Его бритая голова, покрытая платком с золотыми и синими полосками, вызвала улыбку на лице Клеопатры.

– Я рад, что тебе уже лучше, – сказал он, позевывая. – Ты всех нас перепугала.

– Отец мой, простите меня, что доставила вам беспокойство, – пропела Клеопатра таким необычайно сладким голосом, что Птолемей вытаращил на нее глаза:

– С тобой точно все в порядке?

– Все превосходно, – просияла Клеопатра. – Отец мой, если я обрела в ваших глазах хоть немного расположения, позвольте кое о чем просить вас, – она не дождалась ответа от оторопевшего старика и продолжала. – Я бы желала нарядов из чистого виссона, пошитого золотом, и благовоний дорогих, – Галаадского бальзама, мира индийского драгоценного.

– Ты какая-то странная сегодня, – буркнул отец, не ожидая ничего подобного от дочери-скромницы. – Хорошо, будь, по-твоему. Казначею будет дано указание. Когда здоровье твое поправится, сможешь выбрать себе, что пожелаешь.

– А я уже здорова, – заявила Клеопатра, выскакивая из постели и повисая на шее у отца. – Спасибо, папочка.

– Госпожа, ваша ванна готова, – вошла служанка, оробев при виде повелителя. Клеопатра тотчас выбежала из спальни. Птолемей глянул вослед дочери и подивился перемене, которая произошла с нею.

Клеопатра нежилась в теплой воде, – перед этим строго отчитав слуг, что ее повеление о ванне с молоком не было исполнено, но, в конце концов, довольствуясь тем, что есть, – она нежилась в теплой воде, в которую перепуганные рабыни бросали лепестки роз, и наслаждалась звучанием голоса, с тех пор ставшего постоянным спутником ее жизни.

***

Марк Антоний, очарованный царицей Египта, вместе с нею отправился в Александрию, где провел всю зиму как частное лицо, позабыв о своей жене Фульвии, которая даже развязала войну против Октавиана, чтобы вырвать мужа из объятий опасной соперницы. И, в конце концов, ей это удалось сделать – Марк Антоний, узнав о поражении наученного Фульвией своего брата Луция, поспешил в Рим, где встретил весть о кончине Фульвии. Судьба-злодейка посмеялась над этой женщиной и в одночасье отняла у нее все, предав изнеженную плоть ее во власть огня… Мертвое, лишенное духа, тело пожирало пламя погребального костра. А по другую сторону моря, в Александрии Египетской, царица имела во чреве двойню и со дня на день должна была родить. Схватки начались рано на рассвете. Толпа повитух обступила царицу, которая в эти часы ничем не отличалась от любой другой обычной бабы, мучимой родами. Половина дворца оглашалась ее жалостными криками. Порою из груди страдающей женщины вместе со стоном вырывалось нечто и вовсе не вразумительное:

– Где ты? Почто ты меня покинул? Утешь меня!

Целый день мучилась родами царица, и, наконец, на свет появилась двойня божественных близнецов: мальчик – Гелиос и девочка – Селена, что значит «Луна».

Над городом разносился глас: «Радуйтесь! Пречистая родила. Свет победил!» Длинная, растянувшаяся на целую милю, процессия прошла от ворот храма Исиды по мосту, соединявшему остров Фарос с материком, и хлынула на улицы Александрии. Тысячи людей выходили поприветствовать богиню, родившую сына – впереди на золоченых носилках несли изваяние, изображавшее женщину с младенцем на руках. Статуя из белого мрамора была столь искусно выточена, что богиня казалась живой, кормящей свое дитя обнаженной грудью…

Густые длинные волосы, незаметно на пряди разобранные, свободно и мягко рассыпались по божественной шее; самую макушку окружал венок из всевозможных пестрых цветов, а как раз посредине, надо лбом, круглая пластинка излучала яркий свет, словно зеркало. Слева и справа круг завершали тянущиеся вверх змеи. Плащ, отливавший темным блеском, прикрывал наполовину наготу богини-матери. Как римские тоги, он свешивался густыми складками, a края были красиво обшиты бахромою. Вдоль каймы и по всей поверхности плаща мерцали звезды, а среди них полная луна излучала пламенное сияние. Там же, где волнами ниспадало дивное это покрывало, со всех сторон была нашита сплошная гирлянда из всех цветов и плодов, какие только существуют. Благовонные стопы были обуты в сандалии, сделанные из победных пальмовых листьев.

Жрецы Исиды возглашали благую весть:

– Радуйтесь! Пречистая родила. Свет победил!

Тем временем, в Сирию вторглись парфяне5. И не было силы, способной остановить нашествие конного полчища: римляне еще не оправились после сокрушительного разгрома армии Красса при Каррах. Этнарх Иудеи Гиркан сдался на милость победителей. Ирод бежал из Ерушалаима: сначала на свою Родину – в Идумею, потом, преследуемый парфянской конницей, обратился к арабам, с которыми состоял в близком родстве по матери, да царь Петры отказал ему в гостеприимстве, после чего Ирод пересек египетскую границу в намерении отплыть из Александрии в Рим. Зная о расположении Антония к Ироду, Клеопатра радушно приняла изгнанника в своем дворце и предложила ему командную должность в египетской армии. Ирод, однако, вежливо отказался:

– Благодарю, царица, за столь высокое доверие. С радостью принял бы твое предложение, но сознание долга велит мне продолжать путь, чтобы донести до Рима всю опасность нависшей угрозы.

Царица, восседая на троне из слоновой кости, сияла покровительственной улыбкой, а внутренний голос подсказывал ей: не бойся отпускать Ирода, ему предстоит опасное плавание, и кто знает, доберется ли он до Рима?

– Жаль, – пропела Клеопатра, состроив огорченный вид, – что столь доблестный муж не служит на благо Египта. Но ты прав – тебе нужно завершить свою миссию. Рим – наш общий друг и союзник. Я помогу тебе. Дам корабль быстроходный и запас продовольствия. Будь осторожен, тетрарх Галилейский.

Невзирая на позднюю осень, Ирод отправился в опасное путешествие по бурному морю. Впрочем, достигнув Родоса, он переждал на острове непогоду, а вскоре благополучно добрался до Рима, где, первым делом, навестил своего патрона – Марка Антония. Тот вышел в атриум из триклиния навеселе, изрядно выпивши, и даже заключил клиента в объятья:

– Ирод, дружище, не ожидал тебя видеть в Риме! Какими судьбами? Что ты такой мрачный? А я знаю лекарство от твоей хандры – хорошее вино, слегка разбавленное водой.

– Император, – вздохнул Ирод, – и рад бы веселиться. Да гонец я, который принес тебе худые вести. По обычаю меня надлежит предать лютой смерти.

– Где это видано, чтобы верных слуг казнили? – возмутился Антоний, быстро трезвея, и потребовал. – Говори, что случилось.

«Парфяне вероломно захватили Гиркана, убили брата моего Фасаила и посадили на трон Ерушалаима Антигона из царской династии Хасмонеев. Силы были неравны. Мне удалось вывести из города десять тысяч воинов. В семи милях к югу от Ерушалаима мы устроили засаду, в которую угодил отряд, посланный Антигоном. Я готов и дальше продолжать борьбу, но противник очень опасен. И только мощь римских легионов способна противостоять ему! Да сопутствует счастье и удача сенату и народу римскому!» – такими словами Ирод завершил свою речь в курии, помещении храма, где проходило заседание сената. По прибытии в Рим он преобразился,– сбрил бороду, сменил одежду, говорил только по-гречески. Теперь он стоял перед рядами каменных скамей, вырубленных в широкой полукруглой нише, в зале, который сверкал белизной сотен сенаторских тог с пурпурною каймой. Марк Агриппа, поймав беглый взгляд своего друга Октавиана, который сидел вместе с консулами и триумвирами на противоположном возвышении, поднялся с места.

– Ирод, – заговорил он по-гречески. – Отцам-сенаторам хорошо известно, что совсем недавно ты был преданным слугою убийцы Кесаря – Гая Кассия. После его смерти ты поспешно перебежал в противоположный стан и присягнул Марку Антонию. Можем ли мы теперь верить твоим словам? А если ты все выдумал…

Ирод изменился в лице, ощутив желание ответить грубостью, но, сделав усилие над собой, сдержался и проговорил с лицемерной любезностью в голосе:

– Зачем мне это нужно? Я – друг и союзник Рима. Кассию, – да, я служил, собирал для него деньги. Я был верен ему, как теперь верен Марку Антонию, поставленному вами, отцы-сенаторы, для управления восточными провинциями. Я верен сенату и римскому народу.

– Ты уходишь от прямого ответа на поставленный вопрос, – продолжал наседать на него Агриппа. – Докажи, что не состоишь в сговоре с парфянами. Развей наши подозрения на твой счет…

Зал заседаний зашумел недружественными возгласами, но едва с места поднялся Валерий Мессала, воцарилась тишина.

– Отцы-сенаторы, – заговорил он. – Я готов поручиться за этого человека. Его отец Антипатр, прокуратор Иудеи, был предан Риму до конца своих дней. Сам Ирод, будучи тетрархом Галилеи, наводил порядок на подвластной ему территории, обезопасил границы с Сирией, разгромил мятежников, нападавших на наши гарнизоны. Его словам можно верить – он, на самом деле, друг и союзник Рима, которому мы теперь обязаны протянуть руку помощи. А вместо этого, что мы делаем? – отталкиваем его. Нет. Великий Рим со своими друзьями так не поступает, отцы-сенаторы.

Оратор окончил свою речь. Курия притихла. Марк Антоний и Кесарь Октавиан о чем-то оживленно перешептывались.

– Гней Помпей, заняв Ерушалаим, ниспроверг Иудею. Полагаю, теперь, по прошествии двадцати лет, не осталось сомнений, что это решение было ошибочным. Настало время возродить Иудейское царство, а единственный человек, который достоин престола Ерушалаима, – ныне стоит перед вами, отцы-сенаторы. Это Ирод, сын Антипатра, – объявил Антоний, озвучив общее мнение триумвиров по этому вопросу. И тотчас, словно по мановению волшебной палочки, настроение сенаторов изменилось, – они, один за другим, стали высказываться в поддержку Ирода. Вопрос поставили на голосование. Вощеные дощечки взметнулись вверх, повторяя одну и ту же надпись: «Да».

– Решение принято единогласно, – объявил консул. – Ирод объявляется царем Иудейским.

Ирод не принадлежал к еврейской династии царей-первосвященников, более того, был по отцу идумеянином, а по матери арабом. Полукровка. Это назначение стало для него полной неожиданностью. Он стоял как громом пораженный, не веря своему счастью…

Когда окончилось заседание сената, Антоний и Октавиан вышли из курии в сопровождении Ирода, консулов и всех остальных должностных лиц, которые двинулись в храм Юпитера Капитолийского для жертвоприношения. Ирод с легкостью, без опасения оскверниться, вошел в языческое святилище, после совершения обряда обедал у Антония, а спустя три года при поддержке римских легионов вступил в Ерушалаим, связав себя узами брака с внучкой царя Гиркана красавицей Мариамной.

Александрия. Вскоре после битвы при Акции.

В городе творилось нечто невообразимое. Взорвался привычный уклад жизни. Повсюду, – то тут, то там, – раздавались пьяные голоса. Раздачи денег собирали огромные толпы на площадях. Звон монеты сводил с ума. В ход шли кулаки. В драке и давке гибли люди. А во дворце царило беспорядочное, беспробудное веселье. Начиналось великое искривление…

Могучие колонны, выстроенные рядами, и мощные стены, сложенные из огромных каменных глыб, были свидетелями празднеств, которых еще не знал античный мир. Столы, протянувшиеся на целую милю вдоль пиршественных залов, ломились от обилия изысканных кушаний. Вино лилось кровавыми потоками, в которых тонули все заботы, беды и сам здравый смысл.

Гости в пьяном бреду наряжались сатирами, – с козлиными копытцами и рожками, – и под звуки струн скакали по залам. А женщины, обнаженные подобно нимфам, отдавались им, – случайным мужчинам, – на обеденных ложах, между колоннами, у фонтанов, бьющих водой из акведука. Пир перетекал в разнузданные оргии, которые выплескивались как помои во внутренние дворы и сады, где шумели ветра, а деревья шептали, шелестя листвою и словно в укоризну покачивая головами.

Посередине этого сумасшествия на золотом ложе возлежали Антоний и Клеопатра, по египетской традиции с темными подведенными глазами, наряженные в белые полупрозрачные одеяния из крученого виссона, сияющие самоцветами и ожерельями.

– Мы все скоро умрем. Так, не лучше ли устроить пир и, приняв яд, переселиться в другой мир, под звуки струн, окруженным хмельными красавицами и лихими друзьями? Вступайте в «Союз смертников» и будьте счастливы, друзья, – призывали они своих гостей. – Пейте, ешьте, веселитесь, как умеете.

Вырастали длинные очереди из желающих вступить в «Союз смертников», и каждый торжественно клялся «жить сегодняшним днем, не думая о дне завтрашнем, быть преданным служителем бога Диониса и богини Афродиты, предаваться веселью и, когда настанет час, исполнить свой долг и свести счеты с жизнью».

Но однажды все исчезло, – и власть над полуцарством, и золото, и шумные пиры, и хмельные красавицы, и лихие друзья, – Антоний остался совсем один и в отчаянии проткнул себя мечом. Он еще долго мучился, призывая смерть, которая лишь смеялась над ним издалека. Он слышал этот зловещий, насмешливый голос, который усиливал боль от раны, делая ее невыносимой.