- -
- 100%
- +
Конечно, одна-одинешенька, все на свете потеряла.
Не все! Ведь стоит ей только узнать про Лилю…
Стоп, Егорыч. Притормози!
И жалко Тасю до того, что сил нет, и… стоит только представить, что случится, если она нагрянет в Ветровск! Все кувырком пойдет у Говоровых. А Лилечка как же?.. Выдернет ее Таська из семьи и увезет… куда? В жалкую комнатушку при вокзальной чайной?
Таська изменилась. У нее не только язык малость заплетается – видать, контузия до сих пор сказывается, – у нее и лицо какое-то… полумертвое. Будто на все она рукой махнула. Будто ничего ей в жизни не надо.
А может, и впрямь не надо? А хлопоты о подросшей дочке – тем более?
Егорыч прикусил язык.
Тася тупо смотрела в стол. Вдруг какая-то женщина, сидевшая на соседнем стуле, тронула ее за руку:
– Слушай, присмотри за ребенком. А?
На руках она держала младенца, запеленатого в темное одеяльце.
– Я только за дом выскочу, а то невмоготу уже! – пожаловалась женщина.
Тася отпрянула:
– Я не умею!
Женщина посмотрела изумленно: мол, чего уж тут такого хитрого – ребенка на руки взять?
– Да он спокойный!
И, вскочив, уложила младенца на руки Таси.
– Сколько ему? – спросила Тася.
– Два месяца, – быстро ответила женщина и со всех ног припустила к выходу.
Тася беспомощно заморгала, но дитя к себе все-таки прижала и даже робко покачала, когда оно вдруг закряхтело.
Прошептала:
– Тшш! Тшш! – и откинула белый краешек простынки с крошечного личика.
Егорыч вытянул шею, посмотрел.
Ну, младенчик как младенчик, ротик, носик, глазки. Они ведь все на одно лицо, на мордашку на одну!
Тася вдруг чуть слышно замурлыкала какую-то колыбельную без слов. Трогала мизинцем курносый носишко, щечки…
Егорыч взглянул на ее лицо.
У нее только губы дрогнули – а у него сердце сжалось. Уже совсем другое лицо стало вдруг у Таси! Живое! Но столько боли на нем…
– Моей Лилечке было чуть меньше, – хрипло выговорила Тася. – Погибла она. Поезд разбомбило.
Она все эти годы считает дочку погибшей, прикинул Егорыч. А горе по-прежнему сжимает ей горло!
– Погибла? – пробормотал он. – А… погибла ты, нам сказали!
Тася пожала плечами: жива, мол, да проку-то что в такой жизни?
Она молчала, но Егорыч все ясно понял, будто сказано было.
Заволновался, заерзал, стиснул руки:
– А что ж ты, если ты его по-прежнему так любишь, что ж ты не искала-то его?
Тася глядела с таким удивлением, будто Егорыч ляпнул глупость несусветную:
– Что ты, я же знала, что у него семья!
Покачала ребенка, улыбнулась:
– Я и на фронте ни на что не надеялась. Просто любила – и все. Да и дочку нашу я не уберегла.
Господи ты боже, да в какой же угол жизни себя эта скромница задвинула? Совсем крест на себе поставила. Готова заживо паутиной покрыться, только бы своему милому жизнь не испортить.
От нее только облако волос осталось, от прежней…
И тут Егорыч не выдержал:
– Дочку, говоришь, не уберегла? А ты знаешь, Тася? Ты ведь ничего…
Он осекся: подошла та женщина, которая ребенка оставляла:
– Спасибо вам огромное! Спасибо!
Взяла дитя свое и ушла. А Тася смотрела вслед, и лицо ее, только что живое, снова мертвело, снова паутиной покрывалось на глазах у Егорыча.
Он понял: вот эти несколько минуточек, пока держала младенчика, Тася снова чувствовала себя матерью, которая нянчит ребенка от любимого, незабываемого человека. А теперь ее опять осиротили.
Да разве ж можно смолчать?!
– Может, я и не должен, не должен тебе этого говорить, – выпалил он, – но только живая… живая ведь твоя дочка! Живая! – перевел дыхание и продолжал дрожащим голосом: – Мы с товарищем политруком еще в сорок шестом отыскали! Она теперь в его семье живет. Говорова… Лилия Михайловна! Вот так вот!
Тася ни слова не сказала, только глаза стали огромными на бледном лице. Зажала рот рукой…
Егорыч тяжело вздохнул. Ну, сказал. А что теперь-то будет?! Ох, Михаил Иванович, подвел тебя твой верный шофер!
А может, и нет?..
Ну, поживем – увидим!
* * *Косте Говорову и вспоминать было неохота, что раньше он жил в городе, в каких-то тесных комнатушках коммуналки. Если приходилось за чем-нибудь ездить с родителями на старую квартиру, он чувствовал там себя как в клетке и не мог дождаться, когда Егорыч отвезет их обратно в Дом. Про себя Костя так и называл его мысленно – Дом, с большой буквы. Во-первых, настоящий дворец, во-вторых, еще и сад при нем такой огромный – дремучий лес, а не сад! Сколько там укромных уголков, чтобы сооружать шалаши, устраивать засады и пугать Лильку, разводить костры и печь картошку, а не сидеть чинно-блинно за столом с салфеткой, подвязанной под подбородком!
Косте Говорову было тринадцать лет, и он жаждал полной свободы от мамок-нянек. К счастью, сад позволял оставаться одному сколько угодно и делать что угодно. Например, выяснить, что случится, если в огонь бросить винтовочный патрон.
Костя развел небольшой костерок и полюбовался патронами. Их было пять штук. Четыре пригодятся на будущее, а один – для опыта.
Он бросил патрон в огонь, опустился на корточки и подсел к костру. Дым ел глаза, но Костя подобрался еще поближе и внимательно смотрел, как краснеет, раскаляясь от жара, головка патрона.
И вдруг…
Михаил Иванович, который пил чай в саду, торопливо пролистывая газету, услышал пальбу. Прислушался, пожал плечами: в лесу кто-то стреляет, что ли? И тут увидел сына, который еле брел, прикрывая одной рукой глаза: в грязной рубашке, весь чумазый, окровавленный, обожженный… Глаз заплыл!
– Котя… сынок… – пробормотал Михаил Иванович, задыхаясь. – Что случилось?!
– Я хотел салют приготовить, – всхлипнул Костя.
– Салют? – Говоров в панике ощупывал, осматривал сына. – Какой салют?!
Разжал его стиснутый кулак, увидел, что там, и спросил ошеломленно:
– Ты что, патроны в костер бросал?!
Мальчишка неловко пожал плечами.
– Тебя же убить могло! Ты что, не понимаешь, что ли? – И Говоров заорал что было сил: – Маргарита! Варвара!
Пришла с террасы, где, по обыкновению, читала, Маргарита:
– Что случилось?
Бросив взгляд на сына, она схватилась за сердце:
– Костя! Что это? – Кинулась к нему: – Кровь?!
– Кровь, кровь! – зло передразнил Говоров.
Варвара примчалась из кухни, принесла мокрую салфетку, Маргарита взялась отирать лицо сына. Костя взвыл.
Говоров смотрел на эту картину с жалостью и в то же время с отвращением:
– Он патроны в костер бросал! А вы куда смотрели?!
– Ой, недоглядели! – запричитала Варвара, втихомолку подумав, что беда, конечно, приключилась немалая, однако хозяин вечно упрекает, что хозяйка с домработницей больно уж ретиво «хороводы» вокруг Кости водят. А стоило на минуточку отвернуться – вишь, как надсаживается!
– Недоглядели?! – «надсаживался» Говоров. – Да он погибнуть мог!
Его аж трясло от злости. Бабы своими «хороводами» сделали из мальчишки полного идиота!
– Ты где взял патроны, а?!
– Л-лилька дала! – заикаясь, выкрикнул Костя.
Варвара всплеснула руками: откуда у девочки могут быть патроны, что ж так врать-то?! Ах ты, Котинька-Коток… Ну а Маргарите Васильевне, конечно, только дай! Ух, как заверещала!
– Вот видишь! Это все твоя Люлька, а ты на мальчика насел. Ты посмотри, там же кровь!
Говоров только головой покачал. Вроде умная женщина его жена, но при этом – дура дурой!
– Константин, я жду, – прорычал Говоров. – Ты где взял патроны?!
Костя покосился из-под материнских рук, так и порхающих над ним с салфеткой, и понял: снова врать опасно.
– В школе. Лёха у папахена стыбзил.
– У папахена? – снова заорал Говоров. – Что за блатняк такой?!
– Не кричи! – Маргарита смотрела на мужа как на врага. – Котя, Котя…
– Значит, так! – Говоров стиснул кулаки. – Со двора ни ногой. Возьмешь Пушкина – к завтрашнему дню выучишь наизусть. Про попа и про Балду!
Костя в ужасе смотрел одним глазом поверх головы припавшей к нему матери.
Говоров окончательно рассвирепел. Ну, сынуля! Вымахал выше мамки да тятьки, а ума нет! Вот правда что – толоконный лоб. К тому же врун!
– Еще раз наговоришь на сестру – выпорю! – вынес приговор Говоров. – Еще раз наврешь – выпорю! Увижу патроны – выпорю! Варвара! Отведи его в комнату, приведи в человеческий вид!
Толстуха приобняла Костю, бормоча:
– Господи, ну как же ты нас напугал! Ну как же тебя угораздило-то?
Маргарита плакала, но потихоньку: громко рыдать, видя мужа таким разгневанным, опасалась.
Варвара и Костя тем временем поднялись на крыльцо и столкнулись с Лилей, которая, размахивая скакалкой, бежала в сад. Увидев раненого брата, так и схватилась за него:
– Котя! Что случилось? Ну Котя!
– Доигрался твой Котя, – проворчала Варвара, в очередной раз подумав, что в этой семье все не по уму: девочка и мамашу, и брата ну просто обожает, а они на нее – фыр да фыр! Котька, вишь, и ответа ее не удостоил, а минуту назад перед отцом оболгал. Еще слава богу, что товарищ Говоров – человек понимающий, сына насквозь видит: вмиг смекнул, что врет. А вот коли бы при одной Маргарите Котька это сказал, Лиле досталось бы, ой досталось!
– Ох, – простонал Михаил Иванович, хватаясь за сердце. – Помру я с вами!
Маргарита испуганно обняла его. Лиля в ужасе смотрела на родителей. А Костя мстительно оглянулся на девочку: «Все из-за тебя! Почему отец вечно за нее заступается?! И еще «Балду» учить, ужас!»
Сколько Костя себя помнил, так у них в доме и было. Отец его, конечно, очень любит, но к Лильке у него особенное отношение. Еще спасибо, что у мамы все наоборот. Для мамы он – первый в мире! А Лилька – так себе. Наверняка мама тоже обиделась, что отец сразу бросился Лильку защищать. Значит, она только одобрит то, что намерен сделать Костя!
План мести сложился мгновенно, и предвкушение ее было таким сладостным, что даже израненное лицо меньше стало болеть. Костя немножко побаивался, что перепуганная мама уляжется спать в его комнате на диванчике – так всегда бывало, стоило ему заболеть, ну, простудиться там или расстройство желудка подцепить. Однако повезло: поворковав над «Котиком» и «сынулей» и холодно бросив в сторону комнаты дочери: «Лиля, спать немедленно!» – Маргарита ушла в свою спальню.
Костя приотворил дверь и проверил: свет у родителей вскоре погас, и в Лилькиной комнате погас тоже. Тогда он осторожно подошел к окну и увидел, что желтого прямоугольника на траве уже нет: значит, Варвара выключила свет в своей комнате на первом этаже.
Костя обулся и отправился мстить!
Когда неслышно крался мимо спальни сестры, вдруг послышался какой-то звук из-за Лилькиной двери. Плачет, что ли, потихоньку?..
Ничего, скоро громко заплачет!
Ключ в замке скрежетнул, дверь пискнула, крыльцо заскрипело… Почему, интересно, этих звуков не слышно днем?!
Луна бледнела в черном небе, совы кричали в лесу… Страшно!
Это из-за Лильки Костя трясется в трусах и майке по ночной прохладе, а заодно и от страха! Все из-за нее!
Он прыгнул в центр клумбы с лилиями и принялся скакать по ней, приговаривая:
– Жил-был поп, толоконный лоб. Пошел поп по базару поискать кой-какого товару. Навстречу ему Балда – идет, сам не зная куда. «Что, батька, так рано поднялся? Чего ты взыскался?»
Костя осекся – издали донесся лай собак. Соседские небось. Ух, разошлись! Лаем весь дом поднимут! Отец сейчас как выглянет в окно…
Нет, лучше не рисковать.
Жаль, конечно, что дело не доделано, штук пять лилий еще торчат, но пора смываться.
И Костя помчался в дом, бормоча:
– Поп ему в ответ: «Нужен мне работник: повар, конюх и плотник. А где найти мне такого, служителя не слишком дорогого?»
Ну, заодно и стишок повторил, подумал Костя, завтра без ошибки отцу оттарабаню! А может, забудет спросить?..
* * *Нет, напрасная была надежда: собираясь на службу, за чаем отец, по обыкновению уставившись в газету, первым делом потребовал прочитать ему «Балду».
Костя покорно зачастил:
Жил-был поп,Толоконный лоб.Пошел поп по базаруПосмотреть кой-какого товару.Навстречу ему БалдаИдет, сам не зная куда.«Что, батька, так рано поднялся?Чего ты взыскался?»– «Нужен мне работник…»– Стоп, – мрачно свернул газету отец. – Отставить! «Поп ему в ответ…» Давай сначала. С чувством, с толком, с расстановкой!
Варвара, протиравшая тряпкой балясины перил лестницы, ведущей на второй этаж, сочувственно вздохнула. А Костя чуть не застонал. Ну почему он не унаследовал отцовскую память?! Папа ну прямо какой-то уникум! Ну когда он этого Балду учил? Небось в средней школе еще. И все равно помнит лучше, чем сын, который зубрил стихотворение весь вечер и, можно сказать, всю ночь!
Жил-был поп,Толоконный лоб.Пошел поп по базаруПосмотреть кой-какого товару.Навстречу ему БалдаИдет, сам не зная куда.Наверху лестницы раздались быстрые легкие шаги. Лилька примчалась!
Костя занервничал:
«Что, батька, так рано поднялся?Чего ты взыскался?»– Всем доброе утро! – прокричала Лиля, расцеловала отца и, бросив брату: – Толоконный лоб! – вылетела на крыльцо.
Костя тараторил, навострив уши:
«Нужен мне работник:Повар, конюх и плотник.А где найти мне такогоСлужителя не слишком дорогого?»– Папочка! – донеслось отчаянное.
Отец сорвался со стула.
Если бы раньше Косте кто-то сказал, что в голове могут одновременно мелькнуть две мысли, он бы не поверил. Однако подумалось враз: «Так ей и надо!» И: «Ой, что сейчас будет!»
– Папа, кто-то лилии растоптал!
На Лилькин крик бросились все: и отец, и Варвара, и мама примчалась – легкая, красивая, нарядная, с сияющими золотыми волосами…
Костя осторожно выглянул в окно.
Отец держал Лильку на руках, мама пыталась поднять цветы. Она была очень огорчена, и Костя вдруг вспомнил, что клумба с лилиями ей очень нравилась.
Может, зря он все это устроил?..
– Это, наверное, соседские собаки напакостили, – заявила Варвара.
– Соба-аки? – ехидно протянул отец. – Только собаки в ботиночках были. И на очень знакомых каблучках! Костя! Иди сюда!
Отсиживаться бесполезно, это Костя отлично понимал. Надо сделать такое лицо… как это называется… непроницаемое, вот какое! Мол, я тут ни при чем!
Вышел на крыльцо.
Мама подбежала, схватила за руку, с надеждой заглянула в глаза:
– Костя, это ведь не ты сделал, правда?
– Нет, – буркнул он, и мама радостно заявила:
– Это не он!
– Не он? – нахмурился отец, схватил Костю за плечо, пригнул к разоренной клумбе: – Посмотри, посмотри, кто это сделал, ты?
Он посмотрел исподлобья и отвел глаза.
Мама бросилась вперед, заслонила:
– У тебя всегда во всем Котя виноват!
Ох, до чего же противно ему было выглядывать из-за маминого плеча! Как будто он дезертир, который хочет отсидеться в окопе, когда все товарищи в атаку пошли и закрывают его своими телами!
Отодвинул маму, выступил вперед.
Лилька плакала:
– Они все повяли!
– Значит, так, сын, – мрачно проговорил отец, – я сейчас уезжаю, а вечером… вечером я с тобой очень серьезно поговорю.
И ушел в дом – собираться на службу.
– Хорошие мои! – всхлипывала Лилька над цветами. – Хорошие мои!
Мама бросилась обнимать сына. К Лильке даже не подошла, отметил Костя. Ну есть хоть кто-то, кто его, именно его любит больше всех на свете!
– Думаешь, мамочка, мне не обидно? – бросил Костя обиженно. – Почему он только меня всегда и ругает? Как будто я не сын его, а неизвестно кто! Все для своей Лильки! Ненавижу ее!
И ринулся в дом.
Мама бежала следом, твердя:
– Но это не ты, правда?
Не то его спрашивала, не то себя уверяла…
Варвара только вздохнула, проводив их взглядом. Увидела, что Лиля пытается поднять цветы, и подала ей несколько прутиков, чтобы укрепить их. Конечно, толку не будет, стебли у цветов сломаны, но пусть хоть до вечера постоят.
Лилечка, бедная, так огорчена… А Маргарита-то Васильевна хоть бы обняла дочку, хоть бы приласкала! Нет, вокруг Котеньки, все вокруг него…
– Здрасьте, тетя Варвара! – услышала она веселый юношеский голос и обернулась.
Сережка! Племянник! В руках удочка, сачок, ведерко. С рыбалки идет!
– Как дела, Карамелька? – присел Сережа на корточки рядом с клумбой.
Лиля глянула букой:
– Почему это я карамелька?
– Потому что я люблю конфеты, – пояснил Сережа. – А самая любимая конфета – это карамелька!
Варвара усмехнулась. Ну, Сережка! Еще и пятнадцати нет, а какие песни девчонкам поет! Хорошо, что Лилечка еще маленькая, не понимает. Да и не существует для нее ничего, кроме ее любимых цветов!
Вот – выбрала несколько самых красивых да и убежала. Наверное, в воду решила поставить. И правильно, там они хоть несколько дней еще поживут, сладким ароматом порадуют.
– Вот, – Сергей подал тетке ведерко с карасями. – Угости своих ушицей.
– Ох, спасибо, – обрадовалась Варвара. – Ну, пошли, я тебя покормлю.
А Лиля тем временем взбежала на второй этаж, промчалась по галерейке, постучала в запертую дверь спальни родителей:
– Мама! Мамочка, открой! Я тебе цветочки принесла, чтобы у тебя красивей было!
Никто не отвечал.
Лиля осторожно толкнула дверь, вошла, огляделась.
До чего в спальне красиво! У них во всем доме хорошо, но эта комната – как у сказочной принцессы! Подушки кружевные, покрывало шелковое, у ламп абажуры, разрисованные розами, на комоде – красота неописуемая! Флакончики с духами, статуэточки, просто прелесть! Папин портрет, Котина фотография – он там еще маленький, смешной такой. А Лилиной фотографии нету. Наверное, потому что места на комоде больше не осталось… А вот и ваза!
Лиля поставила в нее цветы. Подумала, что надо бы воды, конечно, налить. Принести в ковшике и налить. И тут взгляд скользнул по хрустальной вазочке с украшениями. Жемчужный браслет… Вот же красота!
У мамы кожа белая, матовая, совсем как этот жемчуг. Станет ли Лиля когда-нибудь такой же красавицей?.. Ну хоть бы немножечко оказаться похожей на маму!
Лиля открыла шкатулку и надела жемчужное ожерелье. Честное слово, теперь чуть-чуть похожа! Надо только губы маминой помадой накрасить – и уже почти не отличить! Теперь духами побрызгаться…
Лиля покрутилась перед зеркалом. Очень хорошо, но… слишком уж она маленькая, ее и в зеркале-то почти не видно.
Ой! Мамины туфли!
Живо сбросила свои баретки, впрыгнула в красные замшевые туфли на высоченных каблуках.
Как красиво! Даже лучше, чем Золушкины хрустальные башмачки!
– Лиля! – послышалось вдруг из-за двери. – Ты опять в моей комнате?
Лиля так и обмерла. Она совсем забыла, что мама почему-то терпеть не может, когда она сюда заходит!
Надо скорей все положить на место!
Потянула с шеи ожерелье… Но нитка порвалась, и жемчужины раскатились по полу.
– Я же запретила… – Маргарита вошла в комнату – и онемела, увидев свой жемчуг рассыпанным по ковру, а рядом Лилю… Лильку эту приблудную с накрашенными ее, Маргаритиной, помадой губами, благоухающую ее драгоценными духами, в ее туфлях… Вот-вот каблуки сломает!
Нет, а ожерелье! Ожерелье-то!
Схватила девочку за руку, рывком оттащила от комода.
Лиля бросилась за вешалку, спряталась за отцовский китель, висящий на плечиках:
– Мамочка, прости! Я больше никогда, никогда не буду сюда заходить! Я больше не буду!
Маргарита вытащила ее из-за вешалки, швырнула на кровать, схватила ремень Говорова. И принялась хлестать Лилю с внезапно прорвавшейся яростью и ненавистью. Она так давно подавляла эти чувства, а ведь они истерзали ее! Ревность, не иссякающая ревность к этой девочке, к той любви, которую не скрывал к ней муж!
– Дрянь! Ненавижу!
– Мамочка! Мамочка!
Крики разносились по всему дому.
Варвара в кухне залилась слезами, а Сергей без раздумий бросился на второй этаж и ворвался в комнату.
Упал на кровать, прикрывая собой Лилю, даже не замечая, что последний удар пришелся ему по спине:
– Маргарита Васильевна, вы что?! Так ведь убить можно!
Встал, взял девочку на руки:
– Лиля, тише, это я, Сергей.
– Ты что здесь делаешь? – гневно выкрикнула Маргарита, но Сергей уже убежал, унося Лилю.
Маргарита недоверчиво посмотрела на широченный офицерский ремень в своей руке и залилась слезами. Упала на колени, уткнулась в покрывало:
– Господи! Что я делаю?!
В это время Говоров, который уже отъехал было от дома, спохватился, что забыл портфель в столовой. Так расстроился из-за Котькиной выходки… Пришлось возвращаться.
Но в столовой портфеля не оказалось. Вот здесь же вроде оставлял… Наверное, домработница куда-то убрала.
– Варвара! – сердито позвал он. – Где мой портфель?!
И замер, увидев Сергея, который, с Лилей на руках, сбегал по лестнице, бормоча:
– Все хорошо, все хорошо, не волнуйся, я тебя никогда в обиду не дам!
Михаил Иванович не верил своим глазам:
– Это что?!
Дочка вся в слезах, на Сергее лица нет…
– Да что случилось?!
Лиля, всхлипывая и задыхаясь от слез, пробормотала:
– Я хотела только цветочки мамочке подарить… – И зачастила, перепугавшись изменившегося лица отца: – Мамочка не виновата, мне не больно!
– Что не больно? – тупо спросил Говоров, но взглянул на исхлестанные руки, плечи дочери и все понял.
– Так…
Ринулся наверх через две ступеньки.
Маргарита рыдала, стоя на коленях у кровати. Говоров заметил, как ее затрясло, когда он вошел… но он заметил и свой широкий ремень, который валялся на полу.
Поднял его:
– Ты этим ее била?
Маргарита встала, попятилась – да так и села на постель, с ужасом глядя на ремень в руках мужа:
– Ты что, женщину позволишь себе ударить?
– Ты не женщина, – с ненавистью бросил Говоров. – Ты чудовище!
Маргарита подавилась от ярости, но тут же взвизгнула: Говоров занес ремень… и дважды в бешенстве хлестнул по постели.
Маргарита залилась слезами.
– Я-то думал, бабье у тебя сердце, – простонал Говоров. – Ну хоть что-то шевельнется в нем. Пожалеешь девчонку! А ты…
Швырнул ремень на пол и с таким выражением, как будто еле удерживался от того, чтобы не задушить Маргариту, приказал:
– Завтра же, при всех, попросишь у дочери, – он подчеркнул это слово, – прощения!
Маргарита почувствовала, что у нее перекашивается лицо.
Ах так… Ну, нет!
Хватит! Достаточно она притворялась добренькой маменькой!
– Я ее ненавижу! – почти провыла, затравленно глядя в глаза мужа. – И унижаться не собираюсь!
Михаил Иванович только головой покачал:
– Ты слышала, что я сказал.
Маргарита так и жгла его глазами.
Он вышел.
Маргарита опустила голову.
Хоть повесься, делать нечего… А может, к утру Говоров отойдет? Может, смягчится? Может, все как-нибудь уладится?
Наутро за завтраком, когда дети наперегонки ели кашу (Лиля, уже успокоившаяся, повеселевшая, ни за что не хотела отставать от Кости!), Михаил Иванович косо поглядывал на жену.
– Кофе подавать? – спросила Варвара, диву даваясь, до чего же нынче хозяйка красивая. Нарядилась к завтраку так, словно в театр сейчас пойдет! Черное шелковое платье, кружевной воротничок, золотой кулон на шее и волосы золотой волной… Ну глаз не отвести! Лицом-то королева, а вот сердцем… Ох, беда!
Между тем Маргарита, почувствовав взгляд мужа, отложила ложку.
Да, зря она надеялась, что все уладится…
– Все! Я первая! – радостно закричала Лиля.
– Да она все по тарелке размазала! – возмутился Костя, давясь своей кашей.
Лиля вскочила, подбежала к отцу:
– Мне можно идти?
– Нет, Лилечка, – ответил тот, звеня ложечкой в стакане. – По-моему, мама хочет тебе что-то сказать.
– А что? – с любопытством оглянулась она.
Маргарита вытерла рот салфеткой. Ну не могла она, не могла!.. Но делать было нечего.
Наконец проговорила холодно:
– Я была не права.
Слова не шли с языка.
– И?.. – проговорил муж.
Да что он ее понукает, как лошадь!
– Ты извини меня, Лиля, – выдавила Маргарита.
А Лиля так и бросилась к ней, обняла, поцеловала в душистую щеку:
– Мамочка! Я тебя люблю! Очень-преочень!
Маргарита мстительно взглянула на мужа: мол, видишь, ничего страшного и не произошло, зря ты меня заставил унижаться! – и погладила Лилю по голове.
– Ну что ж, – сказал Говоров, спокойно окинув взглядом свое семейство, – с этим вопросом мы покончили. На повестке дня вопрос следующий. Я определил Константина в Суворовское училище. Там его воспитают полезным членом общества, а не маменькиным сынком!
Костя растерянно хлопал глазами.
– Нет! – возмутилась Маргарита, машинально поправляя манжеты Лиле. – Мальчик никуда не поедет!
– Поедет, – сурово произнес Говоров. – Это мое слово, и переиначивать его я не буду.