Дамочка с фантазией

Валентина взяла бумаги.

В самом деле, приходилось признать, что с ее слов и впрямь было записано все правильно, а негативные реплики заботливого супруга остались вне протокола. Она прочла, кивнула, взяла предложенную ручку и попыталась было расписаться, однако «шарик» только скреб бумагу, не оставляя на ней никаких следов.

– Паста кончилась?

– Нет, просто внизу стекло, вот ручка писать и не хочет, – пояснил Комзаев, передавая Валентине газету, которой только что обмахивал ее муж. «Губернские ведомости» и прежде лежали на столе, только другой стороной вверх. А теперь газета была положена иначе, фотографиями наружу…

– Газетку под протокол подложи, Валентина, – послышался голос мужа, и она очнулась.

Умостила протокол поверх фотографий, расписалась, где надо было.

– Можем идти? – встала со стула.

– Спокойной ночи, – пробормотал Комзаев, шныряя взглядом от газеты к лицу Валентины и обратно.

Он что-то заметил. Что именно? На странице три статейки, четыре фотографии, две из них на редкость нечеткие, на третьей полуголая деваха, на четвертой сердитое губернаторское лицо – интересно, на кого он так окрысился? Но Комзаеву интересно другое: почему так изменилась в лице подозрительная свидетельница?

Увы, придется тебе, следователь, пока помучиться любопытством. А долго ли, коротко – зависит от степени твоей наблюдательности.

«Тест на наблюдательность. Найдите десять различий между изображениями А и Б». Или еще вот – совершенно по Шекспиру: «Взгляни сюда. Вот два изображения…»

Нет, лучше не смотри сюда, Комзаев!

Выйдя из кабинета, Валентина не глядя протянула руки назад, в рукава, и, не дожидаясь, когда муж толком наденет на нее шубу, зарысила к выходу.

– Погоди, – остановил ее Залесский. – Наша машина вон там стоит, ты куда разогналась? Домой пора ехать!

– Сейчас, – рассеянно ответила Валентина, – сейчас поедем, только сначала на вокзал забежим.

– Что, в туалет? – догадался заботливый супруг. – А до дому не дотерпишь?

– Нет. В смысле, я не в туалет!

Не пускаясь больше ни в какие объяснения, Валентина ринулась наискосок через дорогу, взбежала по скользким ступенькам на вокзальное крыльцо. Залесский недоумевающе пыхтел в кильватере.

Раздвижные двери когда-то ходили туда-сюда, как положено, но теперь устали и намертво закрепились в положении «открыто». Валентина пронеслась в них вихрем, сметая с пути бомжей, которые пытались найти тихое местечко для отдыха, вбежала в здание вокзала, повернула налево и кинулась в киоск «Союзпечати».

– «Ведомости» есть? Сегодняшние «Ведомости»? – крикнула она, привставая на цыпочки и нависая над прочими покупателями.

– Семь пятьдесят, – продавщица протянула газету.

– Валя, у тебя есть семь пятьдесят? – не оглядываясь, бросила Валентина мужу. – Заплати, ладно?

И, отойдя к батарее, облокотилась на подоконник, разворачивая газету.

Не здесь, не здесь… Может, номер другой? Нет, этот. Вот оно, на третьей странице…

– Да что там такое? – подошел умирающий от любопытства Залесский. – Что, а? У тебя было такое лицо, будто ты призрак увидела!

Валентина ткнула пальцем в одну из фотографий, помещенных на странице:

– Смотри! Правильно ты сказал – призрак…

Муж какое-то мгновение переводил взгляд с фотографии на жену, потом произнес прочувствованно:

– Матка Боска Ченстоховска…

Раз лет в пять он вспоминал о своем прадедушке – католическом священнике. Поскольку Валентина жила с Залесским ровно пятнадцать лет, на ее памяти это приключилось только третий раз.

– Да, кошмар, – пробормотала она. – Кошмар…

– Не то слово! Как ты думаешь, Комзаев это просек? – спросил Залесский выразительно.

– А бес его знает. Кажется, я уже тяну на особо опасную преступницу, как думаешь? – спросила Валентина, чувствуя, что у нее садится голос. – Ладно, все, хватит с меня, я сейчас рухну и не встану. Уже вези меня домой насильно, там и поговорим.

Картотека«ВО ИЗБЕЖАНИЕ БЕД И ПОТРЯСЕНИЙ

Мощный взрыв разворотил подъезд пятиэтажной хрущевки в Московском районе. Несчастье произошло рано утром. Мы уже упоминали об этом случае месяц назад, но без каких-либо подробностей. Милиция просила нас помалкивать в интересах следствия. К сожалению, по истечении времени можно признать, что следствие пока в тупике. Однако покров секретности со случившегося снят. Итак, взрыв в жилом доме… Погиб один из жильцов.

– Взрывной волной меня буквально снесло с кровати, – рассказывает Виктория Прокофьева с третьего этажа. – Наверху кто-то закричал: «Пожар! Горим!» Я бросилась к телефону, но он не работал. Тогда я схватила трехлитровую банку с водой – у нас воду часто отключают, поэтому держу дома запас, – и выскочила на площадку как была, даже халат надеть не успела.

Пятый этаж здания был уничтожен практически полностью, на четвертом осыпался потолок и выбиты стекла. Остальные квартиры залиты водой. Надежде Никушиной с третьего этажа пришлось вызывать «Скорую» из-за сердечного приступа – она только что закончила дорогостоящий евроремонт. Сейчас в подъезде отключены все коммуникации. Надо заметить, что последствия взрыва могли стать настоящей трагедией, если бы не какой-то прохожий, случайно оказавшийся в проходном дворе около злополучного дома. Увидев, как разнесло верхний этаж хрущевки, он бросился в подъезд и перекрыл весь газовый стояк. Что называется, слава богу, знал, что и где отключать!

Эпицентр взрыва находился в квартире номер двадцать, принадлежащей семье Пластовых. Супруги Олег Сергеевич и Ирина Петровна проживают на другой жилплощади, а в Московском районе обитал их сын Сергей, учившийся на химико-биологическом факультете в Нижегородском университете. Он погиб, причем от парня остался только обугленный скелет. Всего в квартире обнаружено три трупа, обгоревшие до неузнаваемости. Кто такие были двое гостей Сергея – следствию предстоит еще выяснить. Пока на эту тему нет никаких предположений: среди его близких друзей никто не исчез, не пропал.

Кстати, интересная деталь. Как показали сокурсники Сергея, он никогда и никого не приглашал к себе в гости.

Родители Пластова, его друзья, соседи – все до сих пор в шоке от случившегося. О Сергее говорят как о вежливом, сдержанном молодом человеке, который сутками просиживал за компьютером. И хотя Сергей учился на химбиофаке, он был известен своим товарищам как талантливый электронщик, который никому не отказывал в помощи по ремонту забарахлившей компьютерной техники. Ребята, узнав о трагедии, предположили, что взрыв каким-то образом связан именно с электроникой, однако, конечно, никакой компьютер, даже самый мощный (а таким Сергей, к слову сказать, и не обладал), не способен рвануть, как большая мина!

Версия о взрыве бытового газа отпадает – ведь очаг возгорания находился в комнате, а не на кухне. Возможно, в доме хранили взрывчатые вещества (до трех кило – в тротиловом эквиваленте) или легковоспламеняющиеся жидкости. Возможно, студент Сергей Пластов проводил в своей комнате какие-то химические опыты.

Поразительный факт. В квартире Пластовых напрочь снесло стены, вся мебель сгорела дотла, обрывки одежды раскидало по ветвям растущих вокруг дома деревьев. Среди этого страшного хаоса уцелела только одна фотография, а еще – маленькая зеленая книжка-»раскладушка» с крестом на обложке. Внутри – нарисованное распятие и молитва «Во избежание бед и потрясений». Кстати, уцелевшая фотография была вложена в книжечку. На ней изображен отец погибшего Сергея, Олег Сергеевич, в годы молодости, в компании знакомых (см. фото). Ну что ж, будем надеяться, что хотя бы эти красивые девушки избежали в своей жизни бед и потрясений, которые не обошли стороной ни самого Олега Пластова, ни его семью».

Из газеты

«Губернские ведомости»* * *

Раньше выражение «доля секунды» было для меня не более чем фигурой речи. Теперь я поняла, что они существуют физически, эти самые доли. Их в секунде как минимум пять. В первую долю я, словно повинуясь команде, отданной свыше, выключала ночник. Вторую долю секунды я (повинуясь тому же приказу) сдергивала простынку с моего соседа. Третью – падала на свою полку и с головой укрывалась этой простыней. Четвертую – я всем существом внимала почти неслышному шороху медленно приотворяемой двери. Вы когда-нибудь видели, чтобы дверь купе при отворялась, к тому же – медленно, а не отъезжала в сторону рывком – со скрежетом и грохотом? Но техника открывания этой двери выдавала профессионала… Пятую долю секунды я ужасалась до полуобморока, что накрылась тем же полотном, которое только что покрывало труп. По всем народным приметам, тот, кто надел на себя хоть что-то, снятое с покойника, особенно с убитого человека, сам вскоре умрет. Выходит, и мне вот-вот предстоит…

Секунда со всеми своими долями истекла. И время, отпущенное мне на пустые размышления, тоже истекло. Слабый промельк света проник из коридора, и я зажмурилась. Я лежала лицом к стенке, стискивая изо всех сил веки, а по спине у меня словно бы прохаживались ледяные пальцы.

О нет, это сравнение устарело, морально устарело! По моей спине будто водили лезвием ножа или стволом пистолета! Заряженного, готового выстрелить в любую секунду… нет, в любую долю секунды! Ужас, ужас… я всей кожей, всеми мышцами, всей кровью ощущала взгляд – пристальный, придирчивый взгляд человека, который смотрел в крохотную дверную щелку. Это был не случайный соглядатай – отнюдь! Это была проверка – все ли в купе так, как оставалось некоторое время назад, когда он сделал свое дело и ушел. «Это смотрит убийца!» – поразила меня догадка и заставила оледенеть, словно и я уже сделалась тем самым хладным трупом, в который мне пророчили превратиться народные приметы.

И я почувствовала, что больше не выдержу этого взгляда в спину. Сейчас заору – заору истерически, бездумно… И в тот самый миг дверь почти бесшумно закрылась. Но щелчка поворачиваемого фиксатора я не услышала, как ни напрягала слух. Приподнялась на локте, ловя малейшее движение в коридоре. Показалось или в самом деле различила едва слышные удаляющиеся шаги? Наверное, они мне почудились: очень уж грохотал поезд на стыках.

Я села, прижимая руки к груди. И только тут вспомнила, что успела одеться. И если наблюдатель смотрел внимательно, он не мог не заметить исчезновения моих вещей с вешалки. И не мог не догадаться, куда они подевались: ведь из-под простыни торчала моя нога в брючине и носке!

Значит, они – кто? не знаю кто, убийцы! – просекли, что я не сплю, что я все поняла и морочу им голову. Конечно, можно надеяться на лучшее и уповать, что наблюдатель не приметил таких мелочей, как моя отнюдь не голая нога. Но нынешняя ночь как-то враз отучила меня от этого приятного занятия – надеяться на лучшее. Я теперь готова только к худшему.

Они поняли, что их игра раскрыта.

И что? Чего мне теперь ждать? В окне все чаще мелькают огни – мы приближаемся к Владимиру. Вот-вот станция… вот-вот! И как? Мне ждать визита милиции уже во Владимире?

Ждать? А почему я должна кого-то ждать? Бежать. Я должна бежать!

Но куда? Прыгать с поезда на ходу? Даже если бы у меня хватило на это решимости, какой смысл? Мои паспортные данные есть в компьютере в кассе, где я брала билет, меня арестуют сразу, как только я появлюсь у себя дома!

Можно, конечно, там не появляться. Можно залечь на дно… ну и долго я там пролежу, с двумя тысячами рублей в кармане? А где оно, кстати, это самое дно? Я мысленно прочесываю всех своих друзей и знакомых. Их немало, однако тех, кому я могу совершенно довериться в такой безумной ситуации, раз-два и обчелся. Среди них один мужчина – «бесподобный психолог». Но этот вариант спасения отпадает. Мой юный друг (он и в самом деле гораздо моложе меня, но и ему, и мне на это наплевать) сейчас на каком-то международном семинаре молодых психологов аж в Англии… Молодец мальчонка, ничего не скажешь, но надеяться на его помощь я, получается, не могу.

Михаил? Во-первых, он в Москве. Во-вторых, это просто нонсенс – рассчитывать на человека, бросившего меня. Да мне гордыня не позволит его ни о чем попросить! Что поделаешь – любимый грех…

Мужчины, значит, как помощники отпадают. Женщины? Из всех своих знакомых и приятельниц я бы доверилась в такой ситуации разве что Жанне, хозяйке ресторана «Барбарис», но не могу подставить ее. Совладельцы «Барбариса» – какие-то ну шибко крутые ребята, они могут очень серьезно обидеться на Жанну, если она окажется замешана в криминальную историю. Так что похоже, что мне придется надеяться только на себя. В точности как героиням моих романов!

Господи… да уж не напророчила ли я себе судьбину, плетя самые что ни на есть хитроумные интриги, задавая неразгадываемые загадки, ставя неразрешимые задачи и просто-таки принуждая своих героинь выпутываться из жутких ситуаций? Ведь я сама теперь нахожусь точно в таком же положении, когда не знаешь, куда кинуться, у кого помощи просить!

Да, этого я не знаю. Зато знаю одно: чем скорей я перестану сидеть в этом купе сиднем и тратить время на размышления, тем скорей ситуация перестанет быть неразрешимой. Эти люди (нелюди, сказала бы я!), которые затеяли непонятную и странную игру, пока заставляют и меня играть по их правилам. Но мне нужно перестать делать это. Нужно их опередить и навязать им свою игру.

Первой заявить в милицию, вот что! Не ждать, пока ко мне придут, схватят и поволокут на закланье. Поднять шум раньше их. И сразу потребовать, чтобы со всех предметов, которые находятся в моем купе, сняли отпечатки пальцев. Если я не пила, не ела этой пластмассовой вилкой, не бралась за мерзкую бутылку «Клинского» (а ведь не зря, не зря я ненавижу пиво и считаю его врагом народа!), значит, моих отпечатков тут быть не может. Зато там найдутся отпечатки кого-то другого. Конкретно того, кто устроил весь этот кошмар.

Но через мгновение оптимизм, разгоревшийся было в моей душе, гаснет, как фитиль прикрученной газовой горелки: я вспоминаю какой-то романец (на сей раз не мой… а может быть, и я писала что-то в этом же роде?), где бесчувственного человека хватают за руку и оставляют его отпечатки и на орудии убийства, и на каких-то еще сопутствующих предметах. Где гарантия, что они не проделали со мной чего-то подобного, пока я валялась, опоенная клофелином или аналогичной одуряющей гадостью? Нет такой гарантии… И надежды на то, что меня выслушают в милиции внимательно, не поднимут на смех, не отправят немедленно в обезьянник или вовсе в психушку, тоже нет никакой.

«Ну, тогда ложись под бочок к этому трупу и жди, когда за тобой придут!» – говорю я себе с ненавистью. И неизвестно почему вспоминаю одного своего знакомого писателя, ныне, увы, покойного, по имени Владимир Александрович Руссков. Он говорил: «Ты, Алена, главное – пиши. Если напишешь – может, и напечатают. А не напишешь – так уж точно не напечатают!»

Если я начну трепыхаться – может быть, и спасусь. А буду сидеть сиднем – вряд ли!

Я наклоняюсь – голова немедленно начинает кружиться снова, еще не вся ядовитая дурь выветрилась, – и натягиваю сапоги. Вещей у меня нет практически никаких – только небольшая сумка, в которой лежат документы, щетка для волос, кошелек, ручка с блокнотом, косметичка и паспорт. Ну, еще в полиэтиленовом пакете – запасные трусики. Ведь я намеревалась пробыть в Москве всего лишь полдня: получить гонорар и на двухчасовом «Буревестнике» вернуться домой. Вечером была бы уже у себя в квартире, усталая, но довольная, ненадолго разбогатевшая…

Черт, когда ж я теперь получу свой гонорар?! А может, смыться с поезда, добраться до Москвы первой же электричкой, взять деньги в издательстве, а уж потом идти сдаваться?

Нет, глупость. Во-первых, всполошенные моим исчезновением, они могут связаться с милицией моментально, и тогда меня будут ждать на вокзалах как в Москве, так и в Нижнем: Алену Ярушкину, особо опасную преступницу, беглую убийцу. А во-вторых, если я даже доберусь до Москвы беспрепятственно, то не факт, что у меня в милиции потом не изымут мой гонорар. То есть факт, что изымут, так уж положено, но вот вернут ли… не факт!

Забавно: жизнь свою я работникам правоохранительных органов доверить готова, а вот кошелек… Ну ладно, пусть эти работники будут довольны хотя бы этим, потому что ни одна из моих героинь им вообще не верит. Все эти удалые дамы решают свои проблемы сугубо самостоятельно!

Ну что ж, надо ломать устоявшиеся штампы. Решено – иду в милицию!

Я рассовываю содержимое сумки по карманам куртки, застегиваю их на «молнии», а самой сумке говорю последнее прости (кстати, я ее никогда особенно не любила, да и старенькая она уже, буду только рада купить новую – если мне, конечно, удастся это когда-нибудь сделать, но остается только уповать…), надеваю перчатки, чтобы моих отпечатков тут, в этом кошмарном местечке, осталось как можно меньше. Берусь за ручку двери и, подавив желание рвануть ее в сторону и выскочить опрометью, начинаю поворачивать ее медленно-медленно, одновременно сдвигая дверь.

Смотрите-ка! Получается. Почти как у того, кто заглядывал сюда несколько минут назад. Тихо-тихо, осторожно-осторожно – и вот уже дверь открыта ровно на столько, чтобы я могла выглянуть в коридор.

Взглядом ш-ширк туда-сюда – никого. Пусто! Однако мне видно, что купе проводницы открыто. Неведомо, там она или нет, но рисковать, проверяя, не стану: спиной вперед бегу в противоположный конец вагона. Вот я в закутке около туалета. Прежде чем взяться за ручку двери тамбура, снова озираю коридор. Пусто, по-прежнему пусто! Мне везет.

Выскакиваю в тамбур, не без ужаса смотрю на скачущие под ногами, то смыкающиеся, то размыкающиеся железяки, откуда дышит стужей и мазутом. Колеса стучат, поезд замедляет ход, но бежит еще довольно быстро. Мне, наверное, придется прыгать на ходу… если удастся самой открыть дверь в тамбуре, конечно. А если нет, то лучше бы отбежать за несколько вагонов подальше. И как только поезд остановится во Владимире, сразу дать деру по перрону, не вступая в объяснения с проводницей…

Что за черт? Я хватаюсь за ручку двери, ведущей из тамбура в следующий вагон, дергаю, рву ее – она не поддается. Такое впечатление, что заперта.

Почему? Почему она заперта? Ловушка?

Да потому, что за ней вагон-ресторан, вдруг осеняет меня. Ну конечно – у меня же восьмой вагон, дальше должен находиться девятый. А вагон-ресторан почему-то всегда располагается именно между этими двумя!

Бог ты мой… Какая жалость, что в фирменных нижегородских поездах не поощряется ночная жизнь и ресторан уже закрыт!

И что получается? Получается, мне некуда деваться, только идти вперед…

То есть назад. Возвращаться в свой вагон, ждать, когда поезд остановится, и уж тогда осуществлять рывок по перрону, надеясь на то, что проводница не сразу соберется меня хватать. А даже если и соберется – ну, я уж как-нибудь вырвусь, заору благим матом, начну звать милицию. Может, и прорвусь.

Если повезет. Если очень, безумно повезет!

Хорошая мысль. Осталось решить, где пересидеть все это время, оставшееся до прибытия во Владимир. Возвращаться в свое купе мне не хочется… нет, я просто не могу вернуться туда! Помнится, когда садилась еще в Нижнем, обратила внимание, что чуть не половина вагона пустует. Вот здесь вроде бы ехали два каких-то типа братана, здесь дама моих лет – такое ощущение, из «новых русских», с брезгливым выражением хорошенького личика, немножко похожая на американского кокер-спаниеля. Отсюда вроде бы выходил какой-то заморенный очкарик, напоминающий бухгалтера крупной, богатой, но скучной фирмы. Еще была какая-то толстая тетка в черном, но я ее не разглядела. Да вот и все! Как минимум три-четыре купе должны быть пусты. Я осторожно дергаю все ручки подряд – не поддается ни одна. То ли излишне осторожничаю, то ли проводница заперла свободные. Скорее всего… То есть прятаться мне негде. Неужели придется все-таки возвращаться к нему?

– Девушка, вы кого здесь ищете? – слышу низкий голос сзади.

Меня словно молния прошивает от неожиданности.

Медленно оборачиваюсь, проклиная себя за то, что не накинула капюшон. С другой стороны, в капюшоне, вся такая скрытная и таинственная, я выглядела бы еще более подозрительно. Воришка, которая хочет пошарить по купе…

Встречаюсь взглядом с плотным невысоким мужчиной. У него темные волосы, темные глаза, густая щетина на лице, отчего щеки кажутся какими-то грязными, и черные усы. На нем синий форменный китель железнодорожника. Неужели начальство какое-то? Ревизор, может? Ну и внешность у него! Скорее его можно принять за поездного грабителя, а не за ревизора! А впрочем, какое мне дело до его внешности? Я размышляю: не поднять ли крик прямо здесь и сейчас? Не отдаться ли на милосердие ревизора, как я собиралась отдаться на волю милиции?

Сама не знаю, что меня останавливает. Может быть, мысль о непременной цеховой солидарности? Этот железнодорожник скорее поверит проводнице вагона, чем мне – что бы она там ни наплела, эта зараза! Поэтому я удерживаю ужасные признания на кончике языка и говорю самым что ни на есть безразличным голосом:

– Свое купе ищу. Я выхожу во Владимире, вот в туалет сбегала на дорожку…

Сама не знаю, к чему я добавляю эти интимные подробности.

– И какое же купе вы ищете? – спрашивает меня ревизор, или кто он там, своим мягким, приветливым голосом.

У меня падает сердце. Еще одно выражение, которое раньше казалось только фигурой речи. Зато теперь я вполне понимаю его смысл – физический смысл!

– Какое купе?.. Третье.

– Да вот же оно, – берется он за ручку двери. – Что ж его искать, если вы рядом с ним стоите?

– А, ну да, – бормочу я, тоже хватаясь за ручку.

Происходит мгновенная необъявленная война. Он пытается открыть купе. Я пытаюсь не дать ему сделать это. При этом мы неотрывно смотрим друг на друга, и я могу наблюдать, как в его темных глазах, только что безразличных, вдруг разгорается легонькая усмешка. Да и усики топорщатся в ухмылке. Довольно ехидной, надо сказать!

– У меня почему-то создалось впечатление, что вы совершенно не желаете вернуться в свое купе, – говорит он негромко. – А у тебя, Лара, нет такого впечатления?

Лара?! На какой-то миг мне кажется, что он назвал Ларой меня, с кем-то перепутав. Вспыхивает мгновенная надежда… но тут же и гаснет, стоит ему отвести глаза и уставиться на кого-то, находящегося за моей спиной.

Оборачиваюсь, уже почти зная, кого увижу.

Точно… она, эта драная пергидролевая кошка с синяками вокруг глаз. «Страшная, страшная…» Да уж! Проводница внушает мне не просто страх, а ужас! Меня трясет от одного ее вида!

– Сойти во Владимире хотите? – спрашивает она почти ласково. – Да пожалуйста, без проблем. Хотите – сойдете. Мы поможем, да?

И тут я перестаю ее видеть. Нет, она никуда не делась, эта чертова Лара, – просто мое лицо зажала чья-то широкая рука.

Чья-то! Да это рука того ревизора, или кто он там! Небольшая, но очень сильная ладонь запечатывает мне не только глаза, но и рот. Да еще каким-то образом зажимает между средним и указательным пальцем мой нос. Теперь я ничего не вижу, не могу издать ни звука, не могу дышать.

Потом он со страшной силой, временами даже поднимая над полом, влечет меня по коридору.

– Быстро! – слышу я его напряженный голос. – Дверь!

Я ощущаю дуновение жара и краешком сознания определяю, что меня протащили мимо титана. Стук двери – и сразу холодно, запах стужи и угля. Мы в тамбуре. Что-то гремит, клацает… порыв ветра… они открыли дверь вагона!

Я догадываюсь, что сейчас произойдет, но эта догадка нисколько не помогает мне. Я просто ничего не в силах сделать для своего спасения, настолько крепок захват. Рука сползла с моего лица, теперь меня держат за плечи и вывернутые назад руки. Вижу тьму, тьму… вижу промельки света… свет несется словно бы наперегонки с поездом…

Страшный толчок в спину! Меня с силой вышвыривают из тамбура. Черная мгла летит в лицо, успеваю подумать: «Сейчас примета сбудется. Я умру!»

И все… и все кончается для меня.

D-x-NVИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА ПОЛУЯНОВА МИХАИЛА МАРКОВИЧА(продолжение)

Расшифровка видеозаписи.

– Итак, мы остановились на том, что вы погрузили в багажник колесо и, читаю, «порулили в Ольгино». Что произошло, когда вы там оказались?

– Да я там не оказался.

– Почему? Что случилось?

– Ну, я, значит, двинул через Автозавод. Когда я уже его миновал…

– То есть вы ехали в объезд, через мост, который ведет к поселку Окский, а не по городу? Почему?

– Мне велел так ехать Буса. Я не знаю почему, он не объяснял, а я не спрашивал.

– Вам не показалось странным, что вас заставляют делать такой крюк ради какого-то колеса?

– Нет, а что? В городе вечно пробки, у нас же как снегопад, так по центральным улицам не проедешь, потом на проспекте Гагарина всегда на светофорах качаешься. А через Автозавод отличная дорога, мост вообще просторный, а что долго, так еще неизвестно, где короче ехать.