- -
- 100%
- +
– Сестра Дария… повесилась!
Цецилия еще мгновение глядела в плачущее лицо незрячими, остановившимися глазами. Не сразу до нее дошел смысл фразы, а еще – открытие, что за окном разгорается рассвет и, значит, она проспала у себя в покоях (язык не поворачивался назвать их кельею!) всю ночь обольщения Троянды.
О дьявол, какую прескверную шутку сыграло с ней вчерашнее фриульское! Значит, вместо того чтобы отправиться к келье искушений и всю ночь наблюдать за Аретино и Дарией… Вечером она впала в такое уныние, так терзалась ревностью, что не выдержала и достала заветную фьяску[13] с фриульским. Выпила бокал, потом еще, еще, и… сон сморил ее. Кажется, она даже перестала смешивать вино с водой, как положено даме, если она не хочет прослыть дикаркою. То-то голова сейчас так и идет кругом! Схватив кувшин, в котором всегда было налито разбавленное вино, Цецилия жадно глотнула, не заботясь, что розовые струйки льются на грудь, пятная белую кружевную сорочку и выдавая содержимое кувшина. Впрочем, сестра Катарина рыдала и ничего вокруг себя не видела, а у Цецилии достаточно прояснилось в голове, чтобы суметь наконец встать и надеть халат. Она подхватила под руку сестру Катарину и толкнула дверь, ожидая увидеть коридор, заполненный перепуганными сестрами, однако вокруг было пусто.
– Кто-нибудь еще знает? – с тревогой прошептала она, и сестра Катарина так усердно затрясла головой, что брызги слез полетели во все стороны:
– Нет! Я сразу к вам… Я шла в кладовую, смотрю – келья сестры Дарии отворена. Заглянула – а она лежит на полу, на шее петля…
«Лежит? – изумилась было Цецилия. – Висит, наверное?» – но тут сестра Катарина вся сморщилась, намереваясь разразиться новыми рыданиями, и Цецилии пришлось ногтями вцепиться в ее пухлую руку, чтобы заставить молчать.
Хвала мадонне, если все спят, дело можно уладить без шума. Вынести несчастную грешницу в сад… там много укромных уголков! В Нижнем монастыре знают, что Дарию перевели в Верхний. А здесь о ее присутствии не знал никто, кроме Катарины и самой Цецилии. Ее долго не хватятся, может быть, никогда. И слава богу, потому что самоубийство монахини вызовет немедленный скандал: не миновать комиссии из Ватикана, не говоря уже о Совете десяти[14], который тут же пришлет в монастырь своих досмотрщиков, и даже связи Цецилии (в смысле, любовные связи с тремя дожами из этой десятки!) окажутся бессильны. Нет, конечно, похороны безумицы должны быть проведены в строжайшей тайне. Ее быстрый ум мгновенно нарисовал себе эту картину… которая, впрочем, тут же разлетелась вдребезги при одном только имени, мелькнувшем в памяти Цецилии.
Аретино! Сегодня ночью с Дарией был Аретино! Ох… ох, боже преблагий, что скажет Аретино?..
Ноги у Цецилии подкосились, и сестра Катарина едва успела поддержать аббатису. Так, чуть влачась, они дрожащими руками толкнули дверь в роковую келью и, поддерживая друг дружку, вошли в это обиталище смерти.
Сестра Катарина тут же, у входа, рухнула на колени и принялась молиться за грешную душу таким громким шепотом, что Цецилия принуждена была погрозить ей. Теперь губы Катарины двигались беззвучно, и ничто не мешало Цецилии смотреть – и думать.
Приступ слабости прошел так же мгновенно, как ушел, оставив по себе только холодный пот на лбу да подрагивающие руки, но ясность мысли вернулась.
Дария и впрямь лежала на полу, запрокинув голову, от которой змеился обрывок веревки. Другой свешивался с потолочной балки, и Цецилия поняла, что веревка оказалась ветхой, не выдержала тяжести тела. Интересно бы знать, как долго провисела Дария? Успел ли добиться от нее Аретино того, чего хотел, или… Ведь эта дурочка, испугавшись наказания, которое сулил ей голос и взгляд аббатисы, могла наложить на себя руки, лишь бы избежать неведомой кары! И тогда Пьетро, явившись на любовное свидание, нашел в келье труп!
Наверняка он подумал, что и это – происки обезумевшей от ревности Цецилии! От этой мысли ноги ее снова подкосились, и лицо сестры Катарины, оказавшееся в поле ее зрения, отнюдь не способствовало душевному успокоению, ибо рот этой достойной особы перестал шептать молитвы и был широко разинут, а глаза вытаращились так, что Цецилии почудилось, будто они вот-вот вывалятся из орбит. Чудилось, вот-вот сестра-экономка издаст вопль громче зова трубы иерихонской, и Цецилия сделала движение заткнуть ей рот, да не успела: Катарина повалилась на бок в глубоком обмороке. Тут Цецилия догадалась обернуться поглядеть, что же повергло Катарину в такое потрясение, – и… и она сама едва не рухнула рядом с сестрой-экономкой при виде того, как труп Дарии медленно приподнимается и, ослабляя петлю на шее, хрипло шепчет:
– О, Христа ради, ради пресвятой мадонны, простите меня, матушка!
Опять матушка? О господи, эту дуру не смогла исправить даже смерть!
* * *Ну, разумеется, никакой смерти не было. Веревка оборвалась сразу, как только Дария повисла, она еще успела понять, что самоубийство ее не удалось, а потом лишилась чувств, больно ударившись об пол. Однако хоть первыми словами ее были слова прощения, никакого раскаяния не увидела Цецилия в глубине глаз Дарии, а только отчаяние, что рухнул ее греховный замысел.
Цецилия окинула взглядом келью, и от нее, конечно, не укрылась взбитая, взбаламученная постель… Топчан – а он тяжеленький! – даже от стены отъехал. «Что они тут делали?» – ревниво дрогнуло сердце, а бурые пятна на простыне подтвердили: делали-таки! Значит, Аретино получил свое… ну и что, потеря девственности так огорчила эту дурочку?! Сие было непостижимо для Цецилии, которая времени своей невинности и припомнить-то не могла. Пожалуй, она просто сменила кукол на любовников в самом нежном возрасте! Однако она усвоила, что жизнь велит считаться с предрассудками, а потому кое-как, с помощью легких пощечин, привела сестру Катарину в сознание и вытолкала ее за дверь с наказом молчать до могилы о том, что здесь происходило.
Сестра Катарина уползла. В Нижнем монастыре уже звонил утренний колокол. Через полчаса поднимутся и обитательницы Верхнего монастыря. Теплые солнечные лучи нарисовали узорную, сияющую решетку на серой стене кельи, и в растрепанных волосах Дарии зажглись золотые искры.
Цецилия нахмурилась. Конечно, следовало говорить о смертном грехе и загубленной душе, но ее куда больше интересовало тело Дарии, а потому она спросила прямо:
– Что было здесь этой ночью?
Дария оглянулась на свой покосившийся топчан – и дрожь прошла по ее телу, судорога отвращения исказила лицо. Цецилия, наверное, расхохоталась бы злорадно – видел бы сие Аретино! – но слова Дарии заставили ее надолго поперхнуться смешком:
– Сегодня ночью мною обладал дьявол!
– …С вечера меня неодолимо клонило в сон, – рассказывала сестра Дария чуть погодя. – Еще и солнце не село, а у меня уже ни на что не было сил. Не помню, как я легла и провалилась в сон. Нет, это была дрема, такая тяжелая дрема, что мне все время чудилось, будто я лежу на дне реки, а тело мое заплыло песком. Я знала, что нужно помолиться – и всё отляжет, но не могла вспомнить ни одной молитвы! Я засыпала, просыпалась, вновь засыпала… Мне чудилось, я жду чего-то, и тело мое горело. Я металась…
Цецилия слегка кивнула. Чего же ожидать, если в питье Дарии был подмешан любовный ладан, изготовленный из мускуса, сока древовидного алоэ, красного кораллового порошка, настойки серой амбры и розовых лепестков, смешанных с несколькими каплями крови попугая и высушенным мозгом воробья! У этой глупышки небось пожар разгорелся между ног. Другая давно погасила бы его хотя бы пальцем! А она, значит, металась… Хорошее словечко.
– Я ждала чего-то страшного, – бормотала Дария, расширенными глазами глядя в стену, словно там запечатлелись ночные картины, – и дождалась! Было темно, темно… и вдруг луна взошла в моем окне, и в ее свете я увидела высокую фигуру, окутанную плащом с головы до пят, так что я не различала ни лица, ни очертаний явившегося мне существа. Я чувствовала только запах серы и понимала, что оказалась во власти дьявольских чар.
– Ты молилась? – сухо поинтересовалась Цецилия, незаметно принюхиваясь. А ведь в самом деле – запах серы еще витает в воздухе! Ну, Пьетро… не может без сценических эффектов! И она ничуть не удивится, если и луна была в сговоре с Аретино и взошла в самый нужный миг, чтобы придать его появлению потрясающую выразительность.
– В лунном свете его плащ казался седым, но вскоре я поняла, что он багряный, как лепестки роз, озаренные закатным солнцем, – проговорила Дария. – В этом цвете было что-то… пагубное! Искушающее! Я смотрела, не отводя глаз, пытаясь понять, что вижу, но это было только колыханье красной материи. И вдруг складки плаща слегка раздвинулись довольно высоко над полом, – Дария неуверенно повела рукой примерно на высоте бедер, – и я увидела нечто странное… как будто очень большой и очень толстый палец, указывающий прямо на меня.
Цецилия схватилась было за сердце, но тут же приняла спокойный вид, опасаясь спугнуть рассказчицу. О, этот «палец» был ей хорошо знаком…
– Существо приблизилось, и я почувствовала совсем другой аромат, заглушивший запах серы. Я не могу ни с чем его сравнить… мне был он прежде незнаком. Впрочем, не могу назвать его неприятным. Он даже успокаивал… нет, не совсем так, – мучилась Дария, пытаясь как можно точнее передать свои ощущения и не замечая ревнивых судорог, пробегающих по лицу аббатисы. – Я не успокоилась телесно, хотя и перестала бояться душевно. Мне даже удалось не закричать, когда палец оказался над самым моим лицом. Он подрагивал, как бы в нетерпении, а я смотрела на него. Он был такой… странный! Я не удержалась и потрогала его… просто сжала рукой… и тут существо со стоном отшатнулось, сорвало с себя свой красный плащ и швырнуло его на меня. Я еще успела увидеть чьи-то широкие плечи… А потом поняла, что это был не палец!
– Разумеется, – проскрежетала Цецилия. – Разумеется!..
– Это был не палец! – перебила ее Дария. – Это был хвост дьявола, только он почему-то рос у него не сзади, а спереди!
* * *Потребовалось немалое время, прежде чем Цецилия смогла унять приступ неистового хохота, который только такая ошеломленная простушка, как Дария, могла принять за горькие рыдания по поводу ее, Дарии, невинной плоти, оскверненной дьяволом.
Из дальнейших сбивчивых рассказов Цецилии удалось, хотя и с некоторым трудом, понять, что дьявольские козни продолжались целую ночь, и он делал со своей жертвой, что хотел и как хотел, ничего не доставив ей, кроме боли в окровавленных чреслах, хотя сам не раз с удовольствием окроплял монашеское ложе своим адским семенем.
Цецилия кивнула со знанием дела. Да, бывают женщины, которым первый любовный опыт не доставляет никакого удовольствия. Мужчина должен на время оставить их, дать успокоиться боли, залечиться «боевым ранам», и уже на другую ночь бывшая девственница с удовольствием раскроется тому, в ком недавно видела разбойника и злодея. Аретино же оказался слишком нетерпелив, слишком рьян… Ох, конечно! Опоенная зельем Дария небось являла из себя образчик покорности, вот Пьетро и разошелся. Понравилось ли это ему? Увы, понравилось! Иначе разве сказал бы он, поднявшись с распростертого, измученного тела и на подгибающихся ногах тащась к выходу:
– Я еще приду к тебе, любовь моя! Завтра ночью жди!
Дарии казалось, что рассвет наступил почти сразу, как дьявол провалился в свою преисподнюю. Все тело у нее разламывалось от боли, но она все же нашла в себе силы подтащить табурет под потолочную балку и перекинуть через нее веревку, почему-то валявшуюся под топчаном. В тот миг Дария видела в ней дар бога, но теперь оказалось, что это нечистый вновь смеялся над ней! Надо было простыню свить на жгуты, уж прочнее вышло бы. Веревка-то порвалась!
– Нет, это бог спас тебя, – сурово возразила Цецилия. – Ты хотела совершить грех, а он простер с небес свою благодетельную десницу, и…
– Но я вовсе не жажду спасения! – перебила вдруг Дария, и Цецилия с изумлением уловила нотки неуемной строптивости в ее голосе, еще хриплом от слез. – Я все равно убью себя! Никогда, никогда не забуду того, что произошло! Да вот же… он оставил на память! Это было у него на ноге, под левым коленом… я помню!
Она брезгливо ткнула в странный лоскут, валявшийся на полу. Цецилия подняла его – и поджала губы, чтобы не рассмеяться.
На сыроватом полу валялась так называемая колдовская подвязка. Маги, промышляющие ведьмовством и колдовством, обычно надевают их под левое колено на свои колдовские церемонии и на время насылания чар. Женские подвязки обыкновенно бархатные или шелковые, с позолоченными или серебряными застежками. Эта была из змеиной кожи с голубым шелком изнутри. На лицевой стороне ее Цецилия рассмотрела какое-то слово. Вгляделась и…
Daedalus… Дедал? Колдовское имя обладателя этой подвязки Дедал? Забавно. Впрочем, магическая вещица вполне могла принадлежать и самому Аретино, если учесть, что он – художник, поэт и рожден под знаком Тельца. Ведь мастер Дедал, сотворивший крылья для полета в небесах, был колдуном и некогда построил на Крите знаменитый Лабиринт для Миноса, жреца критского культа быка Посейдона. Дедал – Бык – Телец – Аретино… Именно по таким отдаленным внешне, но внутренне четко связанным знакам выбирают себе колдовское имя ведьмы и колдуны. О, как интересно! Значит, Аретино не чужд черной магии? Жаль, что Цецилия не знала об этом раньше… они могли бы устраивать чудные шабаши вместе… Только вдвоем!
Она погладила мягко шелестящую кожу подвязки. Зачем Пьетро оставил это? Забыл? Едва ли. Аретино никогда ничего не забывает и не делает просто так. Здесь есть какой-то смысл!
– Убьешь себя? – повторила Цецилия задумчиво. – Но ведь это смертельный грех. Тебя зароют за кладбищенской оградой, а душа твоя прямиком пойдет в ад.
– Да неужели вы думаете, что моя душа достойна рая после того, как мною обладал инкуб[15]?
– Ну так что ж, – пожала плечами Цецилия. – Святому Антонию тоже являлись суккубы, а он смотрит на нас с высот райских.
– Но ведь он устоял пред обольщениями прекрасных дьяволиц, – запальчиво возразила Дария, и Цецилия лукаво глянула на нее исподлобья:
– Да, если судить по его рассказам. Но ведь никто не знает, что там происходило на самом-то деле. Возможно, Антоний и повалялся в постели с красоткой суккубой, а потом вдруг спохватился, раскаялся – и ну охаживать ее хлыстом, да и себя заодно. И вообще, может быть, дело в том, что он не получил от нее такого удовольствия, которого ожидал!..
Увидев, как медленно приоткрывается рот Дарии, Цецилия спохватилась – и захлопнула свой. Ну и разболталась же она, спаси господи ее душу грешную!
– Удовольствия?.. – тупо переспросила Дария. – Разве кто-то получает от этого удовольствие?!
«О да, да! Еще какое! – едва не закричала Цецилия. – И если бы ты не была нынче ночью пугливой, сонной дурой, ты бы не вешаться утром кинулась, а богов благодарила бы за то, что великолепнейший из всех созданий человеческих удостоил тебя своими ласками!»
Разумеется, она ничего подобного не сказала, а только проронила, поджимая губы, как если бы речь шла не о занятии, кое Цецилия обожала больше всего на свете, а о… ну, скажем, о мытье посуды после трапезы:
– Соитие назначено господом нашим, создателем и вседержителем, для продолжения рода человеческого, однако наш Творец, в неизреченной милости своей, сподобил человека при сем величайшем акте испытывать наслаждение, равного которому нет ничего. Ни-че-го!
Дария смотрела недоверчиво. Потом шепнула, отводя глаза:
– Простите, матушка… то есть, ох, боже мой… простите, ваше преосвященство, но как можно верить на слово? Может быть, сие не более чем распутные измышления тех, кто завидует нашей святой жизни и обетам нашим?
«Если бы так!» – едва не воскликнула Цецилия, ощутив, как увлажнилось ее лоно при одной только мысли о том, каким «распутным измышлениям» предавался нынче ночью Аретино. О, будь она на месте Дарии… И голос ее срывался, когда она наконец смогла заговорить:
– Вот кстати – о наших обетах. Что жертвуем мы господу, когда посвящаем себя ему? Какие даем обеты?
– Какие? Смирения, послушания… бедности, воздержания…
– Да, да, да! – закивала Цецилия. – Мы жертвуем господу свою гордость для смирения, свой ум, свои мысли – для послушания, свою красоту – для бедности. Я женщина, я понимаю, как это трудно… как трудно!
– Да, – робко кивнула Дария. – Да… мне тоже иногда хочется носить жемчуг. О, это так прекрасно! Будь у меня деньги, я заказала бы себе жемчужные четки!
Лицо ее вспыхнуло румянцем, но тут же погасло. Цецилия усмехнулась:
– Жемчуг! И жемчуг, и алмазы, и кружево, и бархат, мягкий, как лепестки роз, и сами эти розы, и сладкое вино, и жирное, хорошо поджаренное мясо, и каплуны, и… и…
Она едва не захлебнулась слюной и сочла за благо прекратить перечисление любимых блюд. Надо скорее позавтракать. А какие мечтательные глаза сделались у Дарии! Бедняжка! У Цецилии на ужин была жирненькая перепелочка с оливками и маринованным луком, а девочка ела сухой хлеб и сухой сыр в Нижнем монастыре. Потом ночь с Аретино… Понятно, что она сейчас душу готова продать за поросячью ножку!
– Что жемчуг! Жених наш небесный хочет от своих невест самого богатого приданого – девственности. Вечного уныния плоти! Уж поверь – он забирает у нас, требуя воздержания, такую радость, что и жемчуг, и кружево, и вкусная еда – ничто по сравнению с этим.
– Вы так говорите… – испуганно шепнула Дария, – вы так говорите, как будто сами однажды… однажды испытали грех!
– Однажды? – недоуменно спросила Цецилия. – Почему только одна… – Она благоразумно ухватила продолжение на самом кончике языка и сказала просто: – Я знаю, о чем говорю. Поверь. И слово «грех» тут совершенно неуместно, если женщине приходится выбирать между смертью – или мужчиной. Поверь, на весах небесных любодеяние – сущая ерунда по сравнению с самоубийством!
– О господи… – прошептала Дария, и глаза ее, чудилось, сделались еще больше, засияли еще ярче от нахлынувших слез. – Ох, какая вы добрая, ма… то есть, я хочу сказать, ваше преосвященство! Я всегда думала, что вы меня недолюбливаете, что вам все равно, есть я на свете или нет, а вы… вы…
Она принялась вытирать слезы, что оказалось очень кстати, ибо дало Цецилии время справиться со своим лицом.
Что ж… в приметливости этой девчонке не откажешь. И похоже, она не такая уж простушка, как кажется… нет, все же дура, дура, если считает Цецилию доброй. Быть доброй к своей сопернице?! Да Цецилия своими руками надела бы Дарии петлю на шею, причем выбранная ею веревка не порвалась бы под весом и пятерых таких скромниц! О, если бы Дарии удался ее замысел… если бы чертову Катарину не принес дьявол… как все могло бы сложиться удачно! А теперь – теперь игра проиграна. Даже если начать сокрушаться вместе с Дарией о смертном грехе, загубленной душе и адском пламени, даже если подтолкнуть ее к новой, более результативной попытке… все будет напрасно. Аретино тотчас проведает об этом (ибо нет ничего на свете, что могло быть от него скрыто!) – и не простит Цецилию. Девчонка ему понравилась, ясно. Он сказал, что вернется. И подвязку не потерял, а оставил в залог будущей встречи…
Тут Цецилия вдруг почувствовала, как волосы у нее медленно поднимаются дыбом. Не намекнул ли Аретино, что знает доподлинно: у Цецилии тоже есть такая подвязка! Она сделана из голубого бархата, и подбита голубым шелком, и скреплена золотой застежкою, и украшена крошечными золотыми колокольчиками, которые издают очаровательно-таинственный перезвон, когда, набросив свою фиолетовую накидку и распустив волосы, Цецилия берет магический кубок и открывает книгу заклинаний, бормоча «формулу отречения»:
– Нима! Огавакул то сан ивабзи он, еинешукси ов сан идевв ен и…[16]
О боже!.. Цецилия была так вышколена годами притворства, что даже сейчас, как ни была взволнована, помянула имя господа, а не рогатого, хотя лишь ему поклонялась в сердце своем. О боже, так, значит, Цецилия находится в руках Аретино еще больше, чем ей казалось? И хотя она никогда не насылала проклятия, не чертила квадрат Марса, не заклинала Перевернутую пентаграмму, не прибегала к насыланию Восьми, вызыванию ненастной погоды и, уж конечно, Великого колдовства, хотя она владела и пользовалась только любовной магией на самом низком уровне, за которой таились темнота дикого леса, топанье и фырканье бога зверей, торчащий пенис и голодная вульва, – она знала: никто не станет вникать в такие мелочи. Ведьма – она ведьма и есть. Развратницу-аббатису ждет позор, аббатису-ведьму – костер!
Цецилия слабо взмахнула ладонью у лица, словно отгоняя жар пламени. Да, Аретино вовремя напомнил о себе. Он хочет Дарию – он ее получит. Лучше это, чем огонь костра!
– Ваше преосвященство, что с вами?
Дрожащий голос привел ее в чувство. Цецилия устремила невидящий взор на лицо Дарии и растянула губы в улыбке.
– Так ты говоришь, убить себя?.. – промолвила она задумчиво. – Ну что ж, если ты не можешь жить оскверненной, пожалуй, и впрямь лучше умереть.
– Д-да? – с запинкой выговорила Дария. – Но это же… как же… грех?
Ага, полдела уже сделано! Она уже не мечтает о смерти так самозабвенно! Похоже, Цецилии достался весьма податливый материал.
– Грех можно замолить, – усмехнулась она. – Конечно, если останешься жива.
– Но ведь ночью… – нерешительно шепнула Дария, с ужасом оглядываясь на свой вздыбленный топчан.
– Ночью что? – жестко переспросила Цецилия, которой уже до смерти надоела навязанная ей Аретино роль покорной сводни. – Представь, что тебе все это лишь приснилось, тебя мучил кошмар.
– Кошмар? – ахнула Дария. – Конечно, что может быть кошмарнее вот этого?! – Метнувшись к постели, она подняла простыню, на которой расплылись пятна девственной крови, обильно разбавленной мужским семенем. – Мою невинность взял дьявол! Как можно замолить это?!
– Да забудь ты об этом! – не сдержавшись, рявкнула Цецилия. – Забудь! Eсли бы тебя изнасиловал смертный развратник, ты что, тоже в петлю бы полезла? Ничего подобного. Стерла бы коленки в молельне, вот и все!
Она не договорила, с интересом наблюдая, как Дария зажмурилась, видимо, изо всех сил стараясь это представить, но тут слезы снова брызнули из-под ресниц, и она открыла детски-беспомощные глаза, прорыдав:
– Не могу! Не могу такого представить! Ведь вы сказали, что с мужчиной я бы получила удовольствие, мне было бы хоть что вспомнить хорошее, а тут… – И она с отвращением передернула плечами.
Цецилия непременно рассмеялась бы – если бы могла. Но она только головой покачала, вспомнив историю про монахиню, которую изнасиловали трое разбойников, и та, одернув свое рубище, перекрестилась: «Благодарю тебя, боже! Без греха и досыта!» Вот уж правда, что неисповедимы пути твои, господи.
– Ну, если дело только в этом… – протянула она задумчиво, словно с трудом искала ответа, в то время как уже ясно видела, что делать, что говорить, и нужные слова неслись наперегонки. – Надо сделать так, чтобы тебя взял смертный мужчина. Тогда будет считаться, что он разрушил твою девственность, а инкуб и впрямь являлся во сне.
– Будет считаться? – недоверчиво переспросила Дария. – А кем?
– Да нами с тобой, – пожала плечами Цецилия. – Особенно если ты испытаешь удовольствие.
Дария нахмурилась, обдумывая сказанное своей мудрой наставницей.
– И что, для этого годится любой мужчина? – спросила она осторожно.
– Ну уж нет! – оскорбленно фыркнула Цецилия. – Большинство из них думает только о том, как свой блуд почесать, а о женщине не заботится. Это должен быть особенный мужчина, знающий толк в любви.
– В любви?! – потрясенно воскликнула Дария. – Как, разве и это – любовь?!
«Только это и есть любовь!» – едва не воскликнула Цецилия, но боялась, что разрыдается, если молвит хоть слово, а потому просто кивнула.
– А где найти такого мужчину? – деловито спросила Дария, и Цецилия мрачно усмехнулась:
– Предположим, я смогу тебе помочь. У меня есть один знакомый. Он настоящий патриций, из тех, кто вписан в libro d'oro, Золотую книгу, человек почтенный…
– Почтенный? – перебила Дария с едва уловимой ноткой разочарования в голосе. – Но… разве для сего непременно нужны почтенные лета и знатное происхождение?
– Тебе что, баркайоло[17] сюда привести? – сухо осведомилась Цецилия. – Человеку, о котором идет речь, слегка за сорок. Самый раз!
Ей очень хотелось добавить, что за свое патрицианство Аретино заплатил двести или триста дукатов, так что о его знатном происхождении можно говорить только со скрытой усмешкой. Другое дело, что сын сапожника из Ареццо живет так, как не каждый principe[18] может себе позволить! А что до его почтенности, то у Аретино «шест» покрепче и подлиннее, чем у любого баркайоло! Но она не стала вдаваться в столь волнующие подробности, а только уточнила:
– Так ты согласна?
– Что же мне делать? – воздела руки молодая монашка. – Этот грех можно хотя бы замолить! Страшно только, что я совершаю сие по доброй воле, сознательно нарушая обеты, которые принесла господу!