- -
- 100%
- +
Черт, как бы не вляпаться в историю!
Николай вскочил за руль.
Оглянулся в салон – Гришка сжался в комок на диванчике.
– Куда едем-то?
Прозвучал ответ… очень конкретный.
Да, похоже, парень дошел до полного предела, лишних вопросов ему задавать не стоит, можно сильно нарваться. И все-таки удержаться невозможно:
– Слушай, а что там за шум такой? Выстрелы? Или мне послышалось?
И тут же словно что-то ледяное коснулось затылка. Дурак, зачем его злишь? Вот он сейчас как выхватит из-под куртки пистолет, как шарахнет…
Тихо. Потом послышался ломкий голос:
– Какие выстрелы? Ты что? Там мужики машину ремонтировали около гаражей. Это выхлопы…
Ага, учи отца стебаться! Получше ничего не мог придумать? Шоферу рассказывать, как звучат выхлопы!
– Ну да, я так и понял, – ответил Николай как можно небрежней и завел мотор.
Осторожно обогнул «БМВ», чтобы, не дай бог, не зацепить.
Эх, вот это машина! Такой машины у него вовеки не будет.
Не будет? А что, если… Хозяин-то, судя по всему, не скоро сядет за руль…
Жаль, не обратил он внимания, включил тот мужик сигнализацию, когда выходил с этой своей долговязой лялькой?
Наверное, включил. Он же определенно к ляльке мылился на всю ночь, разве мог такую роскошную тачку без охраны бросить?
Да не фиг ли с ней, с этой сигнализацией? Это ведь только против лома нет приема, а что один человек наладил, другой завсегда изломать может. Главное, поскорей, поскорей…
– Да, надо спешить, – Николай увеличил скорость. – Проваландались тут, нагреют нас, ох, нагреют, когда приедем!
Гришка молчал.
Николай покосился в зеркальце заднего вида, в которое видно было, что происходит в салоне. Но Гришка, гад, словно почуял его взгляд: взял да и задернул шторку, которая отделяла салон от кабины.
Николай только плечами пожал.
Дурень, ну дурень же ты, парень! Дать умному человеку в руки такой козырь – и думать, что он с него не пойдет? Наи-и-вный, дитя малое…
* * *– О-о, я больше не могу… – выдыхает Лев сквозь стиснутые зубы и тяжело откидывается на спинку дивана. Его грудь в мятой джинсовой рубашке так и ходит ходуном, как если бы он дважды или трижды пробежался с первого этажа на пятый и обратно, а вовсе не… а вовсе не имел дела с этой красивой и, кажется, очень хитрой женщиной. И очень опасной, очень… От этого общения он не только начал задыхаться – у него даже волосы на затылке взмокли, поэтому он сейчас закидывает руки за голову и ерошит вспотевшую шевелюру. Давно надо было постричься, дураку. Впрочем, такое ощущение, будь он даже обрит наголо, его лысина сейчас тоже взмокла бы!
Вот же чертова баба! Совершенно заморочила ему голову, до инфаркта, можно сказать, довела… а сама как огурчик!
Лев бросает на нее взгляд из-под ресниц.
И впрямь как огурчик. Платье у нее зеленое, и за эти два часа беспрерывных разборок в насквозь прокуренной комнате розово-загорелое лицо ее, поразившее его в первую минуту живым румянцем, сделалось бледным – натурально огуречного цвета! То есть он ее тоже умудрился хорошенько достать.
Да что проку-то? Что проку-то?! Все, что между ними было, происходило, как говорится, не для протокола!
И, скрипнув от ярости зубами, начальник следственного отдела городского УВД Лев Муравьев в двенадцатый раз (может, на самом деле только в четвертый, но нынче ночью такая экстремалка происходит во времени и пространстве, что один раз идет за три, все равно как годы при начислении северной пенсии!) спрашивает:
– Значит, вы не знаете его фамилию?
Вот сейчас она взмахнет ресницами и, раздув ноздри, вызывающе бросит:
– Не знаю. Не знаю! Сколько раз повторять?!
Все это уже было, и ресницами она махала не единожды, так что под ее ввалившимися глазами залегли темные тени от осыпавшейся туши.
Что за дешевкой она красит глаза? Уж доходы-то у нее, наверное, не маленькие, могла бы купить тушь качественней, подороже. Или такая скупердяйка?
Этого Лев Муравьев не знает. Зато заранее знает, что сейчас он снова спросит:
– То есть вы пригласили к себе домой незнакомого человека?
А она воскликнет:
– Да не приглашала я его! Не приглашала, понимаете? Он сам за мной потащился!
После этого Лев процедит иронически:
– Не виноватая я, он сам пришел?
А она зыркнет на него из-под своих полуосыпавшихся ресниц, прикусит губу, на которой уже не осталось помады, и замкнется в угрюмом молчании, а он начнет потирать ноющую шею, курить, тяжело дышать и думать, что редко, редко ему так не везет, как не повезло в этот майский вечер, в этот богом данный выходной, когда его занесло в гости к старинному приятелю, и они вышли покурить на балкон как раз вовремя, чтобы услышать выстрелы во дворе и увидеть, как человек, только что стоявший около соседнего подъезда, медленно сползает по ступенькам, обнимая колени высокой женщины, а она по-дурацки машет руками и кричит, словно сумасшедшая:
– Что такое? Что случилось?!
В первую минуту, когда Лев с Саней (так звали приятеля) выскочили во двор, эта дамочка и впрямь ничегошеньки не соображала, однако к тому времени, как приехала «Скорая», она уже собралась с силами и мыслями – причем собралась настолько, что начала отрицать очевидное. На гулящую, которая волочет к себе домой случайного клиента, даже не спросив его имени, она мало походила, а если точнее – не походила вовсе, несмотря на фривольное платьице в такой обтяг, что… под ним не просматривалось никакого намека на трусики. Сначала Лев напрягся было, потому что, судя по паспорту, даме было уже… хм-хм, а одета, будто… Потом Саня уважительным шепотком поставил друга в известность, что соседка у него не абы кто, а местная достопримечательность, и если ее зовут по паспорту Елена Дмитриевна Ярушкина, то это не значит ровно ничего, потому что она – самая печатаемая писательница в Нижнем Новгороде, вдобавок – детективщица, так что ты, Левушка, ради бога, с ней пообходительней!
Детективщица… ёлы-палы, ежели Лев Муравьев кого-то ненавидел сильнее, чем постперестроечных министров-капиталистов и президентов, распустивших державу на ниточки-веревочки, как Пенелопа – свое приснопамятное покрывало, то ненавидел он даже не преступников, воров, убийц, маньяков, бороться с которыми его обязывали долг, присяга, совесть и честь, а этих набитых дурью восторженных баб-детективщиц, которые почти все как одна (за исключением, понятно, Марининой, что своя в доску, службу знает и чепухи не порет) вообще не понимают, о чем, что и зачем пишут. Бредни какие-то. О работе милиции и следственных органов имеют самое приблизительное представление. В голове, короче, нет ничего, трусиков не носят, водят к себе случайных знакомых, а на некоторых мужиков производят гипнотическое действие…
В создавшейся ситуации Левушку больше всего потрясли, конечно, не отсутствующие трусики, а поведение старинного друга.
Спору нет – Саня Александров всю жизнь был славным и надежным парнем, и в восьмой школе, где они со Львом вместе учились с первого по десятый класс и позднее, когда сообща провалились на юрфак и ушли в армию: Лев в морфлот, а Саня в железнодорожные войска; и когда демобилизовались и разбрелись по новым учебкам: Лев поступил в школу милиции, потом на юрфак, а Саня от мечтаний юности напрочь отрекся и пошел в архитектурный институт… С ним пообщаться в густой лихорадке буден Льву всегда было – словно десять (двадцать, тридцать!) годиков с плеч сбросить, однако на Санином примере ему нынче вечером стало ясно, что старческий маразм – это штука очень коварная, которая настигает мужиков в еще не слишком-то преклонные года. Ну что такое в наше время сорок пять? В эту пору не только баба – ягодка опять, но и мужчина – фрукт в самом соку. Однако если Лев чувствовал себя как надо, то у Сани явно наступило преждевременное размягчение мозгов. У него даже взгляд сделался какой-то бараний, когда он смотрел на свою беспутную соседку. Она билась в истерике над этим подстреленным незнакомцем (ага, ага, конечно, незнакомцем!), а Саня чуть не рыдал и, похоже, с усилием сдерживался, чтобы не заключить писательницу в объятия. И это при том, что он с восьмого класса был влюблен в свою соседку по парте Таню Воронкову и женился на ней, чуть вернувшись из армии, и всю жизнь с ней прожил, родив сына Ваську, и прославился как закоренелый однолюб…
Ничего себе – однолюб!
Главное дело, было бы из-за кого напрягаться. Верста коломенская какая-то, таких женщин надо хранить в сложенном виде, как раскладушки. Левушка предпочитал уютных маленьких толстушечек, совершенно таких, как Таня, бывшая Воронкова, ныне Александрова, и даже некогда был в нее немножечко влюблен. Но разве она могла устоять против Сани – пусть и не слишком-то взрачного, невысокого и тощеватого, однако безмерно обаятельного? И разве можно было с ним, вундеркиндом чертовым, кому-то соперничать?
К слову сказать, Саня всегда, всю жизнь был среди друзей абсолютным лидером. Левушка мог при желании рассказать как минимум дюжину историй из их совместного детства и юности, когда Саня подбивал его на всякие пакости. Из некоторых они выпутывались, из некоторых нет (в девятом классе за «иллюминацию» на уроке физики, после которой практически выгорел кабинет, их не исключили из школы только потому, что Санина родная тетка возглавляла роно), и силы своего влияния дружок с годами не утратил. Конечно, как он ни просил не вызывать милицию, Лев тут ничего поделать не мог (прежде всего потому, что в милицию позвонил врач «Скорой», и его трудно было осуждать: ведь он выполнял свои прямые обязанности, попробовал бы промолчать!). Однако Лев, повинуясь властному Саниному тычку в бок, молчал, сцепив зубы, когда писательница нагло врала, будто знать пострадавшего не знает, ведать не ведает, дескать, он просто поднимался вслед за ней на крыльцо, может, шел к кому-то в гости в подъезд, а тут пуля прилетела – и товарищ мой упал…
Но уж потом, когда обе машины разъехались (одна увезла бедолагу в больницу, другая умотала на следующий вызов, причем оперативник взял со «случайной свидетельницы» слово утром явиться к следователю и отложил на завтра допросы ее соседей), когда они с Саней довели писательницу до квартиры (ох, как друг старательно обнимал ее за талию, чуть ли не уткнувшись носом в несусветное декольте и сочувственно сопя!), Лев Муравьев начал допрос и недвусмысленно намекнул дамочке, что хватит дурочку из себя строить, пора расколоться и сказать правду.
Без преувеличения – часа два они морочили друг другу головы беспрестанным переливанием из пустого в порожнее, уже и рассвет скоро забрезжит за окном, и если бы не Саня, который выступал в роли миротворца и даже, вполне освоившись на писательницыной кухне, подносил враждующим сторонам то кофе, то чаю, Лев уже давно открутил бы этой особе голову. Выводила она его из себя просто невероятно, он даже и предположить не мог, что способен так завестись из-за какой-то бабы! Все, все в ней его раздражало, все казалось глупым, отталкивающим, неуместным, и ноги-то слишком длинные, и грудь слишком вызывающая, и глаза чрезмерно большие, и ресницы чересчур густо накрашены! Поделом ей, что хлопья краски так и сыпались на подглазья!
А Саня, идиот, пялился умильно на ее почерневшие подглазья, и как ни хотелось Льву плюнуть на этот кретинский, затянувшийся допрос и убраться восвояси, он снова и снова толок воду в ступе, задавал одни и те же вопросы, выслушивал одни и те же ответы и с тоской поглядывал на неумолимо светлеющее за окном небо, размышляя: выдержит он до семи утра или убьет писательницу раньше? Почему до семи – потому что в семь должна была вернуться с дачи Таня Александрова, бывшая Воронкова, и только ради своей первой любви, ради бывшей одноклассницы, ради ее семейного счастья Лев до бесконечности продолжал этот фарс, убежденный, что лишь только он ступит за порог, как Саня забудет про святые обеты, про свои обязательства, про реноме однолюба и вернейшего из мужей, про надвигающуюся серебряную свадьбу забудет – и перейдет от словесного утешения писательницы к более действенным способам снятия напряжения.
Этого Лев допустить не мог никак, не мог категорически, а потому он усмирял тяжелое сердцебиение (от кофе и от злости пульс зашкаливал, и вроде бы даже аритмия началась), нетерпеливо косился на все еще темное небо и талдычил снова и снова:
– Так вы уверяете, что не знаете фамилию пострадавшего?
И писательница твердила, как заезженная пластинка:
– Не знаю! Не знаю! Сколько раз повторять!
– Ладно, – сказал наконец Лев решительно и сел, изо всей силы растирая мучительно ноющий затылок. – Тогда я вам расскажу, как я вижу ситуацию – согласно вашим словам. Получается – что? Вы пошли в ресторан…
– Надеюсь, это не возбраняется законом? – буркнула писательница Дмитриева.
Ишь ты, еще трепыхается, еще хватает у нее сил задираться! Правду говорят, будто женщины гораздо выносливее мужчин!
– Не возбраняется, – снисходительно кивнул Лев. – В ресторане к вам пристал какой-то человек. Вернее, не какой-то, а тот самый, которого на «Скорой» увезли от вашего крыльца. Вы его, как сами уверяете, отшили, однако он отстать не пожелал и предложил подвезти вас до дому. Вы согласились, думая, что этим все и ограничится. Однако он вознамерился проводить вас до квартиры, для пущей вашей безопасности, вдруг, к примеру, во дворе на вас набросятся насильники или убийцы.
– И он оказался прав! – Дмитриева так зыркнула на Льва из-под своих полуосыпавшихся ресниц, что ему этот злобный, раздраженный взгляд почудился чем-то материальным. Полное ощущение, что она его по лицу хлестнула. – Покушение на убийство имело место быть, разве нет? Не понимаю, почему события этого вечера – трагические события! – вы пересказываете таким ёрническим тоном, с откровенно садистским подъёбом.
Льва мурашки пробрали от этого словечка. Несмотря на откровенную маргинальность, а может быть, именно благодаря ей, словечко принадлежало к числу излюбленных им и довольно часто употребляемых. Другое дело, что его не во всяком обществе пустишь в ход. Честно сказать, Льву и в голову не пришло бы брякнуть что-то подобное в присутствии этой особы – пусть даже и зеленоватой от усталости, и в мятом платье, и с этими ее не раз уже упомянутыми ресницами, – а тут такая раскованность с ее стороны…
Стоп, сказал Лев себе, неприметно стараясь дышать глубже и усмиряя не в меру расходившееся сердце. Тебя возбуждает, когда женщина употребляет инвективную лексику в постели, но сейчас-то ты не в постели ! С чего возбуждаться-то? К тому же эта зеленая – объект для твоих вожделений просто никакой.
И, мстя ей за бесплодные переживания, из-за которых пришлось закинуть ногу на ногу, Лев со всей возможной иронией изрек:
– Трагические? Скорее трагикомические, вы не находите? – Ох, как кстати пришелся этот великосветский оборот – «вы не находите»! Она – писательница, типа, интеллигентка – однако почти что матюгается, а он – черная кость, мент поганый, мусор – как еще там честят милицейскую братию детективщицы (да и детективщики, если на то пошло!) – выражается как английский лорд. – Вы рассказываете, что убить этого человека угрожал детский голос! Но это же, простите… – Лев развел руками. – Вам наверняка почудилось. Кроме того, вы уверяете, что голос этот раздавался со стороны черемухи. Она растет справа от крыльца. Но стреляли-то слева! Вы случайно не знаете, ваш провожатый – не школьный учитель?
– Нет, – растерянно уставилась на него писательница. – А что? Почему вы так решили?
– Ну, я не знаю, – ехидно усмехнулся Лев. – Может быть, он чем-то напакостил деткам, своим ученикам, вот они и устроили на него охоту. Окружили его, окружили и гонят на номера! Вы фантастику любите? Помнится, у Рэя Брэдбери был такой жуткий рассказ, там дети охотились на своих учителей, всех на свете поубивали. Не помню, как называется…
– «Кошки-мышки», – мрачно сказала писательница. – Только там дети охотились не на учителей, а на взрослых вообще, прежде всего – на своих родителей, и вы правильно говорите: всех на свете поубивали. Рассказ, и верно, жуткий. Не знаю, был ли Влад школьным учителем, но я ничего не путаю и мне не почудилось: именно детский голос грозил убить его. А вот стрелял вряд ли ребенок! Очень уж метко.
– А-га… – протянул Лев. – Итак, его зовут Влад? Так какого же, простите, черта, вы мне столько времени голову морочили и клялись, что ничего, ровно ничегошеньки о нем не знаете!
– Каков вопрос, таков и ответ, – огрызнулась писательница. – Вы меня о чем спрашивали? Как фамилия моего провожатого? Но я и в самом деле этого не знаю! Имя он свое назвал, когда начал меня, так сказать, кадрить. Ресторанные знакомства не предполагают перечня анкетных данных. Поэтому я и правда не представляю, как его фамилия, где он живет, женат, разведен или холост, есть у него дети или нет, кому вообще сообщить о том, что случилось…
Писательница вдруг осеклась, потом с силой прижала руки ко лбу и сказала:
– Господи, какая же я дура!
Ну что ж, если человек сам ставит себе диагноз… Лев внутренне усмехнулся.
– Как я могла забыть! – сокрушенно замотала головой Дмитриева. – Это от шока, конечно. Но странно, что никто другой тоже не подумал… Ведь мы приехали из ресторана на машине! На сером «БМВ»! Там наверняка остались какие-то документы, по которым можно узнать его фамилию и адрес! Мне даже кажется, на заднем сиденье лежал пиджак… а в пиджаке, конечно, найдется паспорт, ну а права-то уж определенно!
Лев не раз замечал, что идиотия – болезнь не только врожденная, но и заразная. Правильно – дамочка полная дура. То есть она скорее худая, чем полная, и «круглая дура» о ней тоже не скажешь, но все равно – кретинка. Вот и распространяет вокруг флюиды своей дурости. Причем дама энергетически очень сильная. Она умудрилась оказать одуряющее влияние не только на Саню и на Муравьева, но и на милицейскую бригаду. В самом деле: никому даже в голову не взбрело, что пострадавший притащился в этот роковой дворик не пешком. Но слава богу, что у этой идиотки наступило временное просветление!
– Если есть машина, то где пульт? – спросил Лев, хватаясь за эту незначительную соломинку. – Или ключи?
– Наверное, Влад их выронил, когда свалился со ступенек. Может быть, пульт или ключи где-нибудь около крыльца так и лежат в полыни, их ведь никто не искал в темноте.
Точно, вспомнил Лев, крыльцо и подступы к нему бригада не обшаривала. Долго слонялись по двору, подсвечивая себе фонариками, но ничего не обнаружили, даже гильзу. Так что имеет смысл пойти и пошарить около крыльца прямо сейчас.
Он встал, глядя в окно. Темновато еще, конечно, всего половина четвертого утра. Светать начнет через полчаса, не раньше, а уж пока развиднеется… Но у него больше нет физических сил находиться в обществе этой особы.
– У вас фонарик есть? – спросил он у писательницы.
Она покачала головой:
– Перегорел. Но можно свечку зажечь. А вам зачем?
Лев мученически завел глаза. Детективщица?! Можно представить, какие она там детективы валяет, если задает такие вопросы и забывает о вещах, которые элементарно имеют определяющее значение для расследования.
Свечку зажечь, бог ты мой! Лев представил, какой у него был бы вид в полчетвертого утра – со свечкой в руке шарящего у крыльца этой тихой, сонной «сталинки»! – и даже оскалился от злости. Никто – никто! – из жильцов дома даже носа не высунул на шум, который происходил у крыльца два часа назад, когда подстрелили этого злополучного Влада. Не выглянули даже обитатели боковой квартиры на первом этаже, чьи окошки находились буквально рядом с крыльцом. Ну ладно: выстрела они не слышали, его и писательница почти не слышала, и они с Саней – конечно, пистолет был с глушителем. Ну ладно: спали соседи так крепко, что их не разбудила суета, которую подняли тут врачи и милиция. Кто-то и правда спал, но, по мнению Льва, причина гробовой тишины была куда проще: если и имелись свидетели, они не захотели себе лишних проблем, побоялись связываться с милицией, справедливо рассудив, что каждого из жильцов всяко допросят сегодня днем или вечером на предмет ночных событий, так что зачем по своей воле лезть в неприятности? Но можно спорить на что угодно: если некий типус начнет в тусклом свете занимающегося утра блуждать около их крыльца со свечкой в руке, каждый увидевший это жилец сочтет своим долгом непременно позвонить на улицу Ульянова, в ближайшую психушку!
– Лёвушка, у меня есть фонарь, – сказал Саня. – Причем очень мощный, так что пошарим и наверняка найдем или пульт, или ключи. Только… только я вот еще что хочу сказать – насчет детей. Может, Алёне детский голос вовсе не послышался? Может, этого Влада никакие не ученики, а собственные дети подстрелили? Я тоже тот рассказ Брэдбери читал – давно, конечно. И не фиг на меня так пялиться, Лёвушка, – промолвил Саня с ноткой обиды, потому что друг детства на него и впрямь пялился. – Судя по всему, Влад за свою жизнь опасался. Скажете – нет?
Никто и рта не раскрыл, чтобы возразить. Прежде всего потому, что было совершенно очевидно: подстреленный человек по имени Влад и впрямь за свою жизнь опасался, и очень сильно. Иначе… иначе разве он носил бы под пуловером пуленепробиваемый жилет, который нынче ночью спас ему жизнь, и поэтому Влад оказался не убит и даже не ранен, а только лишь контужен?..
* * *– Алло! Алло, я слушаю!
– Это я. Привет, подруга. Слышала уже, что с нами произошло? Или мне придется обрушить на тебя неприятные новости?
– Слышала…
– Ага, так, значит, он уже у тебя?
– Добрался, да.
– Настроение?
– Ну какое у него может быть настроение?!
– Понимаю. У меня такое же. Хоть плачь, хоть матерись. Ладно, плакать будем потом, а пока позови его к трубочке.
– ……………………!
– Это ты теперь так здороваешься? Живописно… Ну что ж, не повезло… Полный Илья Ильич Обломов.
– Кто?!
– Ладно, забыли. Как тебе удалось оттуда убраться?
– С трудом. Наплел такого, что… Пришлось такси вызывать, сплошное разорение.
– Ладно, кончай на судьбу плакаться, меня этим не проймешь. Цена обговорена, так что мое ты мне отдашь.
– Отдашь… сначала надо найти то, что отдавать!
– Найдем, не сомневайся.
– А что там случилось-то? Почему все наперекосяк пошло, я так и не понял?
– Да так, техника подвела. Кроме того, вмешалась сумасшедшая бабуля.
– Кто?! Ты чего несешь?! Не было там никакой бабули!
– В каком-то крутом детективе я читал, что так у профессионалов называются неучтенные привходящие обстоятельства, которые способны поменять даже самые тщательно отработанные планы.
– Я сразу говорил, что этот твой план – полное дерьмо!
– Ладно, быть непонятым и недооцененным – это мой удел. Я уже привык. Кстати, зря злобствуешь. В принципе, мы своего добились. Первый шаг сделан… ну, немножко вкривь и вкось, однако сделан. Меня сейчас гораздо больше другое волнует. О нем ничего не слышно?
– Ни хрена. Тишина гробовая. Ты знаешь, мы тут подумали: а может, он в Москву ломанул? И сейчас получает то, ради чего мы все это затеяли… Сдохнуть можно!
– Можно, но не нужно. Как он в Москву уедет? Без паспорта ни в поезд, ни в самолет не пустят.
– Есть автобусы.
– Точно не знаю, но, по-моему, на дальние рейсы билеты тоже продают по паспортам. Кроме того, у него денег нет.
– На вокзале туда-сюда шныряют деловые водилы и предлагают доехать до Москвы всего за двести рубликов. Уж такой-то суммой он мог разжиться… например, там, где торчал эти дни. Кто-то же его поил-кормил!
– Оно, конечно, так… Только ведь без паспорта ему в банке делать нечего. Кроме того, ключ у нас. Так что я не сомневаюсь: он все еще здесь.
– Где?!
– Не знаю. Не знаю! Думаю, мы плохо искали его явку.
– Да брось! Все записные книжки, все файлы в компьютере, все письма, записки, все книги перевернули, будто доллары искали между страницами…
– А мы ведь и правда искали доллары. И евро. И золотишко. Правда, виртуально, но ладно, мы их воплотим в жизнь, не сомневаюсь. Но ты знаешь, где мы не шарили?
– Ну?
– В фотоальбомах. Мне вдруг в голову пришло…
– Вдруг! Тебе – вдруг, а мне – давно. Мы с Нинулькой уже все альбомы перешарили, нет там ничего, никаких записок.
– А в фотоальбомах и не надо искать записки. В них надо искать фотографии.
– Не понял…
– А ты попытайся. Теперь позови к трубе Нинку, я ей скажу, что делать и кого надо на этих фотографиях искать.
* * *Господи Боже, как сверкал на злосчастную писательницу Дмитриеву своими напряженно прищуренными глазами (Алёна так и не поняла, какого они цвета!) этот капитан, или майор, или как его там, следователь, короче, который оказался бывшим одноклассником ее соседа, добрейшего Сан Саныча!..
Сей одноклассник был, мягко выражаясь, взбешен, ведь они не нашли ничего около крыльца – ни пульта, ни ключей, это раз; а во-вторых, там, где, по идее, должен стоять серый «БМВ» Влада (ну не полные же провалы памяти наблюдались у Алёны, она помнила, что Влад остановился напротив въезда под арку ее двора!), было пусто.