Личный оборотень королевы

«Скорая» уехала.

– Лидия, – послышался рядом хрипловатый голос, – что тут происходит?

Лидия обернулась и бросилась к незаметно подошедшему невысокому седому человеку так стремительно, что споткнулась и почти свалилась в его объятия.

Грушин насмешливо хрюкнул, но тотчас принял серьезный вид:

– Здравствуйте, товарищ Дуглас. Жаль, что к пустой голове руку не прикладывают, а то с удовольствием отдал бы вам честь. Майор Грушин, ОРАП.

– Здравствуйте, товарищ Грушин, – улыбнулся отчим Лидии, осторожно сжимая ее ладонь и засовывая обе руки, ее и свою, себе в карман куртки.

Он так всегда делал, всю жизнь, когда хотел утешить, успокоить, защитить. Пальцы Лидии сразу наткнулись на изящный перочинный ножичек с костяной рукояткой, лежавший в кармане. Отец всегда носил его с собой. Рукоятка некрасиво пожелтела от времени, и было-то у ножичка всего лишь одно узкое лезвие, да и то наполовину обломанное, словно его чьи-то зубы откусили. Как оружие нож проку не имел ровно никакого, но папа Саша с ним не расставался. Ножику было лет сто пятьдесят, если не больше, вполне возможно, что им в самом деле чинили гусиные перья во времена оны. Папа Саша уверял, что достался ножик ему от отца, а отцу от деда, ну и так далее. Фамильная ценность Дугласов! При этом он делал такое значительное лицо, что все вокруг невольно начинали смеяться и в фамильную ценность верить переставали. Скорей всего, очередная шутка юмориста Дугласа, который этот ножик на улице нашел!

Да и ладно, считала Лидия, пусть на улице – все равно вещь старинная, и если не родовая, то уж точно – родная, поскольку лежит в кармане отца.

Погладила его руку, потом гладкую рукоятку ножика – и сразу почувствовала себя девочкой, которую кто-то обидел, но ничего не страшно, потому что пришел папа Саша и все обидчики мигом разбежались.

Обидчик Табунов, впрочем, не разбежался, только вид у него стал еще более угрюмый.

– Явились прикрыть доченьку своей орденоносной грудью? – буркнул он.

– А что, есть от чего прикрывать? – спокойно спросил Дуглас.

– Тут убийство, – пролепетала Лидия, которой наконец-то удалось справиться с дрожащими губами. – А он, – мотнула головой в сторону Табунова, – он говорит, что это я…

– Что ты – что? – спросил Дуглас.

– Что я их убила!

– Да? – изумился Дуглас. – Не думал, что ты на такое способна! И сколько их там, твоих жертв?

– Двое, – пробормотала Лидия.

– Мужчины, женщины?

– Два парня. Они сначала у меня сумку отняли…

– Эту? – спросил Дуглас, подергав за ремень сумки, висящей через ее плечо.

– Ага.

– Ну, отняли сумку, а в отместку ты что, их прикончила и вернула свое имущество? Понятно…

Дуглас сосредоточенно покивал. Табунов косился на него чрезвычайно подозрительно. Грушин, кажется, с трудом сдерживал смех.

Лидия вспомнила, как мама сердилась: «Сашка, я никогда не могу понять, когда ты смеешься, а когда серьезно говоришь! Эти твои дурацкие шутки…» – «Теперь это называется черный юмор», – пояснял отец.

– А каким образом произвела свои преступные действия, не подскажешь? – спросил Дуглас с неподражаемо-серьезным выражением.

Лидия пожала плечами:

– Не знаю… Они там лежат в кровище…

Тошнота внезапно подкатила к горлу, Лидия едва успела выдернуть руку из кармана отцовской курки, отскочить на несколько шагов – и ее вырвало.

Наконец она выпрямилась.

– Платок дать? – спокойно спросил Дуглас.

– Не надо, – хрипло ответила Лидия. – У меня есть.

– Ну и отлично, – кивнул он. – Значит, так, товарищи офицеры. Часа полтора назад дочь позвонила мне и спросила, по какому номеру надо вызвать аварийную горгаза. Потом сообщила, что машину ждет, как ей велела диспетчер. Мы договорились, что она немедленно отзвонится, как только приедут аварийщики. Она, однако, не позвонила, ее мобильный не отвечал. Я, конечно, поехал к ней домой, она вон там квартиру снимает, на улице Дунаева, – махнул он рукой, – но квартира была заперта, мне никто не открыл. Я позвонил в горгаз, мне сообщили, что бригада выехала по вызову Лидии Александровны Дуглас, но их задержала полиция как свидетелей преступления. Я осмотрелся и увидел ваши мигалки. И вот я здесь… Может кто-нибудь мне объяснить, что происходит?

– Я не обязан давать отчеты частому лицу, – сквозь зубы проговорил Табунов.

– Ладно, Лидия, расскажи ты, – согласился отец.

– Вы мне мешаете исполнять мои обязанности, – огрызнулся Табунов.

– Да ладно вам буйствовать, капитан, – вмешался доселе помалкивающий Грушин. – Нашли тоже частное лицо! В управлении бывали? Конечно, бывали! Стенд «Наши ветераны – гордость УВД» на втором этаже видели? Конечно, видели! Но ваш портрет там появится или нет, вопрос спорный, а портрет Александра Савельевича там точно есть. Поэтому не гоношитесь понапрасну. Рассказывайте, Лидия Александровна.

Лидия в очередной раз поведала, что произошло, стараясь не раздражаться. Все шло к тому, что эту историю ей придется повторять еще не раз… Ну что ж, деваться некуда, главное, чтобы для этого ее вызывали повесткой, а не выдергивали на допрос из камеры предварительного заключения!

Впрочем, в ту минуту, когда появился отец с его мрачновато-юмористическим спокойствием, она и сама почти успокоилась. И не сомневалась, что Табунову придется придержать руки. Вдобавок «старший по званию» Грушин тоже ведь на ее стороне!

– Загадочно, – пробормотал Дуглас, когда Лидия закончила свой сбивчивый и нервный рассказ. – Могу я взглянуть на место преступления?

– Да вы что? – взвился Табунов, но Грушин внушительно выставил вперед ладонь:

– Прекратите. Я вам уже сказал, что это дело берет на себя ОРАП. Райотдел может не беспокоиться.

– Интересно знать, ваш ОРАП в самом деле надеется раскрыть хоть одно преступление? – с ненавистью спросил Табунов. – Сборище бездельников, вот вы кто. Надо было этот отдел назвать АРАП! Туфта все это – ваш отдел, его задачи! Версии-то хоть у вас есть по всем тем случаям, которые вы под себя подгребли? Или только рожи умные корчите?

– Пройдите, Александр Савельевич, взгляните, это вон там, за углом, – сказал Грушин, словно не слыша Табунова.

– Вы можете творить что хотите, но я постороннего человека одного на место преступления не пущу, – заявил Табунов и зашагал вслед за Дугласом.

Допрос ведет следователь прокуратуры Советского района г. Горького Лесков Н. В.

Лесков: Геннадий Федорович, напоминаю: вы подписали обязательство о неразглашении обстоятельств этого дела. Вступать в какие-либо разговоры и давать кому-либо информацию касательно случившегося вы не имеете права под угрозой уголовной ответственности.

Паршин: Выходит, и вашим не говорить ничего? И вам тоже?

Лесков: Я имею в виду кому-либо, за исключением работников внутренних дел и прокуратуры – после предъявления ими служебного удостоверения и исключительно в служебных кабинетах.

Паршин: На папочке ОС написано – это что же, если не секрет?

Лесков: Именно секрет. ОС – особая секретность.

Паршин: Значит, правду говорят, будто там сила нечистая поработала? Или инопланетяне?

Лесков: От кого вы это слышали?

Паршин: Ну… от разных людей.

Лесков: Это довольно странно, поскольку вы являетесь единственным свидетелем по этому делу. Как только на месте преступления появились сотрудники уголовного розыска, оно было немедленно изолировано. А наши сотрудники, так же как и работники «Скорой помощи», дали подписку о неразглашении тайны. Причем они очень хорошо понимают, что это значит.

Паршин: И что это значит?

Лесков: Тайна предполагает молчание. Служебная тайна предполагает полное молчание. Полное!

Паршин: Скажите еще – гробовое!

Лесков: Не исключено.

Паршин: Вы меня пугаете, что ли? Сейчас небось не 37-й год, чтобы органы распоясывались как хотели.

Лесков: А почему вы думаете, что опасаться следует этих самых органов? Если преступники узнают, кто именно предоставил их описание следствию, я не дам за вашу жизнь и трех корочек хлебца.

Паршин: Чего?!

Лесков: Ломаного гроша не дам – так понятно?

Паршин: Да, черт меня за язык потянул, вот уж точно – черт…

Лесков: Давайте ближе к делу, Геннадий Федорович, хорошо? К делу и реальности. Оставим в покое инопланетян, чертей и прочую нечистую силу. Мне бы хотелось для начала уточнить, знали ли вы убитых.

Паршин: Конечно, знал, то есть не лично, а в лицо знал. Я всегда местные новости смотрю, а их как раз вчера показывали. Это главный режиссер… был… нашего Театра комедии и их главная артистка. Лира Леонтьева. Очень красивая. А его имени я не запомнил. Помню фамилию – Костромин. Сам-то я в театр не хожу, времени нет, но по телевизору сказали, что они будут ставить «Мастера и Маргариту», вот Маргариту и будет эта самая Лира Леонтьева играть. Завтра театр едет на гастроли, говорили, а после этого откроет новый сезон новым спектаклем. Теперь черта с два откроет!

Лесков: Ну, театр не закроется из-за смерти режиссера и одной из актрис. Спектакля, конечно, этого не будет… Жаль. Ну, продолжим. Расскажите мне еще раз, что именно вы видели тем вечером.

Паршин: Я пошел покурить. Жена не разрешает дома. Вышел на площадку, встал у окна. Смотрю во дворик, жду спектакля.

Лесков: Не понял?

Паршин: Ой, ну да вы же видели наш дворик. Со всех сторон закрытый старыми двухэтажными домишками, сверху крыши нависают, в общем, он, как этот… раньше в спальнях такие были… под пологом…

Лесков: Вы имеете в виду альков?

Паршин: Вот именно. Альков. И в этом алькове вечно кто-нибудь… ну, вы понимаете. Чуть не каждый вечер кто-нибудь да предается нечистым, так сказать, страстям. Почему-то забывают, что кругом люди живут, что могут в окошко выглянуть. Я такое не раз видел. Ну вот и сейчас. Главное дело, луна сияет, все разглядеть можно! Он ее к стенке сарая притиснул и… это… понужает, как мой дед выражался. Аж сарай скрипеть начал! Ну, тут она застонала – знаете, как женщина стонет, когда ее достанешь, – и он заохал да заахал, хорошо, значит, ему, – и отпустил ее. Стали они застегиваться да прихорашиваться, а сами так довольненько похохатывают да целуются. Вдруг она замерла и рукой через его плечо на что-то показывает. А глаза в два раза больше стали! И рот открыла, да ни слова выговорить не может! И раз – поползла по стеночке сарая… В обморок, значит, упала.

Он-то, режиссер этот, Костромин, начал ее поднимать, потом вдруг замер, будто что-то почуял, обернулся… и руками начал махать, и тоже рот открыл, а кричать не может. Потом схватил эту, которая в обмороке, приподнял ее и потащил к подворотне – чтобы, значит, из двора бежать… и все оглядывается, все оглядывается. Тут и я увидел, от кого он бежит.

Идет голая женщина, ну вся голая, на плечи только плащик легонький наброшен. Я смотрю и глазам не верю… Идет и как-то ковыляет, с ноги на ногу переваливается, будто не туфли на ней, а коровьи копыта. Лицо бледное, как мертвое, под глазами черно, губы черные, а может, так при лунном свете чудилось. Идет и руки к ним тянет с черными ногтями. Нет, конечно, они, наверное, красные были, просто так казалось… Ну, он, Костромин, в подворотню кое-как втащил свою девушку, а она, эта, голая-то, метнулась за ними – и тут же слышу: вскрикнул кто-то, потом хрип – и все стихло.

Я стою, будто прибило меня к месту, жду, выйдет кто-то из подворотни или нет, но так и не дождался, хотя минут пять прошло. Побежал в другую комнату – ну, окнами на улицу, – тишина, ну так ведь за полночь уже было, это небось в Москве толпами народ гуляет в такую пору, а в нашей дыре все дрыхнут без задних ног. Вдруг вижу – вдали идут под ручку мужчина и женщина, не видел, как одеты, вроде он в джинсах был и в темной рубашке, а в руках, показалось мне, большую сумку держал.

Лесков: Все?

Паршин: Да вроде все.

Лесков: Вам ничего не показалось странным в облике или поведении этой пары?

Паршин: Какой? Которая шла по улице? Да вроде нет, хотя да… я потом вспомнил, что женщина вроде в плаще была, а жарища стояла что днем, что ночью.

Лесков: И что вы делали потом?

Паршин: Потом вернулся к другому окну и вижу – из подворотни какой-то черный ручей течет. Я даже не подумал, что там кто-то свои делишки поделал, ну, помочился или что, – нет, сразу неладное почуял. Пошел, посмотрел… увидел тех двоих, режиссера и девушку его… все в кровище лежали, будто им кто-то горло перегрыз, какой-то зверь! Ну, меня тут же и вывернуло под стеночку. А потом что? Потом побежал домой, чтобы в милицию позвонить…

– Он боится, что отец заметет мои следы, что ли? – со слабой улыбкой проговорила Лидия. – За что он меня так возненавидел, этот капитан? Да и к вам он реально неравнодушен…

– Не ко мне, а к ОРАП, который я представляю и возглавляю, – уточнил Грушин. – Видите ли, среди дел, которые забрали у райотделов и передали нам, было также и то, которое вел Табунов. Я не сразу, но все же вспомнил его. Жертвой очень похожего преступления стала его жена. Она и ее спутник… оба были убиты на улице. Таким же страшным образом, как эти два парня.

Лидия хотела спросить, когда это случилось, но ее снова затошнило, и она предпочла промолчать.

– Табунов был отстранен от участия в расследовании как лицо заинтересованное. Он считает это несправедливым. Убийцу мы пока не нашли, но Табунов убежден, что убийство совершила женщина.

– Это почему он так решил? – насторожилась Лидия.

– Ну, он… – Грушин посмотрел задумчиво. – Он, когда понял, что убийство раскрыть довольно сложно, впал в отчаяние и обратился к экстрасенсу, а тот сообщил, что в убийстве напрямую замешана женщина.

– Обратился к экстрасенсу?! – изумленно повторила Лидия.

– Ну да, а что такого? Очень популярная публика! На самом деле люди суеверны ничуть не менее, чем двести-триста лет назад, когда, чуть что, бежали к знахаркам, колдунам и цыганкам. Между прочим, вы вообще знаете, что такое ОРАП?

– Нет, откуда же мне знать?!

– Ну так вот, это – Отдел расследования аномальных преступлений. Понятно? Всех, в которых присутствует некий элемент…

Он запнулся.

– Сверхъестественного? – с недоверчивой улыбкой подсказала Лидия. – Инопланетяне-насильники? Привидения-грабители? Колдуны-отравители?

– Оборотни-убийцы, – продолжил Грушин. – И все такое… Да, вот именно, вы совершенно правы. Чем дольше живем, тем отчетливее, знаете ли, понимаем, что всякое бывает. И не только в рамках прокрустова ложа объективной реальности! Само собой, об этом на всех углах не заявляют, потому что в некоторых случаях довольно трудно провести грань между истинным, видимым, подтвержденным, – и воображаемым. Но мы это делать пытаемся. Нам тоже приходится обращаться за советом к людям со сверхчувствительным восприятием, то есть с экстрасенсорными способностями. Именно поэтому никто из нас и не отрицает, что убийцей или пособницей убийцы во всех случаях, аналогичных и этому, – он кивнул в ту сторону, куда ушли Дуглас и Табунов, – и тому, когда погибла жена нашего капитана, и в самом деле могла оказаться женщина.

– Слушайте, – вдруг спохватилась Лидия. – Но ведь он прав! Ну, экстрасенс этот! Прав! Я ведь тоже видела женщину! Ту проститутку полуголую! Странно, что Табунов этот рассказ мой как будто мимо ушей пропустил, а сразу ко мне прицепился.

– Описание этой дамы, видимо, показалось ему несколько… экстравагантным, – пожал плечами Грушин, – не слишком-то правдоподобным.

– Ну да, голая проститутка – это неправдоподобно, а совета спрашивать у экстрасенса – это нормально! К тому же я – ходячая иллюстрация к теории Ломброзо! – возмущенно воскликнула Лидия. – Просто дело в том, что я рядом оказалась, а проститутку еще искать надо! Ему ведь, такое ощущение, безразлично, с кем свое чувство мести утолить!

– Тише, они возвращаются, – одернул ее Грушин. – Кстати, я рассказал вам историю о жене Табунова только для того, чтобы объяснить некие странности его поведения, а вовсе не для того, чтобы вы сейчас на него накинулись с изобличениями суеверий. Вы дочь ветерана полиции и должны понимать, что такое служебная тайна.

Лидия кивнула.

Вообще-то ей даже стало жаль Табунова. Жена погибла… да вдобавок с ней был какой-то мужчина… Может быть, ее любовник? Вот ужас, после смерти жены узнать, что она тебе была неверна! Немудрено рассвирепеть и сделаться женоненавистником!

Появились Дуглас и Табунов. Первый был очень серьезен, а второй откровенно зол.

Дуглас бросил испытующий взгляд на Лидию и сказал:

– Товарищи офицеры, прошу вас отпустить мою дочь. Она еле стоит на ногах. Для дачи показаний она явится куда угодно в любое время. Вы же прекрасно понимаете, что она не имеет отношения к этому преступлению, поскольку аналогичные совершались и раньше.

– Это, – сухо перебил Табунов, – мне известно, как никому другому. Однако согласитесь, что мы вполне можем допустить такую версию: ваша дочь замешана и в совершении предыдущих убийств, которые имели место быть за последние четыре месяца! Это типичные серийные преступления, а значит…

– А значит, моя дочь вполне годится на роль серийного убийцы? – усмехнулся Дуглас. – Да бросьте! Впрочем, если вам в самом деле нечего делать, давайте, ищите следы ее причастности к тому, о чем она не ведает ни сном ни духом. Но я, говоря об аналогичных преступлениях, имел в виду вовсе не четыре минувших месяца, а то, что произошло тридцать лет назад. Тогда один за другим произошли два подобных случая. Было подозрение, что даже три, однако первое дело потом закрыли за недостаточностью улик. Два других преступления так и остались нераскрытыми. Тридцать лет назад Лидии было шесть… я, правда, с ней познакомился, когда ей уже исполнилось десять, но все же убежден, что в раннем детстве она не страдала жаждой крови… не страдает и теперь. Опять же вопрос: где орудия преступления? Вы же не допускаете, что она собственные зубы в ход пустила? Картина преступлений прошлых и нынешних та же: шеи жертв перекушены, горла перерваны, в грязи следы коровьих копыт… Здесь я их тоже увидел.

– Господи… – выдохнула Лидия, которую снова затошнило.

– А вы откуда знаете все эти обстоятельства? – угрюмо спросил Табунов.

– Просто я работал по одному из тех дел, – вздохнул Дуглас. – Голую женщину в небрежно накинутом плаще описывал один случайный свидетель. Следы я видел сам.

– Я, кстати, собирался поработать в архивах, – сказал Грушин пристыженно. – Жалею, что пока не собрался. Но завтра же подниму эти материалы.

– Лето 1983 года, потом декабрь того же года, точнее не припомню, – проговорил Дуглас. – Также над этими случаями работал следователь прокуратуры Никита Викторович Лесков, ныне, к сожалению, покойный.

– Никита Викторович вел эти случаи? – удивилась Лидия.

Она отлично помнила этого человека и знала историю его отношений со своими родителями. Когда-то в Никиту Лескова была влюблена ее мама, Наталья Родинцева. Лидия до сих пор помнила, как он читал ей, еще маленькой, «Приключения Буратино» и как мама на него смотрела… Но Лесков женился на другой: на молодой женщине, которая проходила свидетельницей по одному расследуемому им убийству. Тогда Наталья – с горя, но на счастье, как она частенько говорила, – приняла предложение давно ее любившего Александра Дугласа по прозвищу Сашка Цыган. Лесковы и семья Дуглас дружили много лет, но потом Никиту Викторовича убил преступник, вернувшийся из заключения, куда был отправлен именно Лесковым[3].

Жена Никиты Викторовича и дети уехали из Нижнего; виделись теперь они с Дугласами очень редко, но оставались друзьями.

– Я поищу это дело завтра же, – повторил Грушин. – Вернее, уже сегодня. Можно будет к вам обратиться, если понадобится что-то уточнить?

– Что за вопрос? – пожал плечами Дуглас. – Да, кстати… я обратил внимание, что около трупов валяются документы и деньги. Кто выворачивал карманы?

Грушин пожал плечами:

– Я уже застал такую картину.

– Я тоже! – с вызовом поддакнул Табунов. – Люди, обнаружившие труп, клянутся, что близко не подходили.

– И я склонен им верить, – кивнул Дуглас. – Пошли, Лидия?

– Извините, а может, и мы тоже пойдем? – раздался мужской голос, и Лидия увидела одного из работников горгаза, приезжавших на ее вызов. – А то диспетчер иззвонилась вся, надо ехать на аварию…

– Кстати, а вы нашли источник запаха, из-за которого вас гражданка вызывала? – спросил Табунов.

– Да, нашли около газгольдера, – кивнул аварийщик. – Спасибо девушке, все были бы такие сознательные…

– Лучше не надо, – проворчал его напарник, стоявший в сторонке и слушавший разговор.

– Хорошо, идите, – демонстративно не обращая внимания на Грушина, позволил Табунов. – Все ваши данные записаны.

– Мои тоже записаны, – сказала Лидия, отчаянно завидуя торопливо уходящим газовщикам. – И мой отец за меня ручается. Можно мне тоже уйти, а то я сейчас в обморок упаду!

Табунов молчал, проглядывая свой блокнот.

– Послушайте, капитан, напоминаю: это дело уже не в вашей компетенции, поэтому не лезьте в служебный сапог! – раздраженно начал было Грушин, и Табунов зло сморщился:

– Ладно, идите! Завтра явитесь на допрос к товарищу Грушину в его АРАП.

И, выпустив эту парфянскую стрелу, он свернул за угол. Оттуда послышался писк отключенной сигнализации, сердитое хлопанье дверцы, а потом удаляющийся рокот мотора.

Вслед раздался дружный вздох облегчения.

Волчьи зубы

Моя баба Катя была неграмотная деревенская знахарка, но к ней, случалось, приезжали подлечиться и из города. Она не только травы давала целебные или какие-то мази самодельные, но и зубы больные заговаривала, как никто.

Вот приехал один человек и жалуется:

– Баба Катя (а надо сказать, что ее все звали бабой Катей, по имени-отчеству никто не называл, а называл, так она не откликалась!), что-то у меня с зубами. Болят зубы – спасу нет! Я по скольким врачам ходил, а вылечить меня не могут!

– Эх, серый, – отвечает она ему, – это у тебя волчьи клыки чешутся. Ты бы погрыз деревяшку – тебе полегчало бы. Можно крепкие кости грызть – только не людские.

Человек перепугался и ну от нее бежать. Не стал машину попутную ловить и даже автобуса не подождал – до станции десять километров бегом пробежал, будто баба Катя ему не несколько слов сказала, а трут в задницу воткнула.

Он, значит, убежал, а бабка моя у печки села и ну плакать. Ее спрашивают:

– Ты что, баба Катя, плачешь?

А она говорит:

– Да жалко мужика, он же не виноват, что у него волчьи клыки лезут! Знать, кто-то из его женской родни с псом сношался… бывает, бабы вдовые тешут себя непотребно! Родился потом у нее ребенок – вроде и человек, а песья кровь гуляет. Порой и волчья примешается: в наших местах ведь много бродячих собак от волков понесли… Глядишь, такое отцовство перебродит бесследно, а глядишь, в правнуках и скажется. Ой, чую, бедный тот волчище натворит бед…

Так оно и вышло, как она предсказала. Тот человек сначала зубы точил о бараньи да коровьи кости – на базаре покупал, отваривал да грыз. Потом варить перестал, сыромятину жрал. А там и… впился в горло одной девушке да и загрыз ее. Она артисткой была, да ему ведь все равно, кого грызть. И кавалера ее загрыз. А сам всю одежу с себя сорвал и бежать кинулся. Глядят, а ведь это не человек, а волк!

РЕЗОЛЮЦИЯ ГЛАВНОГО РЕДАКТОРА:

Чем дальше в лес, тем толще партизаны! Вот еще не хватало в нашем журнале пропаганды скотоложства! И не напоминайте мне, Лидия Александровна, про рассказ Мериме. Что дозволено Юпитеру, не дозволено этой Вашей графоманке!

В корзину!

Ужас при рассказе об этом вновь захлестнул меня, и прошло некоторое время, пока я собралась с силами и смогла снова заговорить:

– Я не помню, куда шла, не знаю, какие силы привели меня к Заярскому… Я могу только благодарить Бога за то, что он смилостивился надо мной и позволил остаться целой и невредимой.

– И я должен благодарить его за то же, – вдруг сказал Иван Сергеевич, и я уставилась на него изумленно.

Он несколько смутился, отвел было глаза, но тут же взглянул с прежней открытостью и пояснил свои слова:

– Я очень рад, что мой племянник все же получит превосходную учительницу английского. Я, прямо скажем, в сей дисциплине не силен, но сестра моя будет счастлива говорить с вами на языке, который она так любит.