Мужчина в пробирке

Ирина Филимоновна поджала губы и насупилась.

– Что, поссорились? – рассеянно спросил Артем, думая, что бы такого новенького бабуле выписать.

Тумбочка, стоявшая около кровати, и так завалена коробочками и баночками с лекарствами. Сколько ж у нее денег на аптеку уходит, интересно? И неужели она все это принимает?! Железная бабка, это поколение вообще железное. Военное детство, послевоенная юность – а они как огурцы! Это ж надо – человек после инсульта, со скачками давления, парит ноги в горчице! Моет голову чуть ли не кипятком! В музей таких бабок надо еще при жизни сдавать! На устрашение грядущим поколениям.

– Да не ссорились мы, просто Лиза вдруг такая странная стала! Была милая, ну, просто прелесть: и газеты мне купит, и за телефон заплатит, и в магазин зайдет… А вчера мне надо было «Литературную газету» купить, как раз она выходит, никак нельзя газету пропустить, я Лизе в потолок стучу – не идет. А главное, знаю я, что дома она, слышу – ходит там у себя. Я звоню: Лизочка, мол, мне «Литературку» бы… А она таким грубым голосом: «Я болею, никуда не пойду!» И трубку – шварк! Я прямо удивилась – что такое?! Никогда она со мной так не разговаривала! Потом, примерно через полчаса, подхожу к окну цветы полить – батюшки, а болящая-то наша Лизавета бежит куда-то сломя голову через двор! Ну и ну, думаю! Болеет, главное! Прямо не знаю, что с ней случилось, была всегда такая любезная, а тут…

– Ну, мало ли, – миролюбиво сказала Галя, – может быть, она за лекарствами пошла. Она замужем?

– Нет, не замужем, одна живет.

– Ну вот видите. Попросить ей некого. Поплохело ей, и побежала она в аптеку или в поликлинику. Конечно, когда болеешь, тут не до газет.

– Да не болела она, – отмахнулась Ирина Филимоновна. – С чего бы ей болеть?

– Ноги, может, в горчице попарила, – буркнул Артем себе под нос.

Галя хрюкнула от смеха, но хозяйка, к счастью, ничего не услышала.

– Какая болезнь?! – возмутилась она. – Если я больная, я «Скорую» вызываю! И встречаю вас со всем моим уважением. А когда к ней приехали врачи – она их матом-перематом!

– В смысле? – рассеянно спросил Артем, выписывая бабке арифон. Кажется, это единственное, чего еще не было на тумбочке Ирины Филимоновны. Ничего, пусть попьет, улучшит свое, грубо говоря, мозговое кровообращение.

– Да в прямом! – всплеснула руками бабка. – Это уже вечером было. Я как раз цветы поливала…

Галя опять хрюкнула.

Понятно. Половину дня Ирина Филимоновна проводила у окна, поливая цветы, – видимо, у нее там рис высажен, только рис настолько влаголюбив! – и наблюдая за течением дворовой жизни. Ну что ж, тоже развлечение, не все ж в телевизор пялиться! Такие дамы все видят, все знают. В случае чего они первейшие подспорья для участкового и полиции.

В доме, где сейчас жил Артем, тоже имелась такая дамочка – Элла Анатольевна. Женщина, у которой Артем снял квартиру, сообщила, что Эллу Анатольевну прозвали «Смерть шпионам» за ее патологическую внимательность.

Все видит. Все слышит!

– Смотрю – подъезжает такси, – продолжала между тем Ирина Филимоновна, – оттуда вылезли двое, мужчина и женщина, куртки, как у вас, синие с серым, «Скорая помощь»…

– С каких это пор «Скорая» такси нанимает? – удивился Артем.

– Может, машина у них сломалась, они поймали такси и поехали, – предположила Ирина Филимоновна. – А?

Артем и Галя переглянулись и разом пожали плечами. Нет, теоретически, конечно, можно что угодно допустить… но практически… воображения решительно не хватает – представить такое!

Впрочем, Ирину Филимоновну качество их воображения совершенно не интересовало. Она с упоением рассказывала:

– Я слышала, как они поднимаются. О чем-то говорили, спорили… Не слышала о чем. Думаю: к кому идут, кто заболел? Выглянула на площадку – батюшки, а они уже в Лизину дверь звонят. «Скорую», говорят, вызывали? А она кричит, как истеричка: «Никого я не вызывала!» Женщина – врач, голос такой убедительный, – говорит, как же так, дескать, ваш адрес нам дали, значит, вызывали. Лиза опять кричит: нет! А докторша: да вы не волнуйтесь, мол, я же чувствую, что вам помощь нужна, мы вам поможем, откройте! Она открыла. Я думаю: ну надо же, а ведь и правда девка заболела, зря я на нее обиделась. Надо, думаю, сходить к ней. Стала собираться – не могу телефон найти свой сотовый, а я без него из дому ни ногой, вдруг кто-то позвонит, а я не отвечу, как же так? Ну, сколько я его проискала, минут пять, может… смотрю, вот же напасть, а он у меня в кармане халата лежит! Накинула платок, начала дверь открывать, вдруг слышу – на верхней площадке грохот какой-то, а это Лиза дверью о косяк грохнула, распахнула ее, значит, и орет не своим голосом: убирайтесь, орет, ничего мне от вас не нужно, я вам не верю! Убирайтесь! И матом таким… так мужики матерятся, но чтоб приличная девушка… Я прямо не знаю, до чего это докатиться надо! Выгнала их, они на лифте спустились – и пошли со двора. А Лиза – ну по потолку бегать!

– Это как же?! – изумилась Галя, воздевая очи горе́.

– Ну, не по моему потолку, конечно, – снисходительно пожала плечами Ирина Филимоновна. – Но она же надо мной живет, мне каждый шаг слышно! Она всю ночь туда-сюда топотала, я вообще глаз не могла сомкнуть, уж и стучала ей, и звонила – бесполезно, трубку не берет, а сама – туда-сюда, туда-сюда! И утром тоже… Вот только полчаса назад притихла.

– Галя, быстро, пошли! – скомандовал Артем и бросился к двери.

– Что такое, Артем Сергеевич?! – захлопала глазами Галя, но он уже выскочил на площадку и помчался вверх по лестнице.

Врачи со странной «Скорой»… соседка, которая всю ночь «бегает по потолку»… такое уже было – буквально вчера, в том дворе, где на грязном асфальте лежал человек с размозженной головой. Может быть, и нет никакого сходства между этими двумя случаями, может быть, Артему все мерещится, как перепуганной старухе, но пусть лучше он будет такой старухой – главное, чтобы та женщина в квартире наверху была еще жива, чтобы…

Он воткнул палец в кнопку звонка с такой силой, что чуть ноготь не сорвал. Шипя от боли, нажал другим пальцем, потом стукнул по двери кулаком – и настороженно замер, когда она вдруг начала медленно приотворяться.

Женька проснулась, когда еще только чуть забрезжило, и немножко полежала с закрытыми глазами, пытаясь поймать уплывающий сон. Снилось ей что-то ужасно хорошее, спокойное и мирное, а что – она не могла вспомнить, как ни старалась. Так всегда бывает, когда пытаешься вернуться в сон: вроде бы вот он, еще перед глазами, а чем больше напрягаешь память, тем дальше он отплывает. Все-таки Женьке удалось припомнить необыкновенно красивую, уютную комнату: картины на стенах, много цветов в больших прозрачных вазах, шелковый розовый халат, брошенный на спинку разлапистого мягкого кресла, стоявшего рядом с ее кроватью…

Все еще не открывая глаз, она протянула руку, чтобы взять халат с кресла, но пальцы ее наткнулись на что-то жесткое.

Она открыла глаза и повернула голову. В бледном рассветном сумраке стал виден потертый стул, стоявший у кровати, на нем кучкой брошена одежда: широкие линялые штаны до колен и тельняшка. Под стулом стояли разношенные пластиковые шлепки.

– Чушь какая, – проворчала Женька. – С ума я сошла, что ли, – в такой жути ходить?!

Она встала с постели, включила свет и с отвращением, словно чужое жилье, оглядела свою комнату.

Почему здесь так голо, неуютно? Почему на книжной полке валяются детективы в черно-кровавых мрачных обложках? Почему на стойке у зеркала стоит одеколон в некрасивом плоском флаконе с оборванной этикеткой и уродливый голубой пластмассовый цветок в такой же уродливой вазочке? Почему она так живет, как она вообще может жить в этом унылом сарае?!

Посмотрела на себя в зеркало. Женька всегда спала голой, ей никогда не было холодно, но сейчас вдруг ее озноб пробрал, до того она себе не понравилась. «Надо худеть, что-то раздались плечи, как у борца», – подумала она, озирая свою широкоплечую узкобедрую фигуру с небольшими, уже обвисшими грудями и наголо выбритым лобком. Приподняла ладонями груди – так она понравилась себе гораздо больше. Чуток похудеть, подкачать грудные мышцы – и будет она совсем даже не хуже других!

«Хватит без лифчика ходить, а то вообще все обвиснет, – сурово сказала себе Женька. – И волосики на пипиське надо бы отрастить, хоть самую чуточку, с волосами женщина поинтереснее смотрится, а то жуть какая-то – мужик мужиком, только без «подвески».

На левом плече что-то зачесалось. Женька рассеянно поскребла ногтем маленькое пятнышко… клоп, что ли, ее укусил? Или комар? Иногда из-за влажности в квартире заводились зимние комары и жестоко жрали Женьку. Никого не кусали – только ее. Надо матери сказать, чтобы она опять побрызгала той штукой, от которой эти гады дохнут.

Женька открыла платяной шкаф и порылась в его недрах, брезгливо щурясь при виде этой темной скучной одежды. Все брюки и брюки, да какие-то свитера поношенные, фу! Ага, вот то, что она искала! В самом дальнем углу шкафа висит шелковый халат с зелеными и розовыми цветами. Что-то типа кимоно. Ему сто лет в обед, мать подарила его Женьке на какой-то день рождения давным-давно, и Женька помнила, как при виде этого халата у нее истерика началась от отвращения. Мать тогда тоже плакала – до невозможности долго, и именно поэтому Женька не выбросила халат немедленно, а убрала в шкаф. Потом она как-то пыталась от него избавиться потихоньку и даже отнесла в мусорку, но мать, как назло, шла мимо, увидела торчавший из ящика лоскут со знакомыми розовыми цветами и выудила халат из-под груды пакетов с мусором. Потом опять были крики и слезы, но, как Женька ни ругалась, мать халат выстирала, выгладила и снова повесила в шкаф. В конце концов Женька загромоздила его своей одеждой и даже думать о нем забыла. А теперь вспомнила.

Вытащила, осмотрела… конечно, не бог весть что, далеко не то, что она видела во сне, но все же более или менее симпатичная вещичка: уж всяко лучше того барахла, которое кучкой валяется на стуле около ее кровати!

Набросила халат, с наслаждением ощущая ласковое прикосновение мягкой шелковистой ткани к коже, и встала перед зеркалом.

Старая пластмассовая щетка грубо драла волосы.

– Дура, ну почему я никак не куплю нормальную щетку? – с изумлением сказала Женька. – Больно же! И почему я так по-кретински стригусь?! Болванка, а не башка!

Было такое ощущение, что она смотрит на себя со стороны и ужасается тому, что видит. Это сон на нее так подействовал. «Вообще, надо за себя как-то взяться! – подумала Женька. – Живу в сарае, на себя рукой махнула… а ведь я еще довольно молодая, мне и сорока нет!»

Она подпоясала халат и вышла из комнаты. Пахло блинами – зашибись! «Опять блины, – сокрушенно вздохнула Женька. – Ну и как тут похудеешь?!» Но все же она улыбнулась: мать пекла свои немыслимые, просто нереальные блины. Женька называла их «самоеды»: они елись сами, против воли человека, от них просто невозможно было отказаться!

Отец уже позавтракал – он очень рано вставал, – ковылял по коридору с палочкой.

– Привет, папулька, – сказала Женька, наклоняясь, чтобы его поцеловать, но отец уронил палку и отшатнулся к стене. Глаза у него стали – по пятаку, рот открылся.

– Же… Же… – проблеял он ошарашенно.

– Пап, ты что?! – испугалась Женька. – Мам, иди скорей, тут с отцом что-то!

Из кухни выскочила мать – как пробка из бутылки. Двери были узкие, а мать – крупная женщина, и сквозь эти двери она проскакивала всегда с некоторым усилием. В руке она держала половник, с которого стекала блинная жижа.

Взгляд ее метнулся на отца, потом на Женьку – и половник с грохотом упал на пол. По полу разлетелись белые капли.

– Да елки, – сказала с досадой Женька. – Все ж заляпала! А потом будешь ворчать, что это я неряха! Пусти-ка, я тряпку возьму, подотру.

Она шагнула было к двери ванной комнаты, но мать ее не пустила: подошла к Женьке, схватилась за отвороты ее халата и недоверчиво оглядела дочь с ног до головы.

И вдруг лицо ее собралось в морщины, глаза зажмурились – и сквозь короткие светлые реснички полились слезы.

За Женькиной спиной громко всхлипнул отец.

– Же… Женечка, – с трудом прорыдала мать. – Халатик надела! Доченька! Девочка моя! Девочка!..

– Доченька! – вторил отец. – Девочка!

– Ну а кто я – мальчик, что ли?! – сказала Женька, начиная понемногу закипать. – Я уж почти сорок лет девочка, пора бы привыкнуть!

Мать голосила, как по мертвому, только выражение лица у нее было счастливое – не описать словами. Из кухни отчетливо пахло сгоревшим блином, но на это никто не обращал внимания. Мать обнимала Женьку спереди, отец – сзади, оба целовали ее, иногда промахивались и чмокали друг друга, дружно бормотали – «Тьфу!» – и продолжали лобызать Женьку.

– Предки, – растерянно проговорила она. – Что это с вами?!

Те не унимались.

Творилось что-то странное, до чертиков странное, и Женьке вдруг стало не по себе.

Жданков был финансист, «влетевший» за злоупотребление служебным положением. Собственно, он оказался орудием в руках своего начальника, но всего нажитого лишился; не помогло и то, что часть имущества была записана на его жену. Словом, напарники договорились: Жданков помогает Мокрушину найти и незаметно, не привлекая внимания, изъять деньги. За труды он получает половину суммы. А это, по самым скромным подсчетам Мокрушина, было никак не меньше двух миллионов. До посадки это для Жданкова были копейки, теперь – капитал, ради получения которого он готов был постараться.

Несколько дней назад Жданков приступил к работе. Счет он нашел, однако обнаружил, что пароль для входа в личный кабинет держателя счета изменен.

Мокрушин просто похолодел от ужаса… Значит, его деньгами кто-то воспользовался?! Или новый пароль поставили, чтобы поймать за руку того, кто попытается войти на счета? Например, чтобы засечь Жданкова?

Тот клялся, что работал осторожно. В квартире, которую он снял, не было Интернета, и Жданков целыми днями с компьютером шлялся по кафе, кино и большим магазинам, где был Wi-Fi, заходил на счет и пробовал подобраться к паролю. Ну, так было даже лучше. Никто не мог отследить, откуда идут запросы. В этом смысле Wi-Fi – даже не лазейка, а просто траншея для хакеров! И вот в самый разгар его работы случилась эта непроходимая лажа, которая и привела к полному провалу всех их замыслов.

Мокрушин из дому не выходил, старался не светиться перед соседями: совсем не обязательно им знать, что здесь живут двое. Он, хоть и был освобожден по закону, чувствовал себя неуютно на свободе: все казалось – за ним идет погоня… Конечно, это были зоновские «глюки», со временем они должны были пройти, но это ж со временем… Вставал он позже Жданкова, выходил к готовому завтраку – Жданков отлично готовил, что-то умопомрачительное у него получалось: просто какие-то каши, или горячие бутерброды, или гренки – а не оторвешься, они и объедались по утрам, Мокрушин как раз собирался сказать: все, хватит, пора с обожорством завязывать, а то скоро брюки невозможно будет застегнуть, как вдруг, проснувшись, заманчивого запаха с кухни не учуял. Елки-палки, да неужели Жданков сам решил взяться за ум и прекратить кулинарничать? Ну кто ж так делает? Все великие дела надо начинать с завтрашнего дня, а никак не с бухты-барахты! И что они сегодня будут жрать? Ненавидимую Мокрушиным яичницу-глазунью (до «посадки», живя холостяком, он жарил ее каждое утро и на всю жизнь объелся) или овсянку на воде, как положено делать худеющим дамочкам? «Овсянка, сэр»?

На кухне, впрочем, не было ни намека хоть на какой-то завтрак. Пустой стол, холодный чайник. Но в ванной комнате лилась вода. Жданков проспал и теперь умывается, что ли? И надо просто подождать?

Он подождал. Потом какие-то странные звуки донеслись из ванной… Рыдания никак?!

Точно: Жданков плакал…

Так, все понятно. Понял, что доступов к счету он не найдет и денег, на которые так надеялся, не получит, и теперь прощается со светлым будущим. Кердык, говоря по-русски…

Мокрушин рванул дверь – голый Жданков сидел на коврике, уткнувшись носом в колени, и рыдал, как изнасилованная девственница.

– Что? – рявкнул Мокрушин. – Какого черта ты тут истерику устроил? Говори, что случилось, ну?!

Жданков поднял на него вспухшие красные глаза – морда у него, конечно, была соответствующая, аналогичная, – мгновение таращился на Мокрушина – и как вдруг заорет! Писклявым тонким голосом заорал – и ну коленки сжимать и руками прикрывать то, что там у него дохленько так болталось!

Мокрушин вспомнил, что он уже видел Жданкова точно в таком виде – там, в умывалке, где к нему полезли братки, жаждавшие, типа, его задницы, но отлично помнившие уговор с Мокрушиным: напугать мужика до чертиков, но не трогать! Ага, ну, понятно… выходит, те самые зоновские «глюки» до него и доехали. Такое бывает: кто не сидел, тот не поймет, какие иногда кошмары приходят из тюремного прошлого и как сносит от них у человека крышу. Вот и у Жданкова снесло.

Мокрушин, долго не думая, переключил воду в кране на ледяную и, схватив бившегося в его руках, оравшего Жданкова за загривок, сунул его под струю. Ну, тот побился малость, потом притих.

– Хватит или еще? – спросил Мокрушин, вынимая его из-под крана и накидывая ему на голову первое попавшееся полотенце.

И что вы думаете?! Этот козел начал натягивать полотенце на свои, пардон, нагие чресла и истошно орать:

– Оставьте меня! Что вам надо, не трогайте!

Мокрушин схватил другое полотенце (первое у этого стыдливого истерика было бы невозможно отнять!) – накинул его Жданкову на шею, одной рукой схватил за оба конца, а другой принялся методично нахлестывать его по щекам – с оттяжкой. Раз пять хлестанул, заглянул в глаза – нет, никакого эффекта. Повторил.

И тут Жданков завыл… да так жутко… Сквозь вой прорывались слова… Что-то он говорил, нес какую-то ахинею, но Мокрушин никак не мог понять – что с ним такое, почему язык у него заплетается… а потом Жданков затих и произнес вполне отчетливо:

– Я хочу умереть.

Мокрушин не успел ответить – раздался звонок в дверь.

Блин… наверное, соседи пришли ругаться: они ж тут чертово болото развели, небось затопили кого-то! Надо подтереть. А не открыть – нельзя: еще вызовут аварийку, начнут двери ломать…

– Вставай! – пнул он ногой Жданкова и швырнул ему белый махровый халат (напарник, судя по всему, в прошлой, дотюремной жизни был сибаритом и теперь охотно вспоминал прежние привычки). – Вставай и выйди, скажи, что ты мылся, не заметил, как вода пролилась… Иди, козел!

– Козел?! – со странным выражением проблеял Жданков, но ослушаться не посмел и, по-бабьи утираясь рукой, побрел к двери.

– Кто там? – простонал он.

Ответа Мокрушин не расслышал, но Жданков возопил тоненьким голосом:

– Что?!

Мокрушин высунулся в коридор как раз вовремя, чтобы услышать женский голос из-за двери:

– «Скорую» вызывали?

Артем осторожно приоткрыл дверь пошире, прислушался. Тихо.

– Кто-нибудь есть? – позвал негромко.

Ответа не было.

Оглянулся, приложил палец к губам. Перепуганная Галя, тащившая вверх по лестнице свой «сундук со сказками» – так на жаргоне работников «Скорой» называется оранжевый ящик с медикаментами, он же – «желтый чемоданчик», – замерла на полушаге. Снизу резвенько поднималась Ирина Филимоновна, но с ней Артем церемониться не стал – молча показал старушке кулак и мотнул головой со зверским выражением лица. Ирина Филимоновна все поняла правильно: так же резвенько засеменила вниз.

Артем переступил через порог и двинулся по узкому коридору, подавленный царившей вокруг тишиной и почти уверенный в том, что здесь случилось несчастье.

Вошел в комнату и увидел темноволосую девушку в свитерке и джинсах, прикорнувшую на диване. Похоже, она спала, крепко спала, дышала ровно и глубоко. Но насколько естествен этот сон?

Артем осмотрелся. Мебели мало, вещи недорогие, все очень просто, но чисто. На стенах акварели в простых рамках – пейзажи и портреты. Она художница? Или просто любит красивые картины и покупает их? Артем, конечно, был не специалист, но ему показалось, что все это написано одной и той же рукой.

Он продолжал осматриваться. Много цветов на окне. И вроде не видать никаких следов таблеток, опасных лекарств. На полу около дивана валяется листок бумаги. Артем схватил его… нет, это не предсмертная прощальная записка: какие-то нелепые чернильные каракули на старом, пожелтевшем от времени листке плохой газетной бумаги.

Артем бросил на него только один взгляд – и в глазах у него зарябило от смешения букв, цифр и знаков:

«Шс(33)Z, б(33)ю=с(33) ь=G =Z=х4*ах(33) аLа-аLа. =Z=х4*ах ш а(66)е(33) Lш ха ю=Lаа сG2*а*Lпш* сб(401)(66): 1*ш(н8)б=еZ(33). Ха б(33)(66)ш тй(33)тахшG т=ютсеахх=ш* 2*шYхш Y(33)хшь(33)LтG G а/, (33) 4*с=юп х(66)еабхGZ(66) (401)юаба4*м \с=с сб(401)(66), (66)(33)2*а атLш ьахG х(33)тсшнхас Z(33)б(33) Y(33)Z=х(33), (66)LG Z=c=б=н= ета*, 4*с= G т(66)аL(33)L, =(66)х(66)Yх(33)4*х= – йбатс(401)йLахша, шюш х(33)(10)=(66)шстG Y(33) йба(66)аL(33)ьш =(н8)шжш(33)Lмх=ш* ьа(66)шжшхтZ=ш* (66)=Zсбшхп, (401)сеаб2*(66)(33)/1**аш*, 4*с= «3%ю3 %(401) 3%т3%т3%ш» е х(33)1*аь =ю1**атсеа хас ш ха ь= 2*ас юпсь, (33) атLш =хш атсм, с= ш(10) ха (66)=L2*х= юпсм… (33) ь=2*ас юпсм, ьахG й=Z(33)б(33)ас Ю=н, =1*шюZш шLш YLпа 1*(401)сZш Z=с=б=н= G йпс(33)/тм й=йб(33) ешсм…»

– Бессмыслица какая-то, – пробормотал он. – Или формулы?.. Да какая разница!

Послышались осторожные шаги: в комнату вошла Галя. Артем вновь знаком велел ей соблюдать тишину и на цыпочках прокрался в кухню, проверил мусорное ведро. Но там тоже не обнаружилось следов облаток, коробочек, лекарственных бутылочек.

Может, суицидом тут и не пахнет? И зря он так переполошился?

Вернулся в комнату. Кажется, девушка и впрямь просто-напросто спит.

Лицо заплаканное – да, когда женщины много плачут, они устают от слез…

Артем вздохнул, вспоминая с оттенком вдруг проснувшейся в душе нежности и жалости, как раньше плакала из-за всякой ерунды Вика – она вообще была излишне обидчива и плаксива – и как засыпала на его плече, нервно и глубоко вздыхая во сне. И каким счастливым он себя тогда чувствовал. И даже побаивался: может, он садист какой-то, если его так трогают женские слезы, а совсем не раздражают, как других мужчин?

Куда все это делось? И нежность, и жалость? Куда и почему исчезло? Из-за какого-то нелепого припадка ревности к хорошенькой веснушчатой девушке…

И вдруг он осознал, что смотрит в румяное сонное лицо той самой девушки, к которой Вика его так бурно приревновала! Точно, это она… вот и смешные веснушки на носу. С необыкновенной отчетливостью встала в его памяти та сцена: она примеряет перед зеркалом шляпку, похожую формой на гриб… как его… на Волоконницу Патуйяра, только черную и бархатистую.

Артем был уверен, что он не ошибается, хотя до сей минуты и не вспоминал ее лицо. Встретил бы ее на улице – и не узнал бы. Или узнал бы?.. В ней было что-то такое… незабываемое. Может, эти веснушки в сочетании с темно-каштановыми волосами? Или глаза… он не мог вспомнить цвет ее глаз!

Его вдруг охватило совершенно неприличное любопытство: ужасно захотелось узнать, купила ли она все же ту забавную шляпку или нет? Стесняясь самого себя, он, приняв самый деловой вид, выглянул в прихожую и посмотрел на полку над вешалкой. Черная Волоконница Патуйяра имела место быть.

– Что вы, Артем Сергеевич? – почти беззвучно спросила Галя, но он только головой покачал:

– Ничего. Все в порядке. Кое-что проверил.

– Можем уходить? – с надеждой спросила Галя. – Все в порядке, да?

– Вроде да, – кивнул Артем. – Но надо ее все же разбудить, чтобы она дверь закрыла. А то неизвестно – кто-то войдет, ограбят ее еще…

«Интересно, как ее зовут? Лиза вроде, бабка так сказала… – подумал он, осторожно трогая девушку за плечо. – Может, спросить, уточнить? Или неудобно?»

Девушка резко вскинулась, мгновение бессмысленно смотрела на него сонными карими, вернее, каштановыми какими-то глазами («Ага!» – подумал Артем), потом взгляд ее скользнул по его синей униформе – и лицо девушки словно заострилось, осунулось от ярости.

– Опять?! – взвизгнула она – и с размаху ударила Артема по лицу.

Галя громко ахнула.

Впрочем, Артем умудрился как-то отклониться – кулак пролетел мимо, девушка чуть не свалилась с дивана, но Артем успел ее поймать.

Она вырывалась, сначала молча, тяжело дыша, и вдруг разразилась матерщиной… да такой, что у Артема глаза на лоб полезли.

– Мамочки мои! – взвизгнула Галя, с грохотом роняя чемодан и зажимая уши.

Да уж… такого Артему даже от превеликого охальника и виртуоза русского мата Ивана Иваныча слышать не приходилось!

– Может, ей успокоительное вколоть? – прокричала Галя, поднимая чемодан и открывая его.

Девушка рванулась так, что Артем еле удержал ее: