- -
- 100%
- +
– Как же это тебя в камеру определили, а посуды не дали? – не поверил тюремщик, который на дежурство заступил только с утра, значит, принимал эту незнакомку на тюремный постой другой человек, его сменщик. – Может, тебя и на довольствие не определили? Ну, коли так, будешь голодом сидеть, пока начальник не придет и не прикажет тебя кормить.
– А когда он придет? – робко спросила Малгожата.
– Ну, когда… – почесал в затылке, сдвинув на лоб форменную фуражку, тюремщик. – Они нам не докладывают. Может, сегодня, а может, и завтра. Тогда и скажут ему, так, мол, и так…
– Как же мне быть? – ахнула Малгожата. – Что же мне, голодной оставаться, пока начальник не придет?
– Видать, так, – развел руками тюремщик.
Малгожата скользнула глазами, полными слез, по нам всем, стоящим с мисками и ложками в руках, и с умоляющим выражением обратилась к нашему неподкупному раздатчику. И вдруг его сухое, насмешливое, желчное, востроглазое лицо словно бы растаяло, как если бы оно было не лицом, а какой-то сосулькой, и эта сосулька на наших глазах обратилась в лужицу воды. И мы все смекнули, что он сделает: нальет нам не по полному уполовнику, а чуть недочерпнет, а оставшееся на дне отдаст женщине.
К несчастью, понял это и надзиратель.
– А ну-ка! – сердито выкрикнул он. – Ну-ка! Не баловать! Начинай раздавать пищу, и ежели хоть что останется на дне, я тя живо определю в карцер, на сухую голодовку на пятеро суток! А то и под расстрел пойдешь за попытку к бегству!
Историк вздрогнул, бросил острый взгляд на тюремщика и, кивнув, взялся за раздачу. У него было какое-то необыкновенное чувство меры, все всегда получали строго поровну. Взмах черпака – отойди! Взмах черпака – отойди!
Тюремщик следил за ним особенно пристально, дождался, пока бачок опустел, подхватил его и, бросив злорадный взгляд на новую узницу, сделал знак товарищу открыть дверь. Они ушли, дверь захлопнулась, лязгнул засов, удалились тяжелые шаги по коридору, и тут – господи боже, никогда такого не видела! – все, как один, мужчины, обитатели нашей камеры, протянули свои миски новой узнице!
Да, знаете, забросать красавицу охапками цветов – это очень галантно, возвышенно, и все такое. Но отдать скудную еду, жалкую порцию, которой мы ждали, как манны небесной, которая одна только поддерживала наше существование и составляла смысл тюремного бытия так же, как мечта о свободе, – в этом было нечто большее, чем галантность, что-то настолько щемящее, что у меня на глаза навернулись слезы. Я кое-как сморгнула их и устремила взгляд на виновницу великого события.
Первый раз я рассмотрела Малгожату… Она оказалась довольно высокого роста и необычайно тонка в кости. Изящество ее фигуры было совершенно необыкновенное, и это при том, что она обладала высокой грудью и довольно широкими бедрами. Пеньюар ее был пронизан светом (ставни на наших окнах уже открыли, и в них вливалось солнце), и каждая линия ее прекрасного тела была видна отчетливо. Казалось, будь Малгожата обнажена, она не могла бы вызвать большего ошеломления, восторга, негодования. Кудрявые каштановые волосы, великолепные брови, огромные синие глаза, рот, напоминающий цветок… Она была неправдоподобно красива!
Ну, конечно, когда первая минута потрясения прошла, женщины уставились на нее с ненавистью. Может быть, одна только я по-прежнему смотрела с ошеломленным восхищением. Что и говорить, я с первой же минуты признала ее первенство передо мной. Так младшая сестра-дурнушка всю жизнь с восхищением смотрит на старшую сестру-красавицу, даже если та уводит у нее поклонников…
Нет, все-таки зависть была в моем взгляде и в моем сердце – зависть к совершенству красоты, которой я никогда не буду обладать. Я тогда еще не понимала, что завидовать следовало вовсе не красоте. Завидовать следовало умению этой женщины брать в руки мужское сердце, мять его, словно глину, и лепить из него то, что ей хотелось. Она была Цирцея, сирена, ей почти невозможно было противиться. Рано или поздно она получала того, кого хотела… Немало я видела мужчин, порабощенных ею, среди всех моих знакомых только один остался полностью равнодушен к ее чарам. И я благодарю за это Бога, потому что то был единственный человек на свете, которого я любила. Не могу сейчас не воздать должное светлой, вечной памяти о нем, любви к нему, которая живет в моем сердце и будет жить, доколе жива я, а может быть, и после смерти, потому что, крепко надеюсь, мы встретимся с ним на небесах.
Но я возвращаюсь к описанию событий 1918 года, возвращаюсь в Свийскую городскую тюрьму, в общую камеру, стены которой впервые наблюдали зрелище такого самопожертвования мужчин ради одной женщины.
– Дзенкуе бардзо, – прошептала она между тем, краснея и прижимая руки к горящим щекам. Потом, окинув ласкающим взглядом мужчин – она как-то так умудрилась посмотреть на них, что каждый решил, будто ее взгляд адресован именно ему, – Малгожата сделала выбор и с застенчивой улыбкой протянула руку к миске, которую ей протягивал тот самый офицер, который казался мне чем-то знакомым.
Это был поручик лет двадцати пяти, черноволосый и черноглазый, с мелкими, невыразительными чертами бледного лица и чуточку скошенным подбородком. Впрочем, у него были довольно красивые миндалевидные глаза и поистине соболиные, сомкнутые на переносице брови. Почему-то именно в ту минуту я наконец узнала его: ну да, конечно, он был одним из тех, кто проходил через нашу подпольную организацию спасения белых офицеров, застрявших в городе после спешного, панического, неорганизованного бегства остатков армии. В основном это были больные и раненые, которые ушли из лазарета на своих ногах (эвакуировать их организованно не было ни персонала, ни транспорта). Остальных отступающие оставили на попечение города, однако красные первым делом ворвались в лазарет и подожгли его… Все тяжелораненые заживо сгорели. Я сама видела обгорелые трупы, повисшие на черных, обугленных рамах…
Когда я офицера вспомнила, мне страшно стало. Если он попался, значит, попались те, кто вел его после меня по цепочке! Неужели они тоже арестованы, а то и казнены? А что, если он меня вспомнит и невзначай выдаст? А если нас посадили в одну камеру, чтобы мы стали разговаривать о тех делах, а кто-нибудь (в каждой камере есть подсадные утки, это всем известно!) подслушает и нас выдаст?
И я ничем не показала, что вспомнила его. А ему было совершенно не до меня.
Малгожата приняла ложку из рук офицера – он засиял так, как будто сам государь-император вручил ему орден! – опустилась на нары и сделала ему знак сесть рядом. Он опустился, держа в руках миску, и она зачерпнула баланды ложкой, проглотила, а зачерпнув вторую, протянула ему. Молодой человек открыл рот… Она кормила его, как ребенка, ела сама…
В этой картине было что-то забавное, трогательное, будоражащее нервы, внушающее тоску, заставляющее волноваться. Люди отворачивались, начинали есть свою баланду, лица были у кого угрюмые, у кого тоскливые. Я случайно взглянула на нашего историка. Давно не видела я такой смертельной печали на лице мужчины! Этот сорокалетний седой человек казался мне, двадцатилетней, глубоким стариком, но я вдруг поняла, насколько ранено его сердце почти интимной сценой, как жаждет он оказаться на месте черноглазого поручика! Да, впрочем, все мужчины жаждали этого, они с трудом скрывали ревность!
Женщины были мрачны, ели с ожесточением. Я забралась на свои нары – там до сих пор лежала безрукавка Малгожаты, камизэлька, как она ее назвала, – и, принявшись без всякого аппетита за еду, подумала, что участь новой заключенной в нашей камере будет печальна, печальна… Да и участь поручика, пожалуй.
И я словно накликала беду! Один из воров вдруг отставил свою миску и бросился на прижавшуюся друг к дружке пару: Малгожату и поручика. Он с силой отшвырнул офицера на пол и сел на нары на его место. Поручик возился в углу, пытаясь подняться, а вор дотянулся до своей миски, схватил ее и протянул Малгожате с видом одновременно покорным и угрожающим.
Она посмотрела на него и вызывающе засмеялась, а потом приняла из его рук ложку… и принялась кормить его так же заботливо, как до того кормила поручика, не забывая есть и сама.
Некоторое время длилась немая сцена, а потом раздался истошный женский визг и проклятия. Это не выдержала одна из воровок – признанная подруга того, кто пал жертвой чар новой заключенной.
Воровка кинулась вперед, желая вцепиться в роскошные кудри соперницы. С другой стороны на вора налетел очнувшийся поручик, и на нарах образовалась ужасная, безобразная куча-мала. В пылу борьбы воровка выплеснула на красавицу баланду из попавшейся под руку миски. В драку ввязался хозяин миски – тот самый студент, убийца своего профессора.
Малгожата каким-то образом вывернулась из свалки – лицо и пеньюар ее были залиты гнусной овощной бурдой. Но воровка схватила ее за подол, с силой рванула его – открылось нагое тело! – и при виде этого, словно зверь в битву за самку, в драку кинулся «буржуй», тот самый, который пытался поменять часы на муку.
Шум, крик, ругань! Во все стороны летели клочья одежды, раскиданные вещи, оборванные пуговицы. Малгожата снова выскользнула из кучи-малы и, схватив пустую миску, валявшуюся на полу, заколотила в дверь с истошным криком:
– Убивают! Спасите!
Тотчас заскрежетал засов. Видимо, охрана уже подошла к двери, привлеченная необыкновенным шумом.
Ворвались часовые, мигом растащили дерущихся, но не ограничились этим, а выволокли вон всех четырех мужчин и двух женщин: воровку и красавицу. Перед тем как переступить за порог камеры, Малгожата обернулась. Нашла меня взглядом и крикнула что-то невнятное, из чего до меня долетели только два слова:
– Бардзо проше, взенць камизэлька!
«Бардзо проше» по-польски «пожалуйста», «взенць» – «возьмите», «заберите». Получалось, Малгожата оставила мне свою безрукавку. Почему?
Я безотчетно схватила безрукавку, пахнущую ее духами, и прижала к груди, глядя на захлопнувшуюся дверь. У меня слезы снова подкатили к глазам – так жаль мне было это несчастное, безвинно пострадавшее существо. Я уткнулась в доставшуюся мне камизэльку и горько заплакала.
* * *Всю дорогу до библиотеки Алена вспоминала жуткую сцену, происшедшую нынче вблизи любимой карусели на Сакре-Кер. Кто-то же прирезал этого несчастного, спящего под синим одеялом! И, что характерно, почти на глазах Алены! Кто убийца? Один из тех, кто сидел поблизости? Или незаметно подкрался некто… Ну уж нет, незаметно подкрасться туда было невозможно, кто-нибудь да видел этого самого некто! Это тот, кто ушел? Тот, кто остался? Полиции уже известно, кто он? Его ищут? Или убийца ускользнул? Араб с зонтиком? А что, вдруг в зонтике скрывался стилет… Какого-то болгарского шпиона отправили на тот свет с помощью укола зонтиком, острый конец которого был пропитан жутким, смертельным ядом… А может, виновато еврейское семейство? Разборка по поводу сектора Газа или насчет чего теперь разбираются евреи и арабы? Нет, вряд ли семейство: слишком оно было толстое и медлительное. И точно не чернокожая нянька с тремя детьми. Элегантный мсье в черном фетровом «стетсоне», таком же, как у карусельщика? Может быть… На полотно Алениных подозрений так и просились Руслан и Селин, отчего-то наша детективщица кровожадно мечтала, чтобы убийцами оказались именно эти двое, а главное, просто молилась, чтобы они уже были задержаны полицией и понадежней упрятаны за решетку, откуда им не выбраться никакими вышними и всевышними силами, даже с помощью самого Иеговы.
Ей не нравилось это имя бога. Вот не нравилось, и все тут! То ли дело, к примеру, Саваоф. Такой добродушный, снисходительный, всепрощающий дедуля… А Иегова беспощаден.
Интересно, зачем Руслан вытащил из урны листовку? Что, у них дефицит агитационных материалов? Или Алене просто померещилось это, как частенько что-нибудь мерещилось?
– Пардон, – буркнул кто-то рядом. Приторно пахнуло пачулями, и Алену, чуть не толкнув ее, обогнал высокий худой человек в черных джинсах и свободно болтающейся черной блузе. На голову была нахлобучена черная шляпа типа «стетсон». Быстрым шагом пройдя вперед, он вошел в какую-то дверь, лишь на мгновение помедлив, пока открывал электронный замок, и оглянувшись на Алену. Нависшие поля шляпы прикрывали лицо.
«Что-то многовато «стетсонов» для одного дня», – подумала Алена. Карусельщик, потом мсье в белом пиджаке (предполагаемый убийца клошара, между прочим!), теперь вот этот… Можно подумать, она не в Париже, а на Диком Западе!
Судя по одежде, последний был мужчиной. Судя по запаху – женщиной. А впрочем, все смешалось в нашем мире! Это во времена Сомса Форсайта пачулями пользовались только падшие женщины, а теперь небось их могут употреблять и мужики определенного пошиба. Которые как бы даже и не мужики.
Ладно, бог с ними – с пачулями, мужиками, «стетсонами», Русланом, листовками, каруселями и карусельщиками. Вот и рю Валанс, вот и дом номер 11. Да, 11, а вовсе не 9а! А карточки около кодового замка опять нет. Ну, понятно, библиотека ведь сегодня официально не работает.
Алена нажала на кнопку внизу замка. Однако дверь подъезда не открылась, а вместо этого зажегся крохотный экранчик домофона, и на нем появилась надпись: «Наберите номер квартиры, в которую вы направляетесь. Спасибо».
Алена пробежала взглядом по кнопкам, потом оглядела каждую пристально. Она не знала номер квартиры, в которую направлялась! Решила пойти по пути наименьшего сопротивления – достала мобильник, набрала телефон библиотеки и, услышав отклик, сказала в трубку:
– Алло, добрый день, это Алена Дмитриева. Я принесла книгу… помните, вчера… такая без конца и без начала, мемуары. Только войти не могу, здесь заперто, а номера вашей квартиры я не знаю.
– А, добрый день! – сказала библиотекарша, Алена по голосу не поняла, которая из двух. – Вы пришли, отлично. Номер 1–1, но я вам сама открою, входите.
Замок щелкнул, Алена толкнула дверь, пересекла зеркальный, чистенький подъезд, в котором по– прежнему стоял сильный запах краски, и подошла в лифту. На ручке кабины болталась табличка с надписью: «Fermé!»
Алена пожала плечами – странная табличка. Обычно если лифт не работает, так и пишут: «Excu– sez, l’ascenseur ne travaille pas!», то есть «Извините, лифт не работает». А тут почему-то сообщают: закрыто, мол. И без всяких извинений. Ну и ладно, fermé так fermé. Видимо, даже французы устают быть беспрестанно вежливыми. Алена миновала лифт и вошла в лестничный отсек. Вот он, знаменитый подъем на колокольню!
Это была ее последняя связная мысль за довольно долгий промежуток времени.
Она дошла до поворота лестницы и начала уже подниматься на площадку, где находилась библиотечная дверь, как вдруг кто-то метнулся сверху и с силой рванул сумку из ее рук. Алена потеряла равновесие, резко развернулась и сорвалась со ступеньки. Каким-то чудом она успела уцепиться за перила, однако падение не остановила, а просто задержала его, сорвалась не в подземелье замка Иф, а всего лишь на три ступеньки. Впрочем, и этого ей оказалось вполне достаточно, потому что она упала на оба колена, причем упала так, что…
Сначала у нее заискрилось перед глазами, а потом тошнота подкатила к горлу от несусветной боли. И весь мир как бы померк. «Понимаешь, это остро, очень остро!» – пробился сквозь шум в голове чей-то прочувствованный голос. А, песня была когда-то со словами: «Понимаешь, это остро, очень остро – солнце, ветер, море, сопки и дожди…», что-то в таком роде. Они пели ее с девчонками и кавалерами в Хабаровске, у костра на высоком берегу Амура. Кстати, была еще одна песня, как раз про высокий берег Амура, на котором кто-то стоит… Часовые родины, вот кто! Они там стоят, а она тут лежит. Она, Алена Дмитриева, лежит, поверженная во прах…
Алена очнулась и вскочила на ноги.
Ужасно больно, но еще ужаснее, что она вот так стояла на четвереньках. Унизительно и глупо!
Ладно, если она может стоять, значит, может и идти. Только уж лучше больше не падать, потому что еще одного такого удара коленки просто не выдержат.
О господи! До нее начало потихоньку доезжать: да ведь она не сама упала, ее кто-то столкнул! Ее столкнул человек, укравший у нее сумку!
Боже, а там ведь книжка! Библиотечная книжка!
Да ее теперь просто убьют тургеневские дамы. Убьют, исключат из библиотеки, предадут позору…
Алена снова покачнулась, снова схватилась за перила… и не поверила глазам, увидев у подножия лестницы свою сумку, ту самую, которая была украдена несколько минут назад каким-то неизвестным бандитом.
Не чувствуя ни боли, ни вообще ничего, кроме изумления, она как-то спустилась вниз, схватилась за это удобное, симпатичное, розовое, перламутрово переливающееся изделие итальянских ремесленников. Сумка открыта, нутро вывернуто: расческа, зеркальце, пакетик жевательной резинки, пачка носовых платков, помада, флакончик духов, ксероксная копия с зарубежного паспорта, пилочка для ногтей, кошелек, сотня евро, лежавшая отдельно, в карманчике, – все выброшено, все валяется. Вот рассыпались сиреневым веером билеты на метро, которые Алена купила только вчера, – десяток сразу, и еще не успела проездить… А это что такое? Ее мобильный? Его тоже не украли? И – нет, это галлюцинации, Алена, как водится, принимает желаемое за действительное – тут же лежит раскрытая библиотечная книжка!
Остро вступила боль в левое колено, и Алена так и села на ступеньку.
Очень интересно. У нее вырвали сумку, ее чуть не искалечили (а может, даже искалечили, еще неизвестно) – и ради чего? Ради того, чтобы вывернуть наизнанку розовую сумку?
Сидя на ледяной ступеньке, Алена подбирала разбросанные вещи, снова и снова убеждаясь: ничего не пропало. Правда, когда она взялась за книгу, возникло странное ощущение, будто чего-то все же не хватает. Может быть, бандит со злости выдрал несколько страниц? Главное, проверить нет возможности, потому что книга-то сброшюрована самым причудливым образом, все страницы перепутаны. Хотя, на первый взгляд, ни одна вроде не вырвана, никаких обрывков не торчит…
Стоп, а где закладка? Где выцветшая желтая ленточка, к которой была приклеена картонка цвета слоновой кости с вырезанным посредине наивным сердечком и столбиком лиловых цифр?
Все осталось на месте, кроме закладки…
Бред какой-то!
Надо было немедленно ухватиться за какое-то рацио, и Алена ухватилась за первое попавшееся объяснение: напавший на нее человек, наверное, из тех, кто ворует кредитные карточки. Не обнаружив таковую ни в сумке Алены, ни в ее кошельке (прежде всего потому, что кредитной карты у нее отродясь не водилось), грабитель так разозлился, что в порыве ярости выдрал из книги закладку – и убежал.
Ну что ж, такое объяснение вполне годилось… правда, в нем зияли две прорехи.
Во-первых, почему грабитель, если он так уж алкал денег, не забрал те пятьдесят евро разнокалиберными бумажками и монетами, которые лежали в Аленином кошельке, а также сотню, которая хранилась отдельно? Не заметил? Или испытывает жгучее отвращение к наличке? Всякое бывает – наверное, и такое возможно. И мобильник не забрал, хотя мог бы его продать…
Прореха номер два – зачем грабитель уволок с собой закладку? Алена нарочно посмотрела – она нигде не валялась. На память о неудаче? Мазохист-фетишист, да? Наверное, встречаются и такие господа…
Ладно, все это чепуха, закладка определенно не представляет никакой антикварной ценности. И будем надеяться, ее пропажи никто не заметит.
Алена прижала к груди свое имущество и встала. Вернее, попыталась это сделать. Боль шарахнула снова, и она тихо ойкнула:
– Боже, только бы не перелом!
Нет, наверное, все-таки не перелом: она ведь может стоять, и даже идти, и даже подниматься по ступенькам, хотя боль заставляет желудок сжиматься в какой-то тошнотворный комок и подкатываться к горлу. Ох, как высока колокольня… Но вот и первый этаж.
Алена толкнула дверь библиотеки, тренькнул колокольчик.
– Здравствуйте.
– А, это вы! – воскликнула библиотекарша по имени Ирина. – Что так долго шли? Заблудились, что ли?
Гордыня нашей героини не позволила ей признаться в случившемся. К тому же нелогичность нападения на нее казалась ей сущим бредом. Расскажешь, а тебя сочтут сумасшедшей. Или скажут, что врешь…
– Извините, – с усилием выдавила Алена. – Мне просто позвонили на мобильный, ну, пока поговорила…
– Понятно. Спасибо, что вовремя книжку принесли. Эта наша читательница, мадам де Флао, уже звонила, спрашивала, вернули ли ее.
– Сейчас только четверть четвертого, – пробормотала Алена.
– Ну да, ну да, – кивнула Ирина. – Но она такая, знаете, немножко вздорная особа… хотя и хорошая женщина. Не без странностей, конечно. Очень кичится своим происхождением и уверяет, что является прапраправнучкой знаменитого Шарля де Флао, наполеоновского генерала, который был, как принято считать, побочным сыном самого Талейрана. Якобы у Шарля де Флао был роман с графиней Анной Потоцкой, представительницей древнего польского рода, – болтала Ирина, разыскивая Аленину карточку, – и у них родился тайно ребенок, которого Шарль потом, много лет спустя, усыновил. Вот от него-то и ведет свою родословную наша мадам де Флао. Не знаю, насколько это правда…
– Думаю, ни насколько, – перебила Алена, которой уже невмоготу сделалось терпеть боль и слушать исторический бред. – Вы сказали, что мадам де Флао разыскивает мемуары своей матушки? Но автора мемуаров звали Зоя Колчинская, она не раз называет свое имя и фамилию. А замуж она, судя по логике повествования, должна была выйти за человека по имени Лев Сокольский. Значит, ваша читательница, если она и впрямь дочь Зои, стала де Флао только после замужества, то есть она не может быть потомком того наполеоновского генерала и польской графини. Будь она дочерью не Зои, а…
Ирина озадаченно нахмурилась и перебила ее:
– Я говорила, что мадам де Флао ищет мемуары своей матушки? Что-то не припомню, когда я могла это вам сказать…
Алена прикусила язычок.
Натурально, Ирина не помнит, потому что и в самом деле ничего такого не говорила читательнице Дмитриевой. Алена случайно услышала ее разговор по телефону с мадам де Флао. Подслушала, можно сказать. О господи, нога… Как больно-то!
– Да, в самом деле, это воспоминания ее матери, в девичестве Колчинской, – продолжила Ирина. – Однако замуж Зоя вышла вовсе не за… Как вы сказали? Какой-то Лев…
– Сокольский, – подсказала Алена.
– Да-да. Так вот, замуж Зоя Колчинская вышла не за него, а именно за мсье де Флао, так что ее дочь вполне законно может называть себя потомком…
– Понятно, – вовсе уж нелюбезно прервала библиотекаршу Алена, у которой боль от колена поднялась словно бы до самого сердца. – Тогда прошу прощения, беру свои слова назад. До свиданья.
Ирина простилась с озадаченным видом, Алена деревянно промаршировала до двери, с ужасом чувствуя, что ступать на ногу становится все больнее и больнее, все невыносимее и невыносимее. Боясь даже представить, каково же ей будет спускаться по лестнице, она, с трудом перешагнув порог, столкнулась нос к носу со второй библиотекаршей, выходившей из лифта.
– О, лифт, значит, уже починили! – облегченно вздохнула Алена.
– Починили? Да он вроде и не ломался, – удивилась библиотечная дама. – Я час назад уходила – работал, пришла – работает…
– А разве внизу на кабине не было объявления «Fermé!»?
– Нет…
– Нет? Ну, значит, я что-то перепутала. Извините, до свидания!
И Алена героически, как маленький спартанец, у которого лисица сидела на коленке, а не на животе, вошла в лифт, нажала на 0 и поехала вниз, на тот этаж, который французы называют нулевым, а мы первым.
Вышла, огляделась. В самом деле – нет объявления. Странно это… И странные мысли лезут в голову. Например, о том, что вовсе не случайный какой-то хулиган набросился на нее на лестнице. Что, если он подстерегал там добычу, нарочно повесив сначала объявление «Fermé!», которое уместнее смотрелось бы на двери магазина, а не лифта? Небось и стащил– то он ту табличку именно в каком-нибудь магазине и вывесил здесь, вынуждая людей идти пешком, и набрасывался на них…
Впрочем, почему это Алена говорит о себе во множественном числе? Пока ей достоверно известен только один случай нападения. Конкретно на нее. Грабитель вряд ли идиот, сбежавший из психушки: должен предполагать, что ограбленный и в полицию позвонить может. Значит, он собирался обчистить кого-то одного. Рассчитывал на везение, однако ему не повезло: у намеченной жертвы не оказалось кредитки.
Ну да, а до налички и мобильника ему просто дотронуться было противно? А книжку, между прочим, можно было бы сдать в антикварную лавку…
Хорошо. Если следовать логике, целью грабителя было нападение ради нападения. Или – украсть закладку из книги. Или – убить Алену Дмитриеву. Вернее, Елену Дмитриевну Ярушкину (таково ее настоящее имя, а Алена Дмитриева – писательский псевдоним, который она обожает), гражданку России, 1964 года рождения, рост 172 см, вес 65 кг, не замужем, детей нет… одинока, одинока, одинока…