- -
- 100%
- +
Инна задерживалась. Дважды позвонила с извинениями: «Все, выезжаю!», но появилась только в восемь, когда Нина уже решила, что никуда они сегодня не поедут. Подруга ворвалась с круглыми глазами, подхватила приготовленную и уже заскучавшую в прихожей сумку:
– Все! Поехали! Надо еще в «Европе» чего-нибудь купить на ужин!
– На площади Горького? – мигом оживилась только что клевавшая носом Лапка. – А в «Макдоналдс» зайдем? Давайте лучше биг-маков на ужин купим, а то мы уже сто лет их не ели.
– Ты что, дитя? – фыркнула Инна. – Неужели не знаешь, что твоя мамочка решила больше не поддерживать нашим русским рублем проклятых мировых жандармов?
Лапка только вздохнула покорно. Да, Нина позаботилась доходчиво объяснить ребенку, почему они не ходят в «Макдоналдс»: Сербия, Косово и все такое. У каждого есть какие-то свои принципы!
– А чаю ты приготовила? – спросила Инна, ковыряясь в сумке. – Термос с чаем? Возьми Христа ради, а? Нет, давай я сама налью, а то опять забудешь сахар положить. – И рванулась на кухню.
Нина обреченно вздохнула. Инна называет чаем такой жутко-приторный сироп! Ну и пусть пьет его в дороге сама, а они с Лапкой дотерпят до дачи, там ведь есть газовая плита. И вообще, на ночь пить не рекомендуется, чтобы не отекали глаза, а приедут они уж точно на ночь глядя! К десяти только и доберутся, и то если бог даст.
Но бог почему-то не дал… Ему одному только и известно, чем прогневала его Инкина «Лада», однако, не доезжая до деревни каких-то десяти километров, она вдруг зачихала мотором и стала.
– Бензин кончился? – пробормотала Лапка. – Будем опять просить добрых людей?
– Вот же чертенок злопамятный! – проворчала Инна, не переставая терзать стартер. – Чтоб ты знала: я заправилась перед тем, как за вами заехать!
Один раз у них такое уже было, чего греха таить. Только, что бак пустой, обнаружилось на шумном шоссе, и кругом тогда стоял белый день. А здесь-то никого, и стемнело уже. А как зябко вдруг стало!
– Мама, мне холодно, – заныла Лапка. – Ты одеялко не взяла?
– Ага, и подушечку, – съехидничала Инна. – И матрасик. И спальный мешок.
– Зачем мешок? – удивилась Лапка. – Можно спать в машине, на сиденье, тут мягко. И голову маме на колени положить, прямо вот так. – Она немедленно сопроводила свои слова действиями. – А без одеялка плохо.
Лапка была очень обстоятельным ребенком и обычно смешила Нину своим легким бытовым занудством, однако сейчас она улыбнулась другому. Уж сколько лет прошло, а воспоминания о ее «автомобильных приключениях» вспыхивают при самых невинных репликах, так и норовят высунуться из тайников памяти!
– Пойду посмотрю, может, что-то с мотором? – Инна открыла дверцу. – А вы чаю попейте – и согреетесь. Он просто кипяток.
Это была мысль. Ладно, фиг с ними, с веками, которые завтра непременно отекут. Но почему она не прихватила плед?! В плаще уже познабливает, а Лапка вообще такая мерзлячка…
Чай Лапке понравился. Она пила долго, обстоятельно, то и дело шумно дуя в пластмассовый колпачок-стаканчик. Нина терпеливо ждала своей очереди. Наконец Лапка, раскрасневшись, с бисеринками пота на курносом носишке, передала ей тару:
– Ого! Даже жарко стало!
Нина с опаской глотнула. Ну надо же! Вполне терпимо. Наверное, второпях Инна положила сахару совсем чуть-чуть, ну, каких-то шесть ложек на термос, а не двенадцать или, к примеру, пятнадцать.
– А мы когда поедем? – прошептала Лапка уже совсем сонно.
– Пойду спрошу у тети Инны. А ты подремли пока, делать-то больше нечего.
Лапка свернулась калачиком, а Нина выбралась наружу.
Ого! Вечера уже просто холодные! Первым делом на даче надо протопить, а то спать будет просто невозможно. Черт, ну зачем они потащились на эту дачу, интересно? Все-таки Инка, наверное, сохранила над Ниной остатки прежней власти, если она так безропотно, можно сказать, тупо поехала с ней, да еще и ребенка взяла. Какие уж такие уикенды в сентябре-то?! Переночуют в холоде, с минимумом удобств, а завтра домой. А может, вообще вернуться? Прямо сейчас поехать домой. Только «ревун» не забыть отключить.
Нет, дело не в Инне. Дело в Шатуне и его звонке…
Инка, подсвечивая себе фонариком, с головой окунулась в машинное нутро, только туго обтянутый джинсами зад торчал.
– Ну, что там?
– А леший его знает! Думала, бензонасос засорился, но вроде нет. Какой-нибудь тайный заводской брачок вылез. Если ты купил авто, еще не факт, что оно потом будет ездить. Но это уже проблема покупателя, а не производителя! Ох уж эти наши отечественные производители… Колбасы делают хорошо, но за машины лучше бы не брались. Дура я, конечно, мне ведь предлагали подтянуть ее до класса «люкс», но таких деньжищ потребовали, что я пожмотилась. А зря, жадность фраера сгубила.
– Может, кого-то попросить остановиться, посмотреть? – робко заикнулась Нина.
– А кого?
Именно в это мгновение мимо них на полной скорости промчалась «Волга». Нина импульсивно взмахнула руками, но автомобиль уже исчез за пригорком.
– Видела, как он пролетел? – зло усмехнулась Инна. – Гнал, чтобы, не дай бог, не тормознули его, не попросили помочь. Ну, мужик пошел… Да он не иначе с неба свалился, потому что по этому проселку практически никто не ездит, особенно в такое время. Дернула же меня нелегкая сюда свернуть! Надо было так и ехать по главной дороге. На полчаса дольше, конечно. Хотела путь сократить! Тут можно до утра ждать – и не дождешься никого. Не на шоссе же идти помощи просить. Кто поедет на проселочную, да в темноте, да неизвестно зачем? Вот ты бы поехала?
– Нет, – уныло призналась Нина. – Конечно, днем бы…
– Ну, днем!
Инна, сердито фыркнув, снова окунулась в недра мотора, и голос ее прозвучал неразборчиво:
– Иди лучше в машину, не стой над душой. Выпей еще чайку, расслабься. Когда исправлю, вернусь.
Нина послушалась, думая при этом, что слово «если» было бы здесь гораздо уместнее.
Лапка уже спала. Нина притулилась с краешку, и девчонка, мгновенно ощутив ее присутствие, тотчас приподнялась, положила головенку ей на колени и снова накрепко уснула.
Нина рассеянно поглаживала ей волосы, помня, что когда-то, когда они с Лапкой только познакомились, это было практически единственное средство прекратить ее истерики. Вот так мерно, медленно поглаживать, поглаживать ее, иногда чуть касаясь висков…
Легкие, чуть вьющиеся волосы знакомо обвивались вокруг пальцев. Инна не перестает ворчать, что это дико – так полюбить чужого ребенка. Но если невозможно родить своего… И какая же Лапка чужая? Ведь она дочь Антона, и вообще, с первой минуты их встречи Нина почувствовала, что в ее душе что-то перевернулось. Да, вот такая банальная фраза, как нельзя больше отвечающая ее истинным ощущениям. Точность определений – это ведь главное свойство банальностей!
Забавно, забавно… Лапка родилась в марте 92-го. То безумное автомобильное приключение произошло у Нины в августе 91-го. Причем, что характерно, незнакомец почему-то не воспользовался предложенным средством спасения. Это Нина четко поняла, несмотря на свою неопытность. Наверное, забыл. Так сказать, увлекся. И выходит, если бы Нина тогда, как принято выражаться, подзалетела, то ребенок родился бы именно в марте. Но она не подзалетела и никто у нее не родился. А интересно, она и вправду решилась бы родить? В двадцать лет, одна, без мужа… Что характерно, у нее и мысли не было разыскивать того парня, она эту Лапшиху обходила как зачумленную, благо не возникало никакой необходимости там бывать. И на вокзал долгое время носа не совала. Да, впрочем, наверняка он ее и не узнал бы, ведь она тоже его не помнила. Так, некий общий абрис и запах табака – такой своеобразный, не как у всех. Потом ее еще долго начинало колотить только при намеке на этот запах! К счастью, такие сигареты или папиросы, видимо, не пользовались большой популярностью. Может, это вообще была какая-нибудь архаическая «Герцеговина Флор», что бы ни означало это название, которое почему-то безумно нравилось Нине.
Ну так вот, беременность. Вернее, ее отсутствие. Хоть в романах барышни сплошь и рядом беременеют с самого первого раза, на самом-то деле это не так просто осуществить. Вот и у Нины все обошлось. А поскольку до сих пор «обходилось» и с Антоном, скорее всего, что-то у нее с этим делом не в порядке. Именно у нее, потому что Антон ведь родил когда-то Лапку. Нет, Нина, конечно, не проверялась, это же какая жуть, услышать, вы, мол, дамочка, бесплодны! Лучше уж ничего такого не знать о себе.
То есть она, значит, тогда, в «Москвиче», не рисковала. А ведь родители, пожалуй, ничего не имели бы против ее беременности… Особенно мама, которая как-то очень уж сильно, почти до истерики, хотела внуков. Чувствовала, наверное, что так и не судьба им с отцом будет порадоваться, понянчиться…
Нина иногда задумывалась, а что было бы, если б она все же родила? Может быть, родители не отправились бы в тот роковой день навещать знакомых в Толоконцеве, не попали бы в жуткую аварию на Волжском мосту, после которой осталось девять трупов, и их трупы – в том числе? Нина не поехала с ними потому, что сильно простудилась накануне, и еще долго, долго потом чувствовала себя виноватой за эту простуду, за то, что не погибла с ними, что не зачала ребенка, который мог бы спасти ее родителям жизнь…
Глупости все это, конечно. Что у человека написано на роду, того не избежать. Странно только думать, что и поспешная любовь в «Москвиче», и встреча с Антоном в переполненном 61-м автобусе, и Лапка с ее теплыми и такими цепкими лапками, и теперешняя Нинина жизнь – все было заранее написано у нее на каком-то там роду! И этот почему-то заглохший мотор – тоже? Забавно!
Она откинулась на спинку, стараясь устроить голову поудобнее. Спать хочется. Не подремать ли, пока Инна там ковыряется в моторе? Она же упорная, как бес, пока не вывернет все наизнанку и не докопается до причины, не успокоится! И лучше не соваться ей под горячую руку. Правда, что ли, вздремнуть?
Это было ее последней связной мыслью.
Когда Нина открыла глаза, вокруг брезжила какая-то бледная серость. Потребовалось время, чтобы понять: это занимается утро. Тело все затекло, и Нина не сдержала стона, поднимая голову. Шея болела, как при хорошем накате остеохондроза. Бог ты мой, да неужели она так и проспала ночь на заднем сиденье автомобиля? А вот и Лапка, свернувшаяся в крошечный клубочек. И Инна сонно шевелится на переднем сиденье.
– Привет! Так и не завелась машина?
– Завелась! – сообщила Инна изумленно. – Я потом нашла – там всего-навсего на аккумуляторе какой-то контакт отошел, а я даже и не подозревала… Нет, подожди. Но я же села за руль, вон, даже ключ вставила. Что за мистика? Ой, башка болит, не могу!
– И у меня. – Нина сосредоточенно разминала шею, гадая, разбудить Лапку или нет.
Ладно уж, пусть спит. А то начнет канючить, что замерзла, что хочет кушать. Не всухомятку же ее кормить. Вот доедем – тогда уж… А пока не худо бы выпить чайку.
– Ин, где термос?
– Что? Вот он. Только я весь чай ночью допила. Вы тут обе храпели, я села за руль, да, теперь помню, как это было: села за руль, сунула ключ в стояк, а потом почувствовала, что замерзла, и решила чайку попить. Еще помню, как пила… И вырубилась! Ты туда, случаем, никакого снотворного не подсыпала?
– По-моему, это ты заваривала чай, – хмыкнула Нина, зябко обхватывая себя за плечи. – Так что, если кто что подсыпал, только ты! Слушай, может, мы уже поедем, а? Я так замерзла, что просто в печку раскаленную готова залезть!
– Ее еще надо затопить! – Инна завела мотор, и застоявшаяся «Лада» медленно, будто ленивая лошадь, тронулась с места.
А деревня уже не спала. Курились дымки над крышами, коровы вразброд тащились по улице в сопровождении небольшого замурзанного мужичка с дочерна загорелым лицом – деревенского пастуха. В руках у него был экзотический бич, которым пастух то и дело грозно щелкал, вздымая пыль с обочин. Шатучие коровы проникались дисциплиной и выравнивали строй, ну а тех, кто не слушался, молча, зло хватали за задние ноги две собаки, по виду типичные дворняжки, но с выучкой, которой позавидовала бы и настоящая сторожевая.
«Лада» осторожно ползла по обочине, пытаясь обогнать стадо. Собаки, против ожидания, не норовили вцепиться в колесо, а вежливо сторонились.
– Ну, приехали! – облегченно вздохнула Инна – и вдруг нажала на тормоз так резко, что Нину бросило вперед, а Лапка покатилась с сиденья, вскинулась переполошенно и захныкала…
Нина подхватила ее на руки и прижала к себе, тупо глядя вперед, где за поломанным, вдавленным в землю забором (она помнила его аккуратненьким, свежевыкрашенным!), среди обгорелых деревьев чернела воронка, заваленная обугленными обломками.
– Что это? – тихо спросила Инна неизвестно кого и медленно вылезла из машины.
Соседний дом отстоял от сгоревшего на приличном расстоянии, однако и там обуглились на деревьях листья, на чисто выбеленных стенах появились черные разводы копоти. Горело, судя по всему, изрядно. И только сейчас Нина заметила, что в соседском доме выбиты стекла, а оконницы забиты где фанерой, где подушками со стороны комнат.
Да что здесь случилось, взрыв какой-то, что ли?!
Лапка, видимо, еще не совсем проснулась, потому что, пригревшись в Нининых объятиях, снова задремала. И Нина так и сидела в машине, прижимая девочку к себе и таращась в окно на эти руины.
На крыльцо выскочила соседка и набросилась на Инну чуть ли не с кулаками. Ее визгливый голос разносился по улице, и люди начали выходить из других домов. Почему-то все они смотрели на Инну с искренним возмущением, словно она сама умудрилась устроить этот кошмар со своей «любимой игрушкой» – так Инна называла прелестную дачку. Вернее, то, что когда-то было ею…
Как ни громко кричала соседка, до Нины долетали лишь обрывки ее воплей. Но и этого хватило, чтобы выудить информацию и наконец понять: грохнуло вчера около десяти вечера, пожар чуть не перекинулся на другие дома, народу пришлось отстаивать свое добро, а Иннин дом было изначально невозможно спасти. Пока вызвали пожарных, пока они приехали из райцентра, который находился чуть ли не в два раза дальше Нижнего, но все равно, по ранжиру гасить пожары в Сапрыкине должны были именно райцентровские пожарные…
«Именно поэтому мы их не видели, – кивнула сама себе Нина, почему-то порадовавшись, что додумалась до этого. – Они же по другой дороге мчались, с противоположной стороны. Не то мы всполошились бы, конечно, хотя что проку, мотор же все равно не заводился».
Однако пожарным досталось только обрушить струи пены на догоравшие обломки, для порядка облить стены ближайших домов – и отбыть восвояси. Соседка, у которой был записан Иннин домашний телефон, пыталась дозвониться ей, но никто не брал трубку.
«Никто и не мог, – подумала Нина. – Мы в это время загорали на обочине. Инна возилась с мотором, а мы с Лапкой вообще спали…»
Инна, не дослушав, вдруг замахала на столпившихся людей, а потом повернулась и быстро пошла, почти побежала к машине, все так же бестолково размахивая руками. Неловко забралась на водительское место, захлопнула дверцу и даже кнопочку фиксирующую нажала.
Сидела сгорбившись, зажав руки меж колен, крепко стиснув веки. Нина сбоку видела ее бледное, почти белое лицо, заострившийся профиль, страдальческую морщину у рта. Черные кудри, упавшие на щеки, смотрелись как траурная кайма.
– Инночка… – пробормотала она беспомощно, совершенно не зная, что тут можно сказать.
– Я даже не представляла, – невнятно выговорила Инна, словно губы ей не повиновались, – что это так страшно.
– Господи, Инночка, – всхлипнула Нина. У нее аж сердце заболело от жалости к подруге! – Какой кошмар, что сломался мотор, мы бы приехали вовремя, что-то могли сделать!
Инна обернулась к ней так резко, что Нина невольно отпрянула к спинке.
– Да ты что, и впрямь такая дура, что не понимаешь? – безжалостно, ядовито, с необъяснимой ненавистью выдохнула Инна. – Если бы не эта поломка, мы бы…
У нее прервался голос, и какое-то время она беззвучно шевелила губами, не в силах ничего сказать.
Но что можно было сказать? И так ясно: если бы не эта поломка, если бы они не задержались в пути, дом взорвался бы как раз в то время, когда они были бы в нем.
* * *«Вот подлость какая! Почему я помню, что каша эта называется овсянка, хлеб – «Дарницкий», масло – сливочное, кофе приготовлен со сгущенным молоком, а как меня зовут – не помню?!»
И правда – больной помнил уйму всяких бытовых мелочей, а вот самое главное… И даже зеркало, которое сразу после завтрака притащил доктор, не помогло. Он сосредоточенно вглядывался в краснокожую («Это небольшие ожоги, скоро все пройдет!»), заросшую рыжеватой щетиной, голубоглазую физиономию. Голова была обрита: волосы, по словам доктора, сожгло начисто.
– Ну, нагляделись? – Доктор держал довольно тяжелое зеркало, уперев в свой живот, и уже устал.
Больной задумчиво кивнул. В целом физиономия, несмотря на ожоги, бритоголовость и общий идиотизм выражения, проистекающий, конечно, от растерянности и неопределенности, не вызывала никаких неприятных ощущений, за исключением одного: это лицо больной видел впервые в жизни. Это было лицо человека, которого звали Антон Антонович Дебрский… Странно, сегодня он уже с меньшим отвращением относился к этому словосочетанию. Может, постепенно привыкнет и к имени, и к лицу?
– И как? – с любопытством спросил доктор.
Больной чуть заметно поелозил головой по подушке.
– Понял, – бодро отозвался доктор. – Ну что ж, попробуем следующее средство. Сейчас к вам зайдет один человек, я никаких подсказок делать не буду, попробуйте сами догадаться, кто это.
Он приоткрыл дверь, махнул приглашающе, и в палату осторожно, бочком, втерся темноволосый, круглолицый, чрезвычайно широкоплечий крепыш ростом метра полтора – из тех, о ком говорят: «плечист в желудке».
Он вгляделся в лицо больного и сдавленно пробормотал:
– Это он, да, нет сомнения. Антон Антонович Дебрский, коммерческий директор дилерской фирмы «Вестерн». По работе характеризуется положительно. Ему тридцать два года, женат, имеет дочь… – Он осекся и испуганно обернулся на доктора, который издал какой-то странный, недовольный звук.
«Господи! – обреченно закрыл глаза больной. – Еще и дочь!»
– Да вы свободнее себя чувствуйте, раскованней, господин Красноштанов, – посоветовал доктор. – Что вы зажались, словно на опознание трупа прибыли? Как видите, наш пациент вполне жив и в сознании.
– Антон, привет! – Красноштанов неуверенно улыбнулся. – Ну, слава богу. Задал ты нам страху! Главное, сделка с этим поганым Асламовым вся на тебе висела, ты нас здорово подставил…
Тут доктор снова сделал недовольный звук горлом, и Красноштанов суетливо замахал руками:
– Да это тьфу, это ничего, ты, главное, поправляйся…
– Кто такой Асламов? – перебил больной. – И что такое дилерская фирма «Вестерн»?
Красноштанов растерянно оглянулся на доктора, а тот спокойно сказал:
– В «Вестерне», который продает автомобили ГАЗа, вы работаете, ну а Асламов – ваш недобросовестный партнер, так я понял, господин Красноштанов?
Тот поспешно закивал.
Доктор взглянул на больного и вопросительно вскинул брови. Тот опять поелозил головой по подушке. Доктор понимающе кивнул и властно взял господина Красноштанова под локоток:
– На сегодня хватит. Спасибо вам большое, вы пока идите. Если понадобится, мы вас пригласим еще разок.
– Конечно, конечно… – суетливо забормотал Красноштанов, выворачивая свою короткую, крепкую шею, чтобы оглянуться на больного и послать улыбку на прощание: – Антон, ты давай тут это… не залеживайся! Мы тебя ждем!
Больной ответно оскалил зубы и облегченно вздохнул, когда Красноштанов скрылся с глаз. Неведомо, какие отношения были у Дебрского с этим человеком, но больному он почему-то активно не понравился.
– Номер два, – объявил доктор, жестом фокусника открывая дверь.
Больной испуганно уставился на невысокую черноволосую женщину, которая влетела в палату и резко замерла, столкнувшись с ним взглядом.
«Это что, его, то есть моя, жена?!» – испуганно подумал он.
Никаких ассоциаций. Никакого волнения в крови, душевного трепета… Ведь знает же он откуда-то, что человек при встрече с женой должен волноваться и трепетать, если не от любви, так хотя бы от ненависти! Но нет, глухо. Абсолютный нуль. Хотя бабенка ничего себе. Изящная, ладненькая. Белый халат, небрежно надетый поверх толстого свитера, очень выгодно облегает фигуру. Ножки могли быть и подлиннее, но этот недостаток вполне искупают очень высокие каблуки. Черные чулки смотрятся сексуально.
Он внимательнее вгляделся в лицо. Хорошенькая. Крутые дуги тонких бровей, нос крупноват для такого худенького личика, но это заметно, только когда она поворачивается в профиль. Красивый рот, ресницы вообще потрясающие. Глаза… ее черные глаза наполнились слезами:
– Антон! Ты… О господи! Ты меня узнаешь?!
Он неопределенно улыбнулся, от души пожелав, чтобы она замолчала. Удивительно, насколько ей не идет этот резкий голос! Или после сотрясения мозга его слух сделался так чувствителен к звукам?
Но она даже и не собиралась замолкать:
– Антон, Антоша… Это же я, Инна! Неужели не узнаешь?!
«Инна Леонтьевна Баброва, подруга вашей жены», – вспомнилась аттестация, данная вчера, и он не сдержал облегченного вздоха.
Подруга жены! Барышня очень миленькая, но какое счастье, что она – не его жена, что не надо быть с ней любезным, в койку ложиться. Смотреть на нее приятно, но это явно не его тип женщины. А вот она на него уставилась как-то очень уж взволнованно. Наверное, у нее с Дебрскими были отличные отношения. Дружили, так сказать, семьями.
– Инна Леонтьевна, успокойтесь, – ласково сказал доктор. – Я ведь предупреждал, что у нас пока некоторые проблемы с памятью, но это ненадолго.
Она торопливо закивала, опустила голову, стараясь скрыть слезы. Потом выхватила из рукава платочек, начала тереть глаза. Менее черными ресницы Инны не стали, наоборот – заблестели еще ярче, загнулись еще наряднее.
– Антон, ты что, правда ничего не помнишь? Ты поехал в Карабасиху за Ниной!
Доктор хрюкнул. Больной нахмурился. Что за анекдот?!
– Карабасиха, – уточнил доктор, – это деревушка под Чкаловском. Недалеко от нее и произошла авария.
А что такое Чкаловск? А кто такая Нина, за которой он поехал? Жена, дочь?
– Антон!
Он прикрыл глаза. Такое ощущение, что память поместили в глубь темного кирпичного колодца. Он почти физически ощущал, как мыслительные усилия разбиваются вдребезги об эти стены. Нет – иногда стены как бы пружинили, выгибались и с силой отшвыривали от себя все его бесплодные попытки. Это было неприятно, очень неприятно! Его замутило, застучало в висках.
– Антон!.. Доктор, что с ним такое, ему плохо?
– Дебрский, вы как? – послышался голос доктора над самым ухом.
Больной открыл глаза:
– Нормально. Девушка, вы извините, но я никак…
Он осекся, услышав громкое всхлипывание. Прижав руки к лицу, сгорбившись, она вылетела из палаты, и какое-то время еще слышен был торопливый цокот каблучков по коридору.
– Н-да, – неопределенно протянул доктор. – Факир был пьян, и фокус не удался. В очередной раз.
– Слушайте, а почему вы привели именно ее? – хмуро спросил больной. – Подумаешь, подружка жены! Ну ладно, с Красноштановым мы, видимо, беспрестанно бились на работе, понятно – он мог бы возбудить мою память, от противного, так сказать, а эта Инночка каким боком ко мне пришита? Или… – Неприятная мысль вдруг поразила его. – Или, не дай бог, между нами что-нибудь?.. Она ко мне неравнодушна? Или я к ней?!
– Что это вас так испугало? – вскинул брови доктор. – Очень привлекательная молодая женщина, сексапильная, то да се… – Увидел выражение его лица и усмехнулся: – Ладно, не дергайтесь. Ничего у вас с ней не было. Более того, Инна Леонтьевна призналась, что вы отчаянно враждовали. С женой вашей – да, они дружили с детства. Думаю, она вашу Нину к вам просто ревновала, потому отношения у вас были пресквернейшие. Ради знакомства она вам, между прочим, в глазки дезодорантом прыснула. Круто, правда?
– Круто, – согласился больной, подавляя смешок. – А с виду-то… кто бы мог подумать!
– Но вы ее не вспомнили, – констатировал доктор.
– Нет. Может быть, мне эту мегеру и вспоминать не хочется, как думаете? Может, в этом дело, а? Давайте кого-нибудь поприятнее позовем.
Он вполне освоился со своим положением опознаваемого и даже решил получать от него удовольствие. Неуклюже подбил подушку повыше, улегся поудобнее.
– Ну уж не знаю, – пробормотал доктор. – Больно вы привередливы, Дебрский, с вашими симпатиями и антипатиями. Ладно, сейчас придет еще один человек. Надеюсь, хоть он сможет освежить вашу память.
Доктор в очередной раз приоткрыл дверь и приглашающе махнул в коридор. Вошел высокий парень в белом халате, доктор сунулся было к нему с рукопожатием, но тотчас досадливо отмахнулся: