Разбитое сердце Матильды Кшесинской

Так, к слову сказать, в Красницы и попал молодой англичанин, сотрудник английского посольства Алан Макферсон, восхитившийся мазуркой в исполнении старшего Кшесинского и не удержавшийся от громкого комплимента. Признательному танцовщику, коньком коего была именно мазурка – он считался в этом непревзойденным мастером! – польстило восхищение иностранца. Макферсон был немедля приглашен в Красницы, куда потом и зачастил. Общество молодых и веселых Кшесинских весьма его привлекало, к тому же Матильда, младшая дочь, с ним безудержно кокетничала, что пришлось чопорному англичанину весьма по нраву, хоть и смущало. Сказать по правде, он иногда думал, что черные глаза этой девочки могут довести и его, и ее до беды, надо бы как-то это прекратить, это неловко, это не комильфо, это неприлично, это опасно, в конце концов! Но поделать с собой ничего не мог и продолжал снова и снова ездить в Красницы.

Итак, старую столовую снесли, а на ее месте построили новую, просторную, светлую, где помещался огромный стол, за которым могли свободно разместиться не меньше двадцати пяти человек. И когда запоздавшие Юлия и Маля, обе в легких белых платьях, едва успевшие умыться, переплести косы и переодеться, появились в дверях, они увидели, что стол уставлен угощениями и все ждут только их. На лице матери читалась тревога, которую она старалась скрыть улыбкой.

–  Мамочка, мы заблудились, – покаянно сказала Юлия. – Прости, дорогая. Извините нас, господа.

–  Вы заблудились? – усмехнулся отец. – Придумайте что-нибудь получше, красавицы. С тех пор как мы перебрались в Красницы и Маля стала сама ходить за грибами, она ни разу не заблудилась в лесу. Что же случилось сегодня? Опоздать на чай в честь своего дня рождения, заставить ждать гостей… а ведь сегодня мистер Макферсон привез познакомиться с тобой свою невесту! Это мисс Алиса Донован. Маля, ты должна извиниться!

Маля шагнула вперед. Она чуть улыбалась и обводила гостей глазами, изо всех сил стараясь не смотреть на молодого голубоглазого англичанина и сидевшую рядом с ним худощавую девушку с веснушчатым лицом и маленьким ротиком, который она старательно растягивала в улыбке. На носу у девушки сидело пенсне. Она посмотрела на Малю и спрятала стекла в нагрудный кармашек платья. Ее серые глаза казались ледяными: сразу стало понятно, что смотреть на Малю ей не слишком приятно.

Алиса… лиса! Хитрая лиса! Ну, еще неизвестно, кто кого перехитрит.

–  Извините, господа, – смиренно сказала Маля по-французски. – Это я виновата во всем. Я так увлеклась грибами… Знаете, я совершенно теряю голову, когда собираю грибы.

–  Ну, и где же ваш улов? – проговорил Макферсон, старательно выговаривая русские слова.

Собравшиеся дружно расхохотались. Только невеста смотрела непонимающе.

–  Улов говорят о рыбе! – заливался громче всех Феликс Иванович. – О рыбе! О грибах так не говорят!

–  А как говорят о грибах? – спросил англичанин растерянно.

Кшесинские дружно переглянулись. А в самом деле, как говорят о грибах? О траве – сноп. О цветах – букет. О рыбе – улов. О пшенице – урожай. О дичи – добыча. А о грибах…

–  О грибах говорят: где же ваши грибы? – решительно сказала Маля. – Папа, мне уже можно сесть за стол?

Она пробралась на свободный стул напротив Макферсона и задумчиво придвинула к себе большую чашку с варенцом. Отец говорил, что самым торжественным событием дня будет ужин, поэтому царило обычное простое изобилие: чай, кофе, простокваша, варенец, густые сливки и разнообразное домашнее печенье.

Все ели с большой охотой, только мисс Алиса осторожно, маленькими глоточками пила чай и отщипывала по крошечному кусочку от своей булки.

–  Вам не вкусно? – спросила Маля, перегибаясь через стол.

–  Не знаю, – скривила губы девушка с таким выражением, словно только хорошее воспитание мешает ей сказать: «Фу, какая гадость!» – Я вообще мало ем. Я не люблю есть.

«Поэтому ты такая тощая! – угрюмо подумала Маля. – Вобла вяленая!» Но если эта вобла – невеста Макферсона, значит, ему нравятся тощие? Маля-то думала… и Юля тоже… Значит, они ошибались. Англичанин и сам худой, вот и невесту в пару себе подобрал, а Малю тощей не назовешь. Огород и сад, своя ферма с полным молочным хозяйством, птичий двор и курятник давали много продуктов. Кухарка готовила очень вкусно, отсутствием аппетита никто в доме не страдал, и четырежды в день все садились за стол, к тому же спать ложились по-деревенски рано. Трудно было не полнеть при таком режиме. Маля отлично помнила, как однажды ее пристыдил при всем классе балетмейстер театрального училища Лев Иванов. На первой репетиции осенью, когда все вернулись с каникул, он указал на Малю и громко произнес: «Жаль, что столь талантливая артистка так располнела». С тех пор Маля старалась не наедаться на ночь и брать за завтраком и чаем только по одной булочке, а не по две или три, как хотелось. Но сегодня день рождения, впереди праздничный ужин, а отец привез вчера из города в своей большой кожаной сумке какие-то особенные вкусности, в том числе французские конфеты «les truffes»… Маля так мечтала хоть на один день забыть о запретах! Но эта «невеста» своей постной миной отравила все удовольствие.

Наконец встали из-за стола. И настроение у Мали еще больше испортилось. Мисс Алиса оказалась очень длинноногой. Маля всегда завидовала длинным ногам. Ножки у нее самой были очень хорошенькие, стройные, крепкие, сильные, со стальным носком, который твердо стоял на пуантах, но… коротковатые. Когда поднимаешься на пальцах, все отлично, но не будешь же всю жизнь стоять на пальцах! Конечно, когда Маля повзрослеет, она сможет носить туфли на высоком каблуке, но сейчас родители запрещают даже мечтать об этом. В общем-то, ногами своими Маля гордилась, но сейчас эта англичанка снова все испортила!

Все мечтали весело провести время, но мисс Алиса отказалась идти в лес (она боялась комаров, от укусов которых на ее белоснежной коже оставались красные пятна), в семейную купальню, нарочно построенную на берегу Орлинки (от холодной воды у англичанки делались судороги), играть в прятки на сеновале (от запаха сена она начинала чихать и кашлять, а глаза у нее слезились) и собирать в саду вишню и смородину (она боялась, что на ее тонких пальцах почернеет кожа). А когда крестьяне из соседних деревень пришли с семьями поздравить Малю и принесли гостинцы, мисс Алиса смотрела на корзинки с яйцами или с ягодами, с творогом, грибами, сметаной, на вышитые крестиками полотенца (эти подарки Малю очень трогали!) с нескрываемым презрением, а потом спросила Феликса Ивановича:

–  Это ваши крепостные крестьяне?

Пришлось напомнить, что крестьяне отпущены на волю по всей России уже двадцать пять лет назад!

Теперь не только Маля – все Кшесинские поглядывали на англичанку с тайным отвращением. Но она была гостья, к тому же иностранка, поэтому все с ней ужасно носились и старались быть поприветливей.

Наконец кое-как уговорили мисс Алису поиграть в «палочку-воровку». Это была любимая игра и детей, и взрослых. Один из играющих бросал палочку как можно дальше, а другой, который избирался ее «хранителем», должен был медленно подойти, положить палочку на определенное место, обычно на скамейку, и постучать ею в знак начала игры. Пока он шел, другие прятались кто куда, а затем пытались незаметно подкрасться и постучать палочкой о скамейку, что означало конец игры. «Хранитель» же, не отходя от палочки, старался этому помешать, оглядываясь кругом, и если кого-то замечал, то называл его по имени – и тот должен был выйти из игры. Если же «хранитель» ошибался в имени, то можно было опять спрятаться и снова подкрадываться за палочкой. Лучше всего было играть в сумерках, когда разглядеть крадущегося было трудно, «хранитель» ошибался в имени, и игра длилась дольше.

Начали считаться:

На златом крыльце сиделиЦарь, царевич,Король, королевич,Сапожник, портной.Кто ты будешь такой?Выходи поскорей,Не задерживайДобрых и честных людей.Не задумывайся!

Первым «хранителем» выпало быть Мале. У нее был зоркий глаз, и поэтому она сразу разглядела долговязую Алису, безуспешно старавшуюся съежиться за георгинами.

Англичанка, услышав свое имя, надулась и ушла в дом, уверенная, что ей помешали играть нарочно. Макферсон кинулся следом. Остальным стало неловко, кое-как уговорили обидчивую мисс Алису выйти к ужину… Но она по-прежнему строила оскорбленную мину.

–  Боже, где он ее только откопал! – прошептала Юлия, проходя мимо сестры. – Теперь бедняга всю жизнь будет мучиться. Еще не раз вспомнит светлые денечки в Красницах!

Маля едва сдержала смех.

Наконец настал вечер.

Лишь стемнело, как вокруг дома зажгли иллюминацию, которую Феликс Иванович ловко приготовил из простых сальных плошек. А затем устроили великолепный фейерверк, заранее приготовленный им же. Старший Кшесинский с детства этим увлекался и считался замечательным «фейерверкмейстером».

Полюбоваться фейерверком приходили и дачники, и жители ближних деревень. Отовсюду раздавались восторженные крики.

–  Фейерверк – это очень опасно, – сказала мисс Алиса, поджав губы и снова надев пенсне. – Если искра упадет на сухую траву, может вспыхнуть пожар.

Ей никто не ответил, даже из вежливости. Все с упоением смотрели в небо, где шутихи рисовали разноцветные узоры.

Вдруг раздался конский топот. Это из соседнего имения прискакала целая кавалькада гостей с факелами. От приветственных криков звенело в ушах.

Мисс Алиса со страдальческим видом прижала ладони ко лбу.

–  Ах, у меня разболелась голова! Нельзя ли потише!

И, обернувшись к Макферсону, что-то быстро проговорила. Конечно, Маля понимала английский куда хуже, чем французский, на котором говорила с детства, как и все в семье, но ей показалось, что прозвучали слова «family of barbarians», а потом: «It’s a pity that it’s impossible to leave now!» Итак, она считала их семейством варваров и жалела, что нельзя уехать прямо сейчас!

Макферсон промолчал. Неужели он тоже так думал?! Ну погодите же…

Маля мстительно прищурилась.

–  Что так грозно мечут искры дьявольские очи? – пропела Юлия из модной оперетки и добавила шепотом: – Неужели кому-то не поздоровится?

Маля только слегка улыбнулась, но эта улыбка не обещала ничего хорошего.

Наконец настало время вкусного и обильного ужина с обязательным шведским горячим пуншем, который тоже готовил Феликс Иванович по ему одному известному рецепту. Все пришли в восторг, когда на столе появились два вида ухи: русская и польская, со сметаной. Глава семьи занимался ею всегда сам, никому не открывая рецепта.

Алиса продолжала манерничать, но она уже настолько надоела всем, что никто не обращал на нее внимания.

В дни рождений детей Феликс Иванович придумывал самые разные сюрпризы, чтобы потешить в этот день виновников торжества. Чего же следовало ожидать на сей раз?

В разгар ужина все вдруг увидели, что венок из живых цветов, подвешенный к высокому потолку столовой, начал опускаться. Все со смехом смотрели вверх. Венок медленно покачивался.

Маля улыбалась во весь рот. Отец уже дважды устраивал такую шутку. В позапрошлом году венок опустился ей точно на голову. Но в прошлом веревки спутались, венок качнулся – и спустился на голову увальня-соседа, что вызвало общий смех. А что, если венок упадет на стол? Отец огорчится!

Венок был уже совсем низко, как вдруг Алиса вскочила и схватила его, дернув так сильно, что веревки порвались и венок остался в ее руке.

–  Я первая успела! – крикнула она. – Пока вы все сидели, я успела!

На миг за столом воцарилось ошеломленное молчание, а потом Феликс Иванович бурно зааплодировал:

–  Вы самая проворная, мисс Алиса! – воскликнул он. – Венок по праву ваш! Браво! Браво!

Домочадцам ничего не оставалось, как поддержать главу семейства. Но это было последней каплей, которая переполнила чашу Малиного терпения. О да, отец деликатнейший, он превыше всего ставит законы гостеприимства, но… Макферсон сам виноват, что привез сюда эту дуру, которая не умеет себя вести, а строит из себя настоящую леди, попавшую в family of the barbarians. И они оба поплатятся за то, что испортили праздник.

Маля улыбнулась этой парочке с таким невинным видом, что Юлия, внимательно наблюдавшая за сестрой, от смеха чуть не подавилась домашней наливкой.

–  Скажите, господа, а в Англии ходят за грибами?

–  Ну разве только самые бедные крестьяне, которым нечего есть, – снисходительно ответила мисс Алиса.

Маля скрипнула зубами, но улыбка ее оставалась безмятежной.

–  Как видите, нам есть что есть, – приветливо сказала она. – Я хожу в лес ради его красоты. Там прекрасно всегда, особенно утром. Вы живете в России уже несколько лет, а, наверное, ни разу не были утром в лесу и не собирали грибы? – обратилась она к Макферсону.

–  К сожалению, нет, – ответил он.

О, Маля только и ждала этой излюбленной англичанами вежливой формулы!

–  Ничего страшного! – воскликнула она. – Мы исправим это завтра же утром! Я сама покажу вам утренний лес, еще до завтрака. Вы увидите, как солнце играет в капельках росы, которые украсили каждую травинку, каждый цветочный лепесток, каждую ниточку паутины, как из-под влажных листьев выглядывают подросшие за ночь грибы…

Макферсон выглядел растерянным. Не похоже было, что он так уж рвался все это увидеть, но теперь он просто не мог отказаться – это было бы неуважением именинницы.

–  Алан, вы промочите ноги и заболеете! – в ужасе вскричала Алиса и чуть не уронила пенсне.

–  Ничего со мной не случится, – буркнул ее жених.

–  Ну, не зна-а-аю… – протянула Юлия, но так, чтобы ее никто не услышал, кроме сестры.

Она все поняла!

* * *

–  Ты говоришь глупости, – перебила мысли мужа императрица Мария Федоровна и вытянулась во весь свой крошечный рост с тем выражением точеного большеглазого личика, которое заставляло «бедного Маку» почувствовать себя не богатырем более шести футов [3] высоты, с косой саженью в плечах, а хрупким недоростком, вроде их сынка, который пошел в миниатюрную матушку и на котором явно отдохнула порода. – Никто не собирается держать никакую свечку! Однако речь идет не только о судьбе нашего сына, но и о судьбе державы. Ты что, забыл про ту… э… – Решительная дама замялась только на миг, подыскивая эвфемизм для почти неприличного слова «еврейка»: – «Эсфирь»? Хочешь, чтобы он снова нашел себе невесть кого?!

Ага, мысленно усмехнулся император, воистину: муж и жена – одна сатана. Минни, оказывается, тоже подумала про эту… Правильно она ее назвала. Ну сущая Эсфирь!

В самом деле, эвфемизм государыни был очень удачен. Как известно, иудейская красавица Эсфирь обольстила древнего царя Артаксеркса и некоторое время чуть ли не веревки из него вила. А ведь сейчас в разговоре любящих родителей решалась судьба не просто юноши, склонного к неразборчивым связям, решалась судьба наследника русского престола, великого князя, цесаревича Николая Александровича (в семье его звали Ники). А любящими родителями были не кто иные, как царица Мария Федоровна (дома Фут – Минни) и сам государь император Александр III Александрович (он же «увалень Мака»).

Дело в том, что Ники вдруг загрустил и начал явственно хилеть. Никто не мог понять, что с ним происходит, пока некоторые опытные фрейлины, а главное – новый, пришедший на смену Григорию Даниловичу, воспитатель наследника Константин Победоносцев, которому император безоговорочно доверял, не заявили: у мальчишки обыкновенное любовное томление. Ему нужно романтическое увлечение, а попросту говоря, нужна женщина. Пускай побесится, пускай перебесится – может быть, позабудет свою никчемную любовь к Аликс Гессенской, которую встретил, когда ее сестра Элла, ныне звавшаяся великой княгиней Елизаветой Федоровной, выходила замуж за великого князя Сергея Александровича, родного брата государя. У родителей были надежды на княжну Ольгу Долгорукую, однако влюбленность Ники в нее оказалась очень уж мимолетной, хотя в первые дни он буквально пылал. Загорелся – и мгновенно отгорел. А вот история с Аликс затянулась.

…Когда они познакомились, ей было всего двенадцать, Ники – шестнадцать. Но уже через день после встречи они стояли у окошка Петергофского дворца и алмазным кольцом Аликс писали на стекле свои инициалы, сплетая их вензелями, как это делают влюбленные.

«Мы друг друга любим», – записал в тот вечер в дневнике Ники, не без печали вздохнув при воспоминании о том, что в темном стекле, в котором они отражались, было видно, что они с Аликс одного роста. Она на четыре года младше, но такая длинная! Но зато необыкновенно красивая. Необыкновенно…

Ники немедленно решил на ней жениться.

Спустя некоторое время он записал в дневнике, который вел очень скрупулезно: «Желание жениться продолжалось до завтрака, а потом прошло».

Ники не стал писать в дневнике, что «желание жениться» посещало его ежедневно утром и вечером. И он думал, что хорошо бы в эти неудобные и немножко стыдные минуты иметь рядом с собой кого-то. Женщину, с которой можно сделать что-то… что-то взрослое, чтобы избавиться от этих тягостных ощущений. Он представлял себе Аликс рядом в постели, но при этих мыслях возбуждение утихало. С этой девочкой ему ничего нельзя. Она еще маленькая! А с кем можно? Ведь просто ужасно хочется попробовать и научиться!

Об этом же самом – с кем? – размышляли и родители Ники.

В обычных дворянских семьях все было просто. Нанимали какую-нибудь горничную – чистую, хорошенькую, покладистую, – простыми словами говорили, что от нее потребно, следили украдкой за надлежащим исполнением задания, потом давали ей деньги и спроваживали куда подальше с глаз вместе с ее разбитым сердцем и, очень возможно, наполненным чревом.

Однако даже сердечные и постельные увлечения цесаревича нельзя было пускать на самотек. Это государственное дело! Дай волю глупенькому, романтичному Ники – и он устроит еще один афронт своему августейшему семейству, как устроил, когда связался с этой «Эсфирью».

Она и впрямь была иудейкой – но какой прелестной! И каким романтичным было знакомство! Восемнадцатилетнему Ники тогда удалось улизнуть от присмотра наставников и инкогнито прогуляться в Александровском саду. Там-то он случайно познакомился с молодой очаровательной девушкой «с глазами испуганной газели», как обожают писать чувствительные пииты, и влюбился моментально. Его больше всего прельщала даже не ее красота (и в самом деле исключительная), а то, что она представления не имела, кто ее любезный кавалер. Не знали об этом ни ее родители, ни многочисленные родственники. Считалось, что «Эсфирь» (так и будем ее называть) познакомилась с обычным русским офицером, и если Иегова будет милостив, скоро можно сыграть с этим славным мальчиком пышную свадьбу.

Свадьбу, судя по всему, уже пора было играть – и чем скорее, тем лучше, потому что «Эсфирь» оказалась очень пылкой штучкой и уже приготовилась отдаться возлюбленному. Конечно, он не был обрезан, но ее это не останавливало. «Славный мальчик» тоже горел желанием познакомиться с неизведанными прежде плотскими наслаждениями.

Однако, как говорится, повадился кувшин по воду ходить – тут ему и голову сложить. Охрана наследника, которая была уникально ленива, нерасторопна и сквозь пальцы смотрела на его исчезновения, вдруг обнаружила, что исчезает он как-то слишком часто. За Ники проследили – и выяснилось, что бегает цесаревич вовсе не к какой-то даме полусвета (это было бы вполне прилично и допустимо), а к «Эсфири»! Новость дошла до градоначальника Санкт-Петербурга фон Валя, а тот лично доложил императору.

Государя едва удар не хватил. А Мария Федоровна повалилась-таки в обморок!

–  В двадцать четыре часа! – выкрикнул Александр, поддерживая обеспамятевшую супругу. – Нет! В двадцать четыре минуты выслать эту шлюху из столицы. С семейством! Чтобы и следа никого из них не осталось!

Однако царю сказать легко, а градоначальнику сделать трудно. Трудность состояла в том, что фон Валь, который отправился руководить операцией лично, застал в убогой квартирке, где обитала семья «Эсфири», самого наследника.

–  Это моя невеста! – заявил цесаревич, хватая за руку прелестную иудейку. – И вы прикоснетесь к ней, только переступив через мой труп.

Начались долгие и нудные переговоры фон Валя с Ники. Градоначальник клятвенно обещал, что «очаровательной барышне» не будет причинено ни малейшего вреда. Ну, отъедет немножко от столицы, ничего, а там, бог даст, государь успокоится…

Ники поддался на увещевания и удалился. Через минуту после его ухода (отведенное государем время истекало!) «Эсфирь» вместе со всеми родственниками, от деда до младшего брата-младенца, покинула Санкт-Петербург под охраной, которая сделала бы честь целому эшелону сосланных в каторгу боевиков, и «немножко отъехала» куда-то в сторону Житомира. Где-то там и затерялись следы ее крошечных ножек.

Как ни странно, Ники перенес случившееся куда легче и спокойней, чем можно было ожидать. Очень может быть, что приведению его в чувство способствовали несколько крепчайших оплеух, которыми щедро одарил его император своею царственной рукой. Чудо, что голова не отвалилась! Не исключено, впрочем, что он и сам уже осознавал полную бесперспективность и скандальность связи (ну не полный же он был дурак, хотя и вел себя порою по-дурацки!), а гоношился просто из желания выглядеть храбрецом в «глазах испуганной газели».

Тем дело и кончилось. Однако минуло два года, и поведение Ники вновь стало внушать родителям беспокойство. На сей раз он даже не пытался завести любовницу. Напротив! Замкнулся в одиночестве, худел, бледнел, явно томился от буйства молодой крови… Но, видимо, урок, преподанный папенькой, был столь суров, что он боялся искать себе новую подругу без санкции на то монарха.

Именно после этого и состоялся знаменательный разговор между Александром Александровичем и Марией Федоровной, смысл которого заключался в том, как найти Ники новую любовницу.

* * *

Маля нарочно предупредила вышколенную горничную Машу, привезенную из города, чтобы та в шесть утра стукнула в дверь англичанина, но не уходила сразу, а продолжала постукивать до тех пор, пока господин не проснется. Сама девушка не боялась проспать: привыкла подниматься ни свет ни заря, в пять, чтобы и с отцом обойти хозяйство, и за грибами в лес успеть.

Макферсон явился заспанный, взъерошенный, с отпечатком шва подушки на щеке. Маля же, одетая в белую батистовую блузу и простенькую ситцевую юбчонку а la paysane, по-крестьянски, была румяна, как розовые цветочки, вышитые вокруг довольно глубокого декольте блузы. Вообще-то, по окружности декольте был продернут шнурок, который Маля под строгим матушкиным присмотром затягивала посильнее, но сейчас матушка еще не встала, а потому шнурок был завязан лишь на слабый бантик. Конечно, он мог нечаянно развязаться в любую минуту, но Маля положилась на русский «авось». С преувеличенной радостью она бросилась к Макферсону и залепетала что-то о том, как она рада его видеть, как мечтала всю ночь об этой прогулке, какое это счастье – показать ему свои любимые местечки в лесу, где они будут одни – и только чудесное утро, только лес, только шепот деревьев…

Маля даже не подозревала, что может нанести столько чепухи враз. К тому же она говорила по-русски, чтобы англичанин половину понял, половину нет, не смог уловить насмешливой игры слов, а наслаждался самим звуком нежного голоса Мали. А ее лицо… Недаром ей больше всего на училищных концертах удавались характерные танцы – и не потому, что ей нравилось танцевать в национальных костюмах. Маля любила в танце не только его рисунок, хореографию и техничность – она любила драматическую игру, драматургию движения. Она обожала добавлять в танец именно черты характера того персонажа, жизнью которого жила в тот миг. Все тело ее жило и дышало так, как может жить и дышать только героиня ее танца, и необычайно выразительное лицо ее в эти моменты вовсю трудилось для создания нужного образа. Перед англичанином предстало нежное, невинное, обворожительное существо со сверкающими черными глазами, в которые он смотрел, как зачарованный. Где ему было увидеть такие глаза в Англии? Их у англичанок просто не бывает. Это были глаза польско-французские, ведь среди предков Мали природа столько понамешала…

Но не время было думать о прошлом – и молодой англичанин, спешивший по тропке вслед за изящной фигуркой, овеянной волнами тонкой ткани, не сводил с нее глаз и думал только о настоящем. Изредка Маля оглядывалась – Макферсона в жар бросало от ее взглядов! – а потом он снова устремлял глаза на очаровательный силуэт, весь из плавных изгибов – и чувствовал, что жар только усиливается. Иногда она останавливалась, наклонялась – юбка обрисовывала ее изящные бедра, и мистер Алан издавал короткий стон. Потом Маля распрямлялась, показывая ему свой трофей – подосиновик или подберезовик, такой же ровненький, ладненький, крепенький, как она сама, – а англичанин только растерянно улыбался в ответ.