- -
- 100%
- +
Нет, с сувенирчиками надо быть поосторожней. Очень страшный есть рассказ Брэдбери и еще более страшный фильм по этому рассказу – «И грянул гром». Там всего лишь бабочку какой-то хронотурист раздавил в юрском периоде – и все, мир накрылся! А возьмешь на сувенир, скажем, акварельный портрет Алексея Рощина – и…
Глупости, лучше не думать об этой ерунде, тем паче что до самого Алексея Рощина, а также до его акварельного портрета Лидии вовеки не добраться. И еще неизвестно, существует ли вообще его акварельный портрет. Сам-то Алексей Рощин где-то живет, конечно, а может, и не живет, может, уже нашел свою судьбу на поле Бородинском, вернее, судьба его нашла…
Размышляя таким образом, Лидия как-то отвлеклась от окружающей реальности. С женщинами это частенько случается, когда в руки им попадается интересненькая тряпочка. Вот и Лидия даже не заметила, как и когда успела совлечь с себя собственную одежду и бельишко и надеть батистовые панталоны, такую же сорочку, сверху платье, подвязать ленты под грудью (бюстгальтеров в ту пору не носили, свой она почему-то тоже сняла, какого-нибудь завалящего корсета в узле не обнаружилось, а впрочем, с грудью у Лидии все было в порядке, еще не имелось оснований на сей счет беспокоиться, и бюстгальтер исполнял при ней роль скорее декоративную, нежели сколько-нибудь функциональную) и натянуть чулки с подвязками – ужасно неудобная штука, точно сваливаться будут… судя по дореволюционным романам, особенно французским, дамы сплошь и рядом останавливались приподнять юбку и поправить подвязку, причем это не считалось чем-то неприличным, хотя и весьма восторгало окружающих мужчин.
Одежда, насколько Лидия могла судить, сидела на ней превосходно – оставалось только остро жалеть, что нет зеркала, в котором можно увидеть себя а la 1812 год. С обувью оказалось сложнее. Бархатные черные и шелковые голубые башмачки непременно должны были порваться через десять шагов по той пересеченной местности, которую представлял собой незамощенный проулок. Поэтому Лидия натянула на тонкие, сплетенные из невесомого шелка чулки свои туфли, благо они были из тонкой кожи, без каблука (типичные «балетки») и не слишком-то выбивались из общего стиля. А все остальное аккуратно связала в епанчу (на улице было еще тепло, несмотря на то что вечер наступал семимильными шагами) и прижала узелок к боку. Показалось, что-то звякнуло о камень, когда она складывала свою одежду. Может быть, выпало что-то из кармана юбки? Да ничего там не было, она вообще в карманах ничего никогда не носила, так что, наверное, и впрямь показалось, решила Лидия – и пошла по улице, чувствуя себя в этой диковинной одежде невыносимо странно… а впрочем, нынче все состояло из странностей, пора уже было привыкнуть.
Вот она дошла до угла и, прижимаясь к забору, выглянула на улицу. И тут же отпрянула – мимо неспешным шагом двигалось огромное количество всадников, не меньше полка, наверное! А может быть, это была даже дивизия, а то и целая армия – множество, словом, кавалеристов!
Конечно, сейчас на улицу не стоит соваться. Лучше переждать. Кто их знает, может, у них, у этих гусаров или уланов, в заводе хватать первую попавшуюся женщину (даже если это не la nonne russe, не русская монахиня) в свое седло и увозить невесть куда – на поруганье. А la guerre comme а la guerre, на войне как на войне! Быть поруганной Лидии не хотелось, поэтому она смирно стояла себе, прильнув к забору, и, зевая, выжидала. Нет, честное слово, спать хотелось просто ужасно. Она устала, да еще и обессилела совершенно. Получается, за весь день у нее и маковой росины во рту не было. Убежала в музей, забыв позавтракать, а потом начались эти хронопертурбации. И неизвестно, когда поест, неизвестно, что и где… Темнота сгущается, сколько сейчас может быть времени? Да не меньше девяти, половины десятого как пить дать. А кстати, пить-то как хочется, боже мой…
Когда они там пройдут, эти французы? У них что, смотр войск? Колонны всадников перемежаются фурами, которые тянут упряжки лошадей. Возы с сеном, с мешками… Неужели Лидии повезло наблюдать, как наполеоновская армия входит в Москву вслед за передовыми отрядами?! Да уж, повезло… Только уже почти не видно ничего. Некоторые всадники, правда, едут с факелами, но толку с них чуть.
А если это еще на час или два? Нет, она столько не выдержит… Может, прикорнуть где-нибудь, а потом, когда дорога станет свободной, пойти искать тот двор и тот подвал?
Лидия гнала от себя мысль, что ей вряд ли удастся найти обратный путь в кромешной тьме, которая медленно, но верно опускалась на Москву. Да и страшно будет идти, наверное. И мало ли какие тати нощные будут шляться… Надо найти такое место, чтобы можно было прикорнуть до утра.
Не постучать ли в какой-нибудь дом? Пустите, дескать, переночевать, люди добрые? А ну как попросят заплатить за постой? У нее в кармане ни гроша, ни медной полушки. Кстати, что такое полушка? Чего она – полушка? Копейки, что ли? Нет, нет, кажется, была полушка медной деньги, равная именно копейке, существовала также полушка серебряная, а еще имелась в конце ХIX века полушка ценностью в четверть копейки. Мама дорогая, что ж на нее можно купить?!
А зачем отягощаться этим вопросом, если все равно в кармане ни полушки? Да и карманов-то в этом бархатном платьице, так ловко сидящем и таком приятном на ощупь, вовсе нет.
Размышляя таким образом, Лидия осторожно двигалась вдоль заборов. Дома стояли темные – нигде ни огонька. То ли от страха хозяева даже лучинки не зажгут, не то что свечечки, то ли ушли все из Москвы. Да, вполне может быть, что дома эти покинуты, пусты, а значит, туда можно зайти и переночевать бесплатно.
Может, в самом деле попытаться? Только как бы войти, дома-то за заборами, а калиток в этой тьмище не найдешь… Луна бы вышла, что ли. Или еще рано для нее? Или дымом затянуто небо, поэтому ни зги не видно?
Лидия некоторое время шла, ведя рукой по заборам, рискуя занозить руку, но вот заскользили под ладонью не просто гладко оструганные, но как бы отполированные временем плашки, а потом тихо звякнула щеколда.
Калитка! Повезло… Хотя еще не факт. Если щеколда заложена изнутри, значит, не откроешь.
Щеколда и в самом деле оказалась заложена изнутри. Лидия попыталась просунуть в щель между калиткой и воротиной палец, но его длины явно не хватало. Щепочку бы или веточку какую-нибудь найти…
Присев на корточки, Лидия похлопала ладонью по пыли вокруг себя. Ага, на московских улицах того времени все, что угодно, можно найти, оказывается. Хочешь – узел с симпатичненькими тряпочками, хочешь – веточку, которая как раз сгодится для того, чтобы просунуть ее в щель и приподнять щеколду.
Отлично! Дело сделано! Теперь можно войти во двор.
Она так и сделала, но через несколько шагов остановилась, ощущая под ногами плотно утоптанную землю. Впереди угадывались очертания довольно большого дома. Ну что, рискнуть подойти к нему? А вдруг…
Вдруг что? Французов тут точно нет, а со своими всегда можно договориться. Кроме того, почти наверняка в доме никого не окажется, иначе хоть один огонечек да проблеснул бы в окошке.
Лидия сделала еще несколько шагов, и в это мгновение из-за дымно-облачной пелены вдруг выглянула луна. Светила она тоже какое-то мгновение, но Лидия успела разглядеть очень красивый двухэтажный дом с двускатной крышей, украшенный балкончиками и галереями. Луна отразилась в стеклах, и Лидии показалось, что дом разглядывает ее десятком белых глаз. Это было жутко, но еще более жуткой показалась внезапная догадка: да ведь если калитка закрыта была изнутри, значит, здесь кто-то есть! Кто-то же закрыл ее, а теперь прячется в доме, очень может быть, наблюдая за Лидией через одно из этих окон…
Она в ужасе рванулась куда-то в сторону, чувствуя себя как под прицелом. Надо бежать! Вернуться к калитке и… В это мгновение луна снова скрылась, и Лидии стало чуть легче. Однако в кромешной тьме, вновь воцарившейся вокруг, она вдруг обнаружила, что потеряла ориентир. Вроде бы дом вон там? Или вон там? А калитка, кажется, в той стороне?
Лидия пошла направо, потом налево, один раз чуть не упала, наткнувшись на высокую деревянную бочку, стоявшую под застрехой какого-то длинного здания – то ли амбара, то ли сарая (бочка была всклень полна, и Лидия напилась с невиданным, неслыханным, каким-то первобытным наслаждением, поразившись вкусу воды), а потом ударилась грудью о поленницу и только каким-то чудом не обрушила на себя кучу дров. Боже ты мой, вот это и называется – заблудиться в трех соснах! И куда теперь идти прикажете?
Лидия вытянула вперед одну руку (второй она прижимала к боку свое имущество) и пошла, сама не зная куда. Снова на что-то наткнулась. Вроде бы огромное корыто, край которого приходился вровень с ее грудью. Пахнет сеном… Как приятно пахнет!
Лидия пошла вдоль корыта, перехватываясь руками, и вскоре обнаружила, что это никакое не корыто, а большая телега, в которой снизу лежит сено, а сверху набросаны пуховики, перины, подушки, причем все это прикрыто толстой попоной. Лежали также какие-то узлы. Очевидно, люди собрались в отъезд, но что-то им помешало. То ли не решились двигаться в путь ночью, то ли, вернее всего, лошадей отняли французы (телега стояла незапряженная).
Ну что ж, отличное место для ночевки! Лидия, встав на колесо, не слишком уклюже взобралась в телегу, но дальше дело пошло легче. Она зарывалась все глубже и глубже, словно опускалась на дно водоема. Тепло, уютное, душистое тепло окутало ее со всех сторон, голова сладко кружилась от аромата сена. Наконец Лидия устроилась чуть ли не на дне телеги, подоткнула под себя со всех сторон подушки, пуховики, чтобы не дуло, но позаботилась подсунуть нос к щелястому бортику (она не выносила духоты).
«Надо пораньше проснуться, – строго сказала себе Лидия. – Чуть только рассветет – и в путь, пока хозяева, если они все же в доме, не проснулись».
Она закрыла глаза, и мир – реальный, нереальный, прошлого, будущего – без разницы, какой именно, весь мир, словом, перестал существовать для нее.
Глава 5 Поцелуй с незнакомцем
Лидия проснулась от странного ощущения. Как будто кто-то раскачивал кровать, в которой она спала. Лидии, конечно, приходилось иногда проводить ночи не одной ну и… принимать, так сказать, живейшее участие в раскачивании кровати. Но сейчас ощущения сильно отличались от прежних. Во-первых, она была не в кровати, а в телеге, во-вторых, одета, в-третьих, одна. Как ни странно, Лидия моментально вспомнила, почему находится в телеге, вспомнила все, что произошло вчера, но не ощутила по этому поводу особой паники. Как бы смирилась с неизбежным и больше на эту тему не переживала. Гораздо больших переживаний, с ее точки зрения, заслуживало то, что телега двигалась!
Вот те на… Значит, пока она спала как убитая, никак не воспринимая окружающего мира, появились хозяева перин, подушек и узлов, запрягли лошадей в телегу, не замечая, что там спряталась непрошеная гостья (да и мудрено было ее заметить в груде вещей!), и отправились в путь. Куда? Ну, понятно, что подальше от Москвы. Правильно Лидия вчера почувствовала, что в доме кто-то находился. Хозяева там были. Может быть, они, конечно, не наблюдали за ней, как ей чудилось, но они были и готовились пуститься в путь с утра пораньше. Что и произошло…
Кстати, нет ничего удивительного, что ее не заметили: она так глубоко зарылась в перины и пуховики, что затемно – рассвет едва брезжил, значит, было часиков шесть – никто просто не разглядел, что среди всякого барахла завалялась, скажем прямо, случайная пассажирка. Она до сих пор накрыта с головой попоною. О ее присутствии никто и знать не знает!
Надо, наверное, заявить об этом самом присутствии, причем чем скорей, тем лучше. В планы Лидии совершенно не входило путешествие в какую-нибудь Богом забытую глухомань, откуда выбраться в Москву будет совершенно невозможно. С одной стороны, было бы ужасно интересно хоть одним глазком взглянуть, как жили в этих самых глухих деревнях. С другой – Лидия очень сомневалась, что жили там комфортабельно. Вряд ли ей понравится деревенская ретрожизнь, она типичная горожанка, причем довольно избалованная городскими удобствами XXI, заметьте себе, XXI, а не XIX века. Анаграмма, так сказать, римских цифр, но разница между результатами перестановки – невероятная! Вот и надо вернуться поскорей к своей привычной жизни, в Нижний Новгород сентября 2007 года. Вернуться и…
Лидия замерла. Рядом послышался стон.
Стон?!
Она что, не одна в этой телеге? А может, это скрип колесный? Да нет, явно стонет кто-то…
Лидия осторожно повернулась на другой бок и протянула руку, не видя куда, – в ту сторону, откуда раздавался стон. Сначала под руку попадались только клочья сена и мягкие округлости подушек и перин, но вот она нащупала что-то не столь мягкое и очень горячее, ну просто раскаленное.
Да ведь это плечо! Мужское плечо!
Рядом с ней лежит какой-то мужчина. И не просто лежит, а дрожит крупной дрожью. И тихо стонет…
От изумления Лидия не разжала руку и продолжала держаться за его плечо. Постепенно до нее доходило, что плечо горяченное потому, что у человека сильный жар, а дрожит потому, что его бьет озноб. Ему холодно, вот что!
Ничего себе, как может быть холодно под такой грудой пуховиков, которая на них навалена? Видно, этот человек тяжело болен. А может быть, ранен?.. Вполне вероятно. Вот объяснение тому, что он стонет от боли, что его везут спрятанным среди подушек, перин и узлов, что он с головой, как и Лидия, накрыт попоной, что в путь из Москвы тронулись еще затемно. Телега идет весьма ходко – тот, кто погоняет, очень торопится, знай на лошадей покрикивает скрипучим стариковским голосом:
– Пошли, родимые! Шевелите ногами, голубушки!
Раненый, конечно, офицер, продолжала размышлять Лидия. Его тайно вывозят из Москвы родственники. Можно только гадать, почему они не успели до прихода французов. А может, он только вчера был ранен, к примеру. Ох, бедняга, как ему плохо… чувствуется, еле сдерживает стоны, они прорываются сквозь стиснутые зубы. Наверное, рана воспалена, поэтому такой озноб. Лидия сочувственно погладила дрожащее плечо – больше ничем помочь она не могла. Что-то зашуршало, и ее пальцы накрыла мужская ладонь – такая же раскаленная, как и плечо. Лидия ощутила ответное пожатие, а потом пальцы мужчины перебрались к ее запястью, сомкнулись вокруг него и принялись подтягивать Лидию к себе – медленно, но настойчиво.
«Он обнаружил чужого, – поняла Лидия. – Он хочет мне что-то сказать, но боится, чтобы не услышали снаружи».
Она послушно переместилась, вернее, перекатилась по перине ближе к незнакомцу, и в ту же минуту он повернулся к ней и обнял, прижал к себе.
Дрожь его тела передалась Лидии, и ее тоже заколотило, да так, что зуб на зуб не попадал. А может, это от волнения?..
Заволнуешься тут, наверное! Спросонья, едва глаза продрав, очутилась в объятиях незнакомого мужчины. Может, он, конечно, и ранен, может, у него жар, озноб и все такое, может, ему и больно, однако это ничуть не повлияло на определенные мужские инстинкты. Тема «el choclo», начатая еще вчера, продолжала стоять на повестке дня. Вот именно – стоять во всей своей красе и силе!
Лидия в панике дернулась, однако мужчина не отстранился, притиснул ее к себе еще крепче и прошептал, задыхаясь и прижимаясь губами к ее шее:
– Милая, душенька, Иринушка, вовеки не забуду, что ты для меня сделала. Жизнь моя отныне тебе принадлежит и навеки с тобой связана. Горько каюсь, что не тотчас оценил, какого ангела мне судьба послала! Клянусь тебе отныне в вечной верности!
Вслед за тем Лидия ощутила, что на ее правый палец что-то надевают… Да ведь это кольцо! Горячее-горячее, совсем как та рука, с которой оно было снято. Мужчина отдал ей свое кольцо. Зачем? Почему?
Лидия машинально ощупала его. Это перстенек с пятью ставешками – вставными камушками. Она потащила было кольцо с пальца – вернуть мужчине, – однако не успела: он подтянул ее руку к своему лицу, коснулся пальцев горячими губами, а потом прижал Лидию к себе еще крепче – и поцеловал в губы.
Она чуть приоткрыла рот, чтобы возмущенно прошипеть что-то, но вместо этого отдалась во власть его губ. Она напрягла руки, чтобы оттолкнуть его, но вместо этого прижала к себе. И словно бы в забытье впала, живя этим поцелуем, этим объятием, сгорая в жару его тела. Он мял ей спину, ломал плечи, задыхался, изредка отстраняясь только для того, чтобы шепнуть:
– Я не знал, не знал, какая ты! – и снова наброситься на нее с этими самозабвенными поцелуями.
Лидия все прекрасно понимала… понимала, что незнакомец во власти бреда и ошибки, что он принимает ее за другую, что эти поцелуи принадлежат какой-то Иринушке, что, очнувшись и поняв, с кем лобызался и жарко обнимался, он посмотрит на Лидию с презрением… Она все это понимала! Но совершенно ничего не могла с собой поделать.
Да и не хотела…
Пусть ошибка, но эта ошибка заставляла ее трепетать от счастья и блаженства. Честное слово, если бы он от поцелуев и объятий, пусть жарких, но еще вполне благопристойных, перешел к откровенным непристойностям, Лидия позволила бы ему все на свете! Она довольно ясно давала это понять, так и вдавливаясь бедрами в его бедра, так и поигрывая ими, так и прижимаясь к его напряженной плоти. Но его руки не тянулись к ее юбке, чтобы поднять ее, и какая-то сила все же удерживала Лидию на последнем рубеже стыдливости – удерживала от того, чтобы нашарить ширинку на его брюках.
Тем паче что никакой ширинки там не было… ах да, эти же штуки, которые носили в те времена русские (а также и французские, и всякие прочие) офицеры, штаны, сшитые из тугой, тесной лосиной кожи и оттого называемые лосины, застегивались сбоку… как раз на том боку, на котором лежал незнакомец. К застежке, значит, не подберешься, лосины не расстегнешь, не выпустишь на волю то, что так безудержно рвалось оттуда…
Жаль, но что поделаешь… уж придется раскованной женщине из века XXI пощадить стыдливость русского мужчины образца XIX столетия!
Лидия разочарованно вздохнула, продолжая безумно целоваться с незнакомцем, как вдруг ощутимый толчок заставил их оторваться друг от друга.
«Телега остановилась», – краем сознания сообразила Лидия, но какая телега и какое это имеет к ней отношение, она не знала и знать не хотела. Горячие руки незнакомца снова тянули ее в его объятия, и она радостно рванулась к нему вновь, как вдруг над их головами воистину грянул гром – раздался громкий окрик:
– Qui кtes-vous? Oщ irez-vous? – И тот же голос повторил на ломаном русском языке: – Кто вы? Куда едете?
Боже мой! Французы! Их остановил патруль!
Лидия вздрогнула, и незнакомец прижал ее к себе, но уже не страстно, а защищая, и нежно прошелестел в ухо:
– Не бойся, милая! Я никому не дам тебя обидеть.
Лидия чуть не всхлипнула, так ее растрогали эти слова. Никогда ни один мужчина не говорил ей ничего подобного. Никогда! Какое счастье – слышать такое! Какое счастье – ощущать эти объятия, в которых она может укрыться от всех на свете бурь и невзгод!
– Чего это, барин? – раздался надтреснутый, суетливый голос возницы. – Мы кто? Да разве сам не видишь? Люди мы, добрые люди! Едем себе да едем! Алле, стало быть, да алле!
– Nommez l’endroit de votre dеsignation. Prouvez que vous transportez! – уже с ноткой раздражения скомандовал голос. – Назовите место своего назначения. Покажите, что везете!
– Ась? – чрезвычайно удивился вопросу старик. – Назначения, говоришь? Место? Не пойму я тебя, чего хочешь? Какое тебе транспортэ надо?
– Ce sera suffisant! Хватит! Не надо ломать ду-ра-ка! – совсем уже сердито воскликнул француз. – Подними попона! Слышать меня, старый пес?
– Пес, да не твой! – огрызнулся старик. – Понял? Не твой! Не буду я ничего поднимать! Нашел прислугу!
– Тише, Степаныч. Тише! – окоротил возницу женский голос. – Vous l’excuserez, monsieur le lieute– nant. Il est trеs vieux et il est trеs idiot.
И тут случилось нечто очень странное. При звуке этого негромкого, робкого и даже испуганного голоса незнакомец, только что крепко обнимавший Лидию, вдруг вздрогнул – и резко разжал руки. И даже слегка отпрянул от нее…
– И к тому же очень злобен! – добавил француз уже значительно мягче. – Впрочем, ради вас, мадемуазель, я готов его простить. Тогда прошу вас объяснить мне, кто вы такие и куда направляетесь. Вы везете продукты? Если да, то прошу меня извинить, но я вынужден реквизировать их в пользу императорской армии.
– Ах нет, нет! – на очень быстром и правильном французском языке возразила женщина. – Никаких продуктов там нет, мсье лейтенант, уверяю вас. Это просто вещи – некоторые вещи. Перины, подушки, одеяла, кое-что из моих платьев. Мой слуга везет меня в наше загородное имение, в деревню. А там нет почти никакого имущества. Ну вот мы и везем его…
– Видимо, сена в вашей деревне тоже нет? – откровенно ухмыльнулся офицер. – У вас воз до половины сеном набит! Таких возов я уже нагляделся. И не раз убеждался в том, что все русские прячут в сене продукты. Уверен, что, если вы поднимете попону, я найду и бочонки с медом, и окорока, и сыры, и мешки с мукой.
– Нет, нет, ничего такого у нас нет! – задыхаясь от волнения, твердила женщина. – Клянусь, тут только вещи, самые обыкновенные вещи! Прошу вас верить мне!
– Не будем спорить, – неожиданно покладисто произнес офицер. – Вы просто поднимете попону и покажете, что там лежит. Я не буду копаться в ваших платьях, клянусь. Но если мне что-то покажется подозрительным, я просто ткну тут и там своей саблей. Хорошо? Договорились?
Девушка, чудилось, обмерла от ужаса, потому что у нее вдруг вырвался даже не крик, а какой-то заячий писк:
– Нет, не надо, умоляю вас!
– Ого… – протянул офицер. – Кажется, дела еще хуже, чем я предполагал. Неужели вы так испугались, что я проткну саблей ваше любимое платье? А может быть, я могу проткнуть не только платье, не только перину и подушку, но и еще кое-что? Вернее, кое-кого? Что и говорить, многие раненые русские офицеры, чтобы не быть схваченными нашими войсками, пробираются из Москвы, выискивая для этого самые что ни на есть неожиданные пути и способы. Судя по ужасу, который выразился на вашем прехорошеньком личике, я недалек от истины! Поднимите попону! Быстро! Не то…
И раздался резкий металлический звук, весьма недвусмысленно свидетельствующий о том, что француз перешел от слов к делу и выхватил-таки саблю из ножен.
– Нет-нет, мсье! – вскричала девушка. – Умоляю вас… не надо. Должна признаться, я вам солгала. Простите, простите меня! Да, да, в самом деле, там, в телеге есть… кое-кто есть, один человек.
Лидия почувствовала, как вздрогнул незнакомец, и порывисто обняла его. «Я никому не дам тебя обидеть!» – чуть не шепнула она, однако он снова отпрянул от нее. Лидия не успела обидеться – француз заговорил, и она снова вся обратилась в слух.
– Кто-то есть? – хмыкнул лейтенант. – Я ничуть не удивлен. Сожалею, но, по закону военного времени, я должен буду арестовать этого человека.
– Нет-нет, она ничего дурного не сделала, клянусь! – пылко произнесла девушка.
– Она?! – оторопело повторил француз.
– Ну да! Там лежит моя сестра! – старательно засмеялась девушка. – Моя старшая сестра Жюли.
Жюли, изумилась Лидия?! Неужели тут же, в этом же сене, в этих же пуховиках, скрывается еще какая-то Жюли?!
Да нет, третьему тут не поместиться. Нет в телеге никого, кроме Лидии и человека, с которым она только что так самозабвенно целовалась. Девушка отчаянно, безумно врет, пытаясь отвести офицеру глаза. Но это же бессмысленно, он не поверит, он непременно сунется в сено, и тогда… по законам военного времени…
– Ваша сестра? – изумился офицер. – Что, в самом деле? Ну, тогда попросите ее выбраться, чтобы мне не пришлось срывать с нее, так сказать, покровы. Мадемуазель Жюли! Появитесь! Мы ждем вас с нетерпением!
– Нет, нет, тише! – зашептала девушка. – Она спит, она тяжело больна, у нее… у нее…
Боже мой, эта бедняжка пыталась бороться до конца, спасая того человека, который лежал под горой пуховиков и которого она пыталась тайно вывезти из Москвы, чтобы избавить от опасности, но вместо этого угодила вместе с ним в самые лапы этой опасности.
– Что у нее? – вновь раздражаясь, спросил офицер. – Что вы еще придумаете, мадемуазель? Оспа у нее? Или чума? Отчего мне нельзя увидеть вашу сестру? Или она приняла мусульманство, и отныне ни один неверный не должен зреть ее лица?.. Хватит! – выкрикнул он так громко, что Лидия вздрогнула. – Хватит врать! Мне это осточертело, должен признаться! Я изо всех сил пытался быть любезным с вами, но вы сами вынуждаете меня к крайним мерам. Или ваша сестрица немедленно покажется нам, или, клянусь, моя сабля…
Он не договорил, потому что Лидия перекатилась к краю телеги, подальше от лежащего незнакомца, и высунулась из-под попоны.