Ведьма из яблоневого сада

Конец августа,

Мулян,

Бургундия

Здесь очень похоже на рай – если, конечно, в раю бывает пасмурная погода. Тихо-тихо. Сырой туман висит над землей, воздух напоен близким дождем, а все равно – так прекрасно вокруг и светло на душе, что, право же, совершенно неважно, солнце над головой или небо затянуто серой пеленой. Тем паче что солнца Алёна уже с избытком поднабралась за нынешнее лето, которое в родимой Нижегородчине выдалось таким жарким, что хоть в каком-нибудь Салехарде ищи спасения. Но Алёна все же предпочла не Салехард, а Францию, которую лето не так чтобы баловало. С тех пор как три года назад Францию натурально пригнул к земле жесточайший каникюль – невыносимая жара, когда температура поднималась до сорока градусов в тени, источники пересыхали, леса горели, люди умирали от духоты и обжигающего зноя, а садоводам и огородникам запрещалось поливать свои участки в целях сбережения воды, вся Франция с суеверным ужасом ждала каждого нового лета. Правительство (сменившееся с тех пор) с завидным постоянством предупреждало, что уж в нынешнем-то году новый каникюль неизбежен, и рапортовало по телевидению о принятых для народного спасения мерах. Но лето проходило, и народ, в ужасе затаивший дыхание, с облегчением его переводил. Сейчас ситуация сложилась та же самая – август перевалил за середину, каникюльного рецидива опасаться уже не приходилось, погода милосердно чередовала дни нормально-жаркие с нормально-дождливыми. И эти дожди никак не охлаждали Алёнину страсть к утренним пробежкам.

Она вставала без четверти семь и умывалась тихо-тихо, чтобы никого не разбудить (спальни находились на втором этаже старого каменного дома, и ванная тоже). Ровно в семь Алёна была умыта и одета, но медлила спускаться вниз, а подходила к окошку, открывала его и ждала. Ничего особенного в том окошке видно не было: край красновато-коричневой черепичной крыши да часть пышной, ярко-зеленой, несколько уже ржавеющей кроны огромного каштана, усыпанного колючими шариками плодов, которые неожиданно раскрывались и с дробным стуком роняли на землю темно-коричневые зрелые каштанчики. Иногда в полумраке невозможно было понять, именно каштанчики падают на землю или дождевые капли гулко стучат по листьям. Но по утрам Алёна вслушивалась отнюдь не в их успокаивающий стук. Она ждала боя старых церковных часов. Скат крыши загораживал колокольню от ее глаз, но она отлично знала, что часы – вон там, правее. И сейчас, в семь часов, они пробьют девять раз…

Ну да, вот такие это были часы. Старые-престарые, может быть, водруженные на колокольню в том же самом XIV веке, когда был построен храм в Муляне. Когда они били девять, то, значит, сейчас семь. Потом, в положенное время, они отбивали восемь, потом – нормальные девять, ну и так далее. Алёна обожала мулянские часы. С их боем у нее были связаны некие странные воспоминания [9], которые она предпочитала держать в тайниках своей души, запрещая им воскресать. Вообще, в тех самых тайниках скопилось столько запретных воспоминаний, что им было тесно, они иногда высовывались наружу и начинали колоться – в точности как «умные мозги» Страшилы Мудрого!

И все же Алёна каждое утро упорно ждала боя часов. Для нее это был ритуал. Бургундский ритуал. О, какое название для романа! Бой часов, и стук каштанов о землю, и блеклый свет, пробивающийся сквозь тяжелые решетчатые ставни ее спальни… Крепежи для ставен были сделаны в виде маленьких монашеских голов в низко надвинутых клобуках. Со временем монахи порядком заржавели и поднимались в своих пазах с трудом, так что Алёне приходилось прилагать немало усилий, чтобы закрепить открытые ставни. Она высовывалась из окна сильно-сильно, испытывая небольшой страх. Она вообще боялась высоты, пусть даже высоты второго этажа. Но все равно постоянно высовывалась и встревоженно поглядывала вниз, на старое крыльцо. В прошлом году она лично замостила его каменными плитами и жутко гордилась собой, и задирала нос, и размышляла, что воздвигла себе теперь аж два памятника: один – нерукотворный – в виде многочисленных, нет, ну в самом деле многочисленных своих детективчиков, а другой – в виде замечательно стилизованного под XIV век крылечка в столь любимом ею мулянском доме. Чтобы не думать о том, как она будет выглядеть на каменных плитах, если потеряет равновесие и свалится из окна, Алена косилась на старинный и тоже каменный водосток, невероятно красиво пересеченный длинной плетью плюща, и, залюбовавшись, переставала бояться, успокаивалась. Плющ здесь был кругом: низкая ограда была обвита им, и стены дома со стороны двора, и старинный колодец, давно заглохший, и чахлые сливы в глубине запущенного сада… И по обочинам тех дорог, по которым любила бегать Алёна, плющ, случалось, так густо заплетал деревья и кустарник, что прорваться через эту живую изгородь было невозможно, особенно если кустарником оказывалась дикая ежевика или шиповник. И как же он цвел, тот плющ! Роскошными гроздьями мелких блекло-белых цветов, чей аромат схож с ароматом липы.

Ну так вот. Дождавшись с колокольни девятого удара, означавшего семь часов утра, Алёна крадучись спускалась по невыносимо скрипучим ступенькам рассохшейся лестницы, каждый раз мысленно бранясь, обмирая и недоумевая, почему в каменном доме XIV века нельзя было выстроить каменную же и нескрипучую лестницу. Внизу, на кухне, она варила кофе, потом вылезала на знаменитое крыльцо через окно (двери были закрыты на скрипучие, дребезжащие замки, и Алёне не хотелось ни время на них терять, ни шум поднимать), перепрыгивала через каменную оградку террасы на асфальт и так же крадучись шла по Муляну, стараясь не спугнуть собак, которые все равно, почуяв ее, начинали громогласно выражать свои чувства. Иногда она медлила около крыльца, не зная, какую из дорог, ведущих из Муляна, выбрать: на Аржантей, на Френ, на Сен-Жорж, на Нуайер, на Тоннер или на Самбур. Везде были свои чудеса, свои красоты… Она любила там все, она знала там каждый метр: обочины, поросшие репейником; косогоры, затянутые зарослями дубняка; яблоневые сады и виноградники на склонах, шелест сухой листвы в узких тоннелях между обрывами, когда чудится, будто вслед тебе несется незримый велосипедист; рощи грецкого ореха; просторные, недавно сжатые поля; распятия при дорогах; таинственные фермы вдали; дорожные указатели, окруженные клумбами; силуэты деревенских колоколен, возникающие вдруг в просветах между деревьями; свист скоростных поездов неподалеку; просеки в прохладных лесах, где запросто можно увидеть косулю, которая вдруг замрет в прыжке, глядя на тебя, – и немедленно исчезнет, как призрак… Все прекрасно, призрачно, недолговечно. И все чужое – другая реальность, другая страна, другой мир, другая Вселенная… И почему все так дорого, так близко ее душе здесь, в этой чужой стране? Загадка!

Ладно, без драм, как говорил один персонаж любимейшего романа, без драм!

Сегодня проблема выбора направления для утренней пробежки не стояла: Алёне предстояло отправиться в Нуайер. Морис завез в Мулян свое семейство в виде Марины, пятилетней Лизоньки, двухлетней Танечки и примкнувшей к ним Алёны – и вернулся в Париж работать. Холодильник был забит продуктами, но что-то забыли купить (например, сметану), что-то кончилось (например, соль). Магазина в Муляне не имелось, и, хоть каждый из соседей счастлив был бы съездить в Тоннер и привезти милой Мари́н из тамошнего супермаркета чего ее душеньке угодно, Алёна, которая терпеть не могла никого ни о чем просить, предпочитала отмахать ни свет ни заря с пустым рюкзаком за шесть километров в Нуайер – и проделать обратно весь путь с рюкзаком полным. Это был истинный кайф для фанатичной шейпингистки, лишенной здесь, в бургундской глуши, привычного и такого необходимого ей спортзала.

Итак, Алёна бежала в Нуайер. Дождик начал накрапывать сразу, лишь только она отошла метров на десять от дома. Да хоть бы он и застал ее на знаменитом рукотворном крыльце-памятнике – все равно вернуться за зонтиком было невозможно, чтобы не нашуметь, то есть невозможно вообще. Да и ладно, не сахарная – не размокнет. А может, тучки еще разойдутся. Она миновала ворота усадьбы Жоффрея Пуссоньера, раскланявшись с его огроменным псом по имени Атлет – их только вчера познакомили, и они с Алёной немедленно прониклись самой жаркой привязанностью друг к другу. Облобызавшись с Атлетом и поздоровавшись с его жаркоглазым хозяином, она побежала дальше. На окраине деревни, как всегда, воровато оглянулась, свернула на обочину, подобрала с земли упавшее яблоко – огромное, красное, – потом еще пару и наконец вернулась на дорогу. Два яблока она сунула в свой пустой пока рюкзак, а от третьего, небрежно обтерев его о шорты, откусила – и даже зажмурилась от щекочущего остро-сладкого вкуса. В магазинах таких яблок не бывает. Никогда!

Хрумкая яблоком, она трусила по пустой дороге. Дождь усиливался. Алёна старалась не думать о том, что вымокнет насквозь. До Нуайера еще километра четыре. Хороша же она там будет… А потом обратно шесть, и все в гору. Нуайер лежал в низине, попасть туда было – делать нечего, а вот выбраться… да еще с рюкзаком…

Ну, и что проку думать о неизбежном? Алёна гнала от себя мысли о дожде, стараясь угадать, что так интригующе побрякивает в такт шагам в ее пустом (яблоки она уже съела) рюкзаке. Ах да, это солнечные очки! О чем она думала, когда сунула в рюкзак очки в такой день? Нужны они ей, как рыбе зонтик! Кстати, зонтик сейчас очень не помешал бы…

Лицо ее было влажным, и с волос начало капать на шею. Дышалось непривычно тяжело – трактор методично колесил по полю в стороне, где то ли рассыпали, то ли распылили удобрения, и этим ранним утром аромат Бургундии был отравлен аммиачным, а может быть, азотным или калийным духом, сильно прибитым к земле тяжелым туманом.

Как надоел дурацкий трактор со своим рокотом… Всю романтику отравил! Мотается от края до края поля, и Алёне кажется, что тракторист разглядывает ее как-то особенно пристально.

Да нужна ты ему, смотреть на тебя, подумаешь, красота несказанная!

Сегодня как-то было все не так. Бабушка, помнится, говорила, когда настроение ни с того ни с сего портилось: «Будто через жабу переступила». Вот именно. Та ужасная старуха, которая смотрела на Алёну из крайнего дома Муляна, была похожа на жабу. Белую, раздутую, бородавчатую… Говорят, если часто брать жаб в руки, покроешься бородавками, во-первых, ну и дождь пойдет, во-вторых. Алёна поздоровалась со старухой, похожей на жабу. Вот та все и испортила своим мертвенным взглядом. Дождь уже идет. Да ну, ерунда, ведь он начался еще до встречи со старухой. А настроение… Ничего, через несколько минут Бургундия свое возьмет!

Трактор приблизился к обочине, и Алёна увидела, что тракторист и впрямь смотрит на нее очень внимательно. Бывало такое, что особенного… Но ей всегда улыбались, кивали, махали: французы – народ приветливый, а с хорошенькими длинноногими женщинами в шортах – вдвойне приветливей. А сегодня дядька пялился недобро, молча.

А ну как съедет сейчас на дорогу… Трактор вроде бы неуклюжий, но ведь от него не убежишь!

Что за дурь в голову лезет? Зачем ему съезжать на дорогу и гоняться за ней!

А между прочим, симпатичный он мужик, тот тракторист. Горбоносый, черты правильные, на голове каскетка козырьком назад.

Да и ладно, попялился, развернулся – да и отъехал по своему маршруту. И в мыслях у него, оказывается, не было ничего криминального. Ох уж эти дамы-детективщицы с их неуемным воображением!

Дорога пошла вверх. Крыло леса изогнулось вокруг огромного поля. Красотища, бог ты мой! Когда Алёна пробегала здесь в прошлый раз, тоже было раннее утро, и на каждом кустике, на каждой веточке висели крохотные круглые паутинки. Туман оседал, над ним вставало солнце, на каждой паутинке сверкали капли росы – глаза слепила их алмазно-брильянтовая игра! Особенно смешно паутинки смотрелись на проволочной изгороди. Ну прямо кружевные салфеточки, развешанные для просушки! Интересно, почему все пауки в ту ночь расстарались? Уж наверняка целая ночь нужна, чтобы такую паутинку сплести… Может, у них проходил конкурс «Лучший по профессии»?

На дальней обочине мелькнуло что-то белое. Какой-то цветок? Алёна приподнялась на носках, балансируя, вглядываясь. Ой, гриб… Ого, какой большущий! Насколько видно отсюда, похож на огромный шампиньон… Впрочем, по-французски гриб так и называется – le champignon. Но этот и в самом деле очень похож на то, что имеем в виду под шампиньонами мы, русские.

Удивительно, почему она раньше никогда не видела, как растут шампиньоны в натуральных условиях? Подосиновики – видела, и подберезовики, и белые, и лисички, а также всякие сыроежки-грузди-волнушки-маслята. И мухоморы с поганками. А вот шампиньоны – только в магазине.

Какой интересный гриб. Может, подойти, посмотреть? Попробовать его? Нет, трава мокрая, кроссовки сразу будут насквозь. Ей еще идти и идти, мокрые носки ноги натрут. Лучше не надо туда лезть, в такую травищу, хоть и жаль. Алёна обожала сырые грибы. Сырые шампиньоны с майонезом и зелеными оливками – одно из самых любимых ее блюд. В свое время она приучила к нему Игоря, и…

Алёна резким взмахом выкинула из головы Игоря вместе с шампиньонами и побежала вперед.

Дорога снова пошла вниз, резко вниз. Теперь так до самого Нуайера… До чего приятно вниз бежать! Дождь не успевает за Алёной. Туман зацепился за вершины деревьев, залег в старом шато [10] на горе. Ага, поворот с огромным рекламным щитом какого-то Роббера Гениффа, поставщика фруктовых ликеров, вин белых-красных, сидра и прочих напитков, адрес его… Значит, теперь рукой подать до городских ворот. Слева – гора, где, собственно, и расположен знаменитый шато, каменная ограда, с которой свешивается дикий виноград, справа – река. На ней поразительная штука – старинная мельница с озерком при ней, шум воды, каменные изгороди, над ними яблоки висят, и снова виноград… Неромантично смотрятся здесь автомобили, а уж видеть их въезжающими в невыносимо средневековые городские ворота – глаз режет! Собственно, не так уж они велики, те ворота… Легко представить, что две телеги могли застрять тут и перекрыть все движение в город и из него. Они кажутся низковатыми длинноногой фактурной даме ростом 172 сантиметра, а для средневековых и весьма коротконогих бургундцев были, наверное, просто-таки очень высокими и просторными.

Алёна прошла под воротами, как бы со стороны уловив эхо своих шагов; обернулась. В нише стояла небольшая статуя – Мадонна с младенцем. На ее ручку, потемневшую от веков, дождей и времени, были намотаны четки из высохших ягод боярышника, имевших вид окаменелых. Очень может быть, подумала Алена, первые четки были именно из боярышниковых ягод, нанизанных на веревочки, а уж потом, позже, их стали делать из деревянных бусин или камушков. Ценная мысль, между прочим, надо бы записать. Но разве тут запишешь, если дождь льет все сильнее и сильнее? Скорей в магазин!

Наша героиня рысью пронеслась по узенькой улочке с покосившимися полосатыми, перечеркнутыми разноцветными деревянными балками домами вообще неведомо каких веков. Средних, очень средних, только и можно сказать! Зазвенев колокольчиком, ворвалась в магазин…

Моросить перестало, только когда Алёна уже покинула Нуайер и даже взобралась на гору. Здесь уже вовсю светило солнце, тумана не было и помину, небо совершенно прояснилось и стало прозрачным насквозь, а розы близ дорожного указателя – налево пойдешь – в Форет Брельто попадешь, а направо пойдешь – в Шампс Грийо забредешь, ну а там, внизу, позади, в двух километрах пути, Нуайер – раскрылись во всей своей красе. Алёна не удержалась и окунула лицо в одну из них, распустившуюся столь пышно, что вроде бы дальше и некуда. Окунула, значит, лицо, вдохнула божественный аромат и подумала, что с некоторых пор образ прекрасной, но уже увядающей розы все более навязчиво возникает в ее голове.

Она достала из заднего кармана шортов квадратное зеркальце и внимательно осмотрела в нем свою мордашку (фрагментарно, конечно). Ничего, весьма и весьма, а все же… все же вянут даже самые лучшие розы!

Несмотря на некий пессимизм этой мысли, она заслуживала того, чтобы быть зафиксированной. Алёна похлопала себя по попе – в смысле по задним карманам – и выяснила то, в чем была почти уверена: блокнот благополучно забыт дома. А ведь давала, давала себе слово всегда носить его с собой! Столько впечатлений, а голова дырявая, и память у нее как была по жизни девичья, так и осталась. С другой стороны, она ведь Дева… Алёна достала из рюкзака ручку (вот ручку она почему-то никогда не забывала!), свернутый вчетверо листок, на котором был список, что купить в магазине, повертела его, нашла свободную четвертушку и принялась строчить своим неразборчивым, сильно склоненным влево почерком.

Начала она с роз, которые, как ни печально, вянут-таки, потом в голову прибрела толстая, какая-то колбасообразная такса, виденная в Нуайере. Такса ходила между выставленными на тротуар столиками открытого кафе и старательно, по-хозяйски писала под каждым. Такса вполне могла пригодиться в каком-нибудь романе! Алёна запечатлела ее на обрывке, но тут же ассоциации пошли дальше, и она занесла на листочек еще одно нуайерское впечатление: о том, как какой-то местный пес с утра пораньше успел оставить провокационную кучку под колесами мирно дремлющего черного «БМВ».

«Поскольку бродячих собак в здешних местах не может быть, потому что их не может быть никогда, – писала Алёна, отходя подальше на обочину, чтобы не угодить под колеса темно-зеленого «джипа», неожиданно промчавшегося мимо (ага, ну прямо такая неожиданность – автомобиль на шоссе!), – и вообще без присмотра собаки не гуляют, то легко представить себе злорадного хозяина того пса. Наверняка тут бушевали какие-то маленькие бургундские провинциальные страсти, и слова Лескова о том, что иной раз в наших местах задаются такие характеры, что, как бы много лет ни прошло со встречи с ними, о некоторых из них никогда не вспомнишь без душевного трепета, вполне могли быть применимы и здесь». Щегольнув перед собой своей памятью (ага, не такая она, значит, и девичья, и голова, стал-быть, не настолько уж дырявая!), наша героиня принялась писать о нуайерских впечатлениях дальше: «И очень может быть, из-за какого-то из узких окон сейчас за мной наблюдает местная леди Макбет Мценского уезда… в смысле, Нуайерского…» Немедленно вспомнилась старуха, которую Алёна видела утром, выбегая из Муляна, и настроение моментально полиняло. Плохо быть старой и страшной…

Алёна потрусила по дороге, придерживая за лямки изрядно набитый рюкзак, иногда вспоминая что-то и останавливаясь перевести дух, а заодно заполнить немногочисленные пустые клочки своего листка заметками такого рода:

«Галки искали удачи над свежевспаханным полем. Своей удачи искал самолет высоко в поднебесье – так высоко, что он был почти незрим, лишь осязаем той дрожью, что небо колеблет и землю. Не чует того человек, лишь крылья у птиц ощутимо трепещут».

Ну да, вот нравилось ей порой запулить немножко такого-этакого… гекзаметрового… В романчик подобное вряд ли вставишь, но само собой приятно, что она способна на стилизацию.

Алёна сунула листочек в карман рюкзака и направила свои быстрые ноги дальше.

Трактор, все тот же утренний красный трактор, по-прежнему мотался туда-сюда по полю, то ли вспахивая, то ли запахивая, то ли взрыхляя, то ли разрыхляя, но Алёна уже не обращала ни на него, ни на тракториста никакого внимания. А вот он – тракторист, само собой, а не трактор – смотрел на длинноногую бегунью очень внимательно.

Интересно, какого черта она моталась в Нуайер пешком? У него не укладывалось в голове, что у кого-то может не быть машины или кто-то не умеет ее водить. А если даже авто все же нет, кругом полно соседей, которые запросто привезут все, что надо, хоть из Нуайера, хоть из Тоннера, хоть из самого Дижона. Ни один нормальный человек не потащится в магазин с рюкзаком. Из Муляна туда и обратно целых двенадцать километров! В крайнем случае могла бы сесть на велосипед…

Конечно, он не мог знать, что Алёна не умеет ездить не только на автомобиле, но и на велосипеде. У нее были проблемы с балансом, что стильно осложняло ей в свое время жизнь на уроках танцев. Или упрощало – потому что при каждом рискованном повороте она теряла равновесие и сваливалась в объятия Игоря…

Так, забыли. За-бы-ли!

Игоря здесь нет. И не будет. Здесь есть тракторист из Муляна, который задумчиво смотрит на Алёну и никак не может понять, что длинноногая русская кукла делает на лесной дороге с рюкзаком за плечами. Пробежка, ладно. Спорт, так и быть, понятно. Но почему она что-то пишет? Что она пишет, черт бы ее подрал?

Алёна бежала дальше. Мысли у нее в голове скакали, как персики в рюкзаке. Взгляд рассеянно блуждал по сторонам, и Бургундия порой пронзала ее в самое сердце. Эти купы дубов… Этот усыпанный темно-красными ягодами боярышник и черный от избытка плодов терновник… Плети плюща, вылезшие на асфальт… Эдельвейсы в укромном, тенистом уголке под лиственницей, репейники при дороге… Ох уж эти репейники! Все красивые. Но почему-то именно вон на тот слетелись и пчела, и шмель, и несколько мух, и мохнатая гусеница извивается на колючем листе… Медом им там намазано, что ли?! Кругом полно других, таких же красивых.

Ага, вот точно так же слетались, сползались, сбегались все особы женского пола к Игорю, хотя рядом было полно и других мужчин, таких же красивых.

Нет, он был один. Он был один-единственный такой!

Он был единственный в моей жизни.

Так подумала Алёна, тупо глядя на другой цветок, из которого торчала половинка туловища гусеницы. Вторая половинка была скрыта плотно сомкнутым венчиком. Гусеница погибла, то ли упившись нектара, то ли удушенная ароматом цветка, и наглая муха уже кружила над ее безжизненным телом.

Алёна перевела дыхание, смахнула с голого загорелого плеча наглую муху и поскорей достала бумагу и ручку. Работа и в прошлой жизни помогала ей удерживаться от перманентных рыданий. Надо надеяться, поможет и сейчас!

«Уходя из Нуайера, перед городскими воротами я видела такого странного мужика! Он был похож на средневекового ломбардского купца. Бог его знает, какие они были, те самые ломбардцы, но, наверное, именно с такими же тяжелыми, синими от проступившей щетины лицами сатиров, с золотой серьгой в ухе, в таких же коротких, до колен, широких и ярких штанах, открывающих мощные, загорелые, густо поросшие волосами голые ноги, сунутые в красные кроссовки. Хотя оставался открытым вопрос, носили ли ломбардские купцы кроссовки и ездили ли на велосипедах. А этот ехал».

Алёна усмехнулась и, в который уже раз сунув мятый листок в рюкзак, снова побежала по дороге.

Тракторист, положив подбородок на стиснутые кулаки, мрачно смотрел ей вслед.

Что ж та длинноногая пишет?!