Симфония Пепла, Стали и Хаоса
- -
- 100%
- +
— Кто даст больше?
— Я дам за них и ещё пятерых таких же восемьдесят! — прокричал тучный мужчина в одеждах, не уступавших по роскоши королевским, его лицо было красным от напряжения.
— Продано! Десять рабов отправляются на винные поля господина Милдова’ни!
Следующую партию, в которой Заглоба никого не знал, купил здоровенный лысый мужчина с усами и характерным чубом казака — видимо, наёмник или управляющий с какого-нибудь отдалённого поместья. Он осмотрел их с ног до головы и кивнул, довольный покупкой.
Наконец, настала очередь Заглобы и его группы. Они вышли вперёд, и аукционист уже открыл рот, чтобы объявить стартовую цену, как его перебил голос, прозвучавший из первого ряда — тихий, но властный, заставивший всех замолчать.
— Я дам за них всех четыреста шеленгов!
Толпа загудела, и Заглоба посмотрел на того, кто сделал столь щедрое предложение. Это был высокий гуманоид, которого он никогда прежде не видел. Его кожа имела пепельно-серый оттенок и казалась на удивление гладкой, будто отполированный камень, без единого изъяна, а по ней, словно вены, пульсировали красные жилки. Черты лица были резкими, скулы высокими, а глаза... глаза светились тусклым алым светом, как тлеющие угли, в которых не было ни тепла, ни жизни. Он был одет в практичный, но качественный плащ из тёмной, грубой ткани, а его доспехи, если это можно было так назвать, состояли из каких-то хитиновых пластин, искусно сочленённых между собой, которые покрывали его тело, как вторая кожа.
Аукционист на мгновение опешил, но быстро взял себя в руки, его голос дрогнул от неожиданности.
— Продано! Двадцать рабов отправляются к... — он запнулся, — к господину Ло-ашу из... Золомара.
Покупщик, кенерит, лишь кивнул, его горящие глаза бесстрастно скользнули по новоприобретённым рабам, оценивая их, как скот. Орки-конвоиры загалдели и начали подталкивать Заглобу и остальных в сторону, отделяя от основной группы, направляя их к повозке, которая ждала у края площади.
Их не сразу погрузили на корабль. Вместо этого орки загнали их в большой загон, расположенный в портовом районе, где воздух был пропитан запахом рыбы, соли и дёгтя. Это был огороженный высоким частоколом участок земли под открытым небом, где уже томились десятки других рабов — люди разных народов, пара испуганных овнов с дрожащими рогами и даже молодой гоблин, который сидел в углу и тихо плакал. Посередине стояла большая бочка с водой и несколько корыт с какой-то бурдой, которую скупо раздавали раз в день, и от которой пахло прокисшим тестом.
В загоне Заглоба разговорился с пожилым мужчиной с севера, чьё лицо было изрезано морщинами, а глаза — полны мудрости и страха. Тот показал клеймо на плече — странный символ, похожий на вулкан, извергающий чёрный дым.
— Знаешь, что это? — спросил старик, и его голос был тихим, почти шёпотом.
— Нет, — ответил Заглоба, чувствуя, как холодок пробегает по спине.
— Золомар. Страна пепла. Я оттуда сбежал два года назад. Думал, повезло. А вчера меня поймали в порту, когда грузчиком нанялся. Теперь везут обратно. — Он горько усмехнулся, и в его усмешке было столько боли, что Заглоба невольно сжал кулаки. — Там, парень, ад. Настоящий ад. Не тот, про который попы рассказывают, с чертями и сковородками. Там всё по-настоящему. Люди там гниют заживо. В прямом смысле. Кожа слезает с костей, а они всё ещё живы.
Заглоба хотел расспросить подробнее, но их разогнали надсмотрщики, и старик исчез в толпе. Его слова засели в голове, как заноза, которую не вытащить.
Именно здесь, в этом заточении, Заглоба лучше узнал своих товарищей по несчастью. Рядом с ним оказался тот самый молодой солдат, с которым служили вместе, того, что звали Томаш — парень с юга Шляхии, который мечтал о доме и невесте. Был там и старый, видавший виды сержант по имени Мартин, с лицом, покрытым шрамами, и молчаливый великан Стефан, который почти не говорил, но его присутствие давало чувство защищённости. И братья-близнецы Якуб и Вавжинец из какой-то далёкой деревни — они были неразлучны, как две половины одного целого.
Вечерами, когда спадала дневная жара и солнце начинало клониться к закату, окрашивая небо в багровые тона, они тихо разговаривали, делясь своими страхами и догадками, чтобы хоть как-то отогнать тьму.
— Слыхал я про этих кенеритов, — хрипло прошептал однажды сержант Мартин, когда стража отошла подальше и они остались одни в темноте. — Говорят, живут они в землях, где всё покрыто пеплом, рядом с огнедышащими горами. И работают там рабы до последнего вздоха в шахтах или на каких-то своих странных постройках, которые они возводят.
— А что они строят? — спросил Томаш, дрожа от страха, и его голос был тонким, как у ребёнка.
— Кто их знает. Говорят, храмы своим богам из огня и камня. А может, просто новые крепости, чтобы ещё сильнее укрепиться и захватить новые земли.
— Я слышал другое, — тихо вступил в разговор Якуб, его глаза блестели в темноте. — Мой двоюродный брат плавал на нэкросском корабле. Он говорил, что кенериты в последнее время будто с ума посходили. Роют что-то огромное у подножия своего вулкана. Что-то, что требует тысяч рук. Он сказал, что слышал звуки из-под земли — не грохот, а голоса.
Заглоба молча слушал, и сердце его сжималось от тоски. Он думал о своих родителях, о родной деревне, о простой жизни, которая теперь казалась недостижимой мечтой. Он думал о том, как его мать каждое утро открывала ставни и смотрела на дорогу, надеясь увидеть его на горизонте. И как она будет ждать его всю жизнь, не зная, что он уже никогда не вернётся.
На вторую ночь в загоне произошло событие, всколыхнувшее всех пленных. К их частоколу подошла группа шумерских стражников в блестящих доспехах, ведя за собой закованного в тяжёлые кандалы высокого мужчину в разорванной одежде. Он не выглядел ни солдатом, ни крестьянином. Его лицо было бледным, почти прозрачным, а глаза горели лихорадочным блеском, в котором читалось безумие или откровение.
— Внимание, нечисть! — крикнул один из стражников, обращаясь ко всем рабам. — Этот человек — еретик и лжепророк! Он распространял слухи о «конце времён» и «пробуждении древнего зла»! Он сеял смуту в нашем городе! Пусть его судьба будет уроком для всех вас! Только покорность и труд угодны богам и вашим новым хозяевам!
Стражник пнул пленника, и тот упал на колени, его кандалы звякнули о камни. Еретика избили дубинками на глазах у всех — методично, безжалостно, пока он не перестал издавать звуки. А затем его уволокли в неизвестном направлении, оставив за собой лишь кровавый след на камнях.
Но прежде чем его утащили, пленный успел встретиться взглядом с Заглобой, и в его глазах мелькнула искра узнавания. Он прошептал что-то, что заставило кровь пана Заглобы стынуть в жилах, и эти слова были на понятном языке:
— Они копают себе могилу... и могилу для всех нас... Он просыпается...
Эти слова, сказанные на ломаном, но понятном языке, стали последней каплей. Теперь Заглоба не сомневался — их ждёт не просто тяжёлый труд. Их везут навстречу чему-то гораздо более страшному, чему-то, что нельзя было назвать, но можно было почувствовать — как холод, который проникает в самую душу.
Спустя два дня к загону подошли несколько кенеритов в сопровождении оркской стражи. Их лидер, тот самый Ло-аш, бегло оглядел пленных, его алые глаза будто оценивали скот, взвешивая их на невидимых весах. Он был спокоен и безразличен, как человек, который делал это тысячу раз.
— На погрузку, — коротко бросил он на общем языке. — Шевелитесь. У нас нет времени на ваши молитвы.
Их построили в колонну и погнали по мостовой в сторону причалов, где стояли корабли. На одном из пирсов стоял корабль, непохожий на шумерские или нэкросские суда. Он был меньше, с более округлыми обводами, и его корпус был не из дерева, а из какого-то тёмного, почти чёрного материала, отливающего на солнце как хитин. Паруса были серыми, цвета пепла, и на них не было никаких эмблем. На носу красовалась деревянная фигура, изображающая существо с крыльями летучей мыши и головой, изрыгающей пламя, — чудовище, которое, казалось, смотрело на них пустыми глазницами.
Пан Заглоба, поднимаясь по шаткому трапу на палубу этого странного судна, в последний раз окинул взглядом чуждый город, небо и море, которое простиралось до горизонта. Он не знал, что ждёт его в Золомаре, но слова еретика звучали в его ушах навязчивым эхом, как проклятие: «Он просыпается». И Заглоба с ужасом понимал, что эти слова, возможно, были самой страшной правдой из всех, что он слышал в жизни. И что он, сам того не желая, плывёт прямо в сердце этой тьмы.
Глава 4: Морской Ветер-перемен
«Вождь, который не умеет торговаться, — плохой вождь. Но вождь, который не умеет убивать, — мертвый вождь»
— из наставления Клана Кровавый Клык.
Тот, кто считал ад огненным, никогда не бывал на гребной палубе кенеритского «Пеплохода». Ад был не пламенем — он был влажным, спёртым, липким. Он пах потом, который давно перестал быть соленым и превратился в едкую кислоту, разъедающую кожу. Он пах рвотой — кислой, голодной, желчной, — и страхом, у которого был свой запах: терпкий, металлический, как у старой монеты, зажатой в потной ладони.
Заглобу и остальных рабов загнали в эту преисподнюю, как сельдь в бочку, и приковали за массивные вёсла. Кандалы не снимали даже ночью — лишь переставляли цепь с уключины на железное кольцо, вмурованное в пол, чтобы руки, затекшие до онемения, хотя бы на мгновение опустились. Дни и ночи слились в один бесконечный кошмар без начала и конца. Ритм боцманского барабана — глухой, монотонный, словно стук сердца умирающего зверя, — отдавался болью в изможденных мышцах, в позвонках, в самой глубине черепа. Солёные брызги, просачивающиеся сквозь щели в палубе, смешивались со слезами отчаяния на щеках, и никто не мог сказать, что из этого было горше. И вечный, непроглядный мрак, нарушаемый лишь тусклым, дрожащим светом редких светильников, заправленных вонючим жиром, который горел коптящим, чадящим пламенем, выедающим глаза.
Корабль был устроен с безжалостной эффективностью, свойственной всем творениям Золомара. Верхняя палуба, где царили кенериты, казалась иным миром — миром воздуха и света, до которого отсюда, из этой плавучей могилы, было не дотянуться даже мыслью. Иногда, когда открывался люк — чтобы спустить на верёвках бадью с жидкой баландой или забрать очередное тело, — Заглоба успевал мельком увидеть низко нависающие серые паруса, напряженные ветром, и стройные, молчаливые фигуры стражи. Войны Золомара, личная гвардия Ло-аша, были подобны изваяниям из пепла и обсидиана. Их хитиновые доспехи, казалось, были частью их тел, сросшейся с плотью второй кожей, а горящие в полумраке глаза безразлично скользили по живой поклаже, которую они везли, как скотовод скользит взглядом по стаду, оценивая упитанность. Им помогали наемные моряки — оборванцы и головорезы со всех уголков Этерии, чьи лица были испещрены шрамами, а речи — грубы и полны презрения к «весельным червям». Заглоба запоминал их голоса: хриплые, гортанные, с акцентами, которые он не мог распознать. Они казались ему порождениями того же ада, только по другую сторону решетки.
Однажды ночью, когда барабан смолк и в трюме воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь скрипом корпуса, стоном дерева и сдавленными всхлипами, сержант Мартин, сидящий на цепи слева, прошептал в темноту. Его голос был сухим, потрескавшимся, но в нем всё ещё жила командирская жилка.
— Держись, пан. Видел, как они наверх таскают тех, кто послабее? Не возвращаются.
Заглоба облизнул пересохшие губы, чувствуя, как соль въелась в тонкую кожу.
— Может, за борт... — хрипло ответил он, с трудом разгибая спину. Каждый позвонок хрустнул, словно сухой сучок.
— Нет. Слишком бережливы эти пепельные дьяволы. — Мартин кашлянул, и в кашле послышалась влажная хрипота. — Слышал, от одного из матросов-людей, пока меня наверх не выводили... Их переводят на верхнюю палубу. Мыть, драить, таскать грузы. Считай, повышение. Только ты, пан, не лезь на глаза. Будь как вода — незаметным.
Заглоба не ответил. Он просто закрыл глаза и попытался представить небо. Но даже в воображении оно было серым.
На пятый день плавания Заглоба окончательно перестал различать день и ночь. Время измерялось порциями баланды — жидкой, отдающей плесенью и рыбой, — и ударами барабана. Рядом с ним гребли двое. Справа — молчаливый орк, которого он запомнил по странному, тяжёлому взгляду. Тот не произнес ни слова за всё это время, но его присутствие было ощутимым, как скала. Орк грёб с каменным лицом, но Заглоба видел, как иногда его жёлтые глаза закатывались, и тогда он продолжал грести уже неосознанно — тело помнило ритм даже тогда, когда сознание отключалось, переходя в тёмное, животное забытье. Слева от Заглобы сидел тощий парень, один из тех, с кем он вместе служил в гарнизоне. Его звали Стефан. Стефану было девятнадцать, и он любил рассказывать о девушке из трактира на окраине, у которой были веснушки и смешная привычка закусывать губу. На пятый день Стефан перестал рассказывать. Он просто грёб, уставившись в одну точку, и Заглоба видел, как его руки, покрытые волдырями и мозолями, двигаются уже отдельно от воли.
Стефан умер на шестой день. Просто уронил голову на весло, не издав ни звука. Надсмотрщик — тощий кенерит с кнутом из кожи морского змея — подошел, пнул тело носком сапога, убедился, что тот не дышит, и жестом приказал выбросить за борт. Двое матросов-людей, с лицами, которые ничего не выражали, отстегнули цепь, схватили Стефана за руки и за ноги, раскачали и швырнули в воду. Тело упало с глухим всплеском, и вода сомкнулась над ним, словно его и не было. Заглоба смотрел, на весь этот ужас, и думал: «Я следующий?». В его груди что-то оборвалось, и на мгновение ему показалось, что он больше не может дышать.
Орк справа перехватил его взгляд. Его желтые глаза встретились с глазами Заглобы, и он едва заметно качнул головой. Нет. Не следующий. Почему — непонятно. Может, потому что Заглоба был крепче. Может, потому что он был нужен. Но этот жест — короткое, почти незаметное движение — почему-то дал сил грести дальше. В нем была какая-то древняя уверенность, не нуждающаяся в словах.
Слова сержанта Мартина оказались пророческими. На рассвете седьмого дня, когда Заглоба уже почти терял сознание от усталости, а его ладони превратились в сплошную кровавую корку, к нему подошел один из наемников-надсмотрщиков — коренастый мужчина с татуировкой якоря на шее. Он наклонился, принюхался, словно пёс, и хрипло сказал:
— Ты, бедолага! Следопытский вид... и руки не крестьянские. Ступай наверх. Капитан велел найти кого пошустрее для работ.
Кандалы с лязгом отстегнули, и Заглоба, пошатываясь, поднялся по шаткому трапу. Каждая ступенька давалась с трудом — ноги, отвыкшие от вертикального положения, тряслись, а в ушах гудела пустота. И вдруг — яркий, пронзительный дневной свет ударил ему в глаза, заставив зажмуриться от боли. Он вскрикнул, прикрывая лицо ладонями. Слёзы хлынули из глаз — не от слабости, а от света, к которому его глаза отвыкли за дни, проведенные во тьме.
Воздух! Чистый, соленый, морской воздух ударил в легкие, словно хмельной напиток. Заглоба сделал глубокий вдох, и ему показалось, что он впервые за всю свою жизнь дышит по-настоящему. Его заставили взять ведро с водой, щётку и скрести палубу, но для него это было благословением. Он мог дышать. Он мог видеть горизонт — бесконечную линию, где небо встречалось с водой. Он мог чувствовать под ногами не липкие от пота и грязи доски трюма, а твердую, хоть и покатую палубу, пахнущую смолой и солью.
Именно здесь, склонившись над ведром и натирая щеткой доски, он подслушал разговор, изменивший всё. У штурвала стояли Ло-аш и капитан корабля — коренастый, покрытый татуировками нэкросец по имени Вульфгар. Ветер, свежий и порывистый, доносил до Заглобы обрывки фраз, и он, не поднимая головы, замер, превратившись в слух.
— ...не нравится мне этот крюк, Ло-аш, — хмуро говорил капитан, перебирая пальцами набалдашник штурвала. — Обещанный груз должен был ждать в бухте Трёх Скал. А теперь еще и этот визит к Ограм... Это лишние дни. Лишний риск. И мои люди начинают нервничать.
— Капитан, — голос кенерита был холоден и ровен, без единой нотки эмоций, словно он читал вслух свод правил, — ты получишь свою плату. Вождь клана Кровавый Клык должен мне. Долг старый, а их надо возвращать. Он расплатится «живым товаром». Мне нужны сильные руки для шахт. Твоя задача — подойти к их острову и забрать обещанное.
— Огры... — Вульфгар сплюнул за борт. — Ненадежные партнеры. Любят менять условия уже по ходу игры. А если не менять, то просто перегрызают глотки.
— Именно поэтому я здесь, — в голосе Ло-аша впервые послышалось нечто, отдаленно напоминающее усмешку. — Чтобы напомнить об условиях лично. Ты же знаешь, капитан, я умею убеждать.
Сердце Заглобы заколотилось где-то в горле. Остров Огров! Притон пиратов, контрабандистов и отщепенцев со всех концов Этерии. Он слышал о нем в казармах — рассказывали, что там даже стены пропитаны кровью. Значит, у них был шанс, пусть и призрачный, как мираж в пустыне. Любая заминка, любая суматоха, любая искра хаоса могла стать возможностью для побега. Заглоба опустил голову ниже, делая вид, что скребет особо въевшееся пятно, но в его голове уже начали складываться обрывки плана.
В ту ночь, когда Заглобу впервые оставили мыть палубу после заката, он стоял у левого борта и смотрел на звезды. Они здесь, в южных морях, были другими — ярче, крупнее, и складывались в незнакомые созвездия, о которых он не знал ни названий, ни легенд. Одна из звезд, особенно яркая, мигала красным, словно глаз неведомого чудовища. Внизу, в трюме, сотни людей продолжали грести, умирать, сходить с ума. А он стоял здесь, дышал свежим воздухом и смотрел на небо. Чувство вины накрыло с головой, как ледяная волна. Почему он? Почему не Томаш, не тот седой старик с юга, не тысячи других, чьи тела скормили рыбам?
Он сжал перила так, что побелели костяшки. Стыд обжигал изнутри. Но там же, глубже, ворочалось что-то другое — холодное, цепкое, расчетливое. Он выжил. И если он выжил, значит, должен использовать этот шанс до конца. Ради тех, кто не выжил. Ради Стефана.
На следующее утро Заглоба мыл палубу рядом с пожилым матросом-нэкросцем — сутулым, с лицом, усеянное морщинами, как кора старого дуба. Тот жевал табак и, видимо, от скуки решил поболтать с рабом — всё равно не сбежит, а надсмотрщики далеко.
— Слыхал, на Огров пойдем? — сказал он, сплевывая темную жижу за борт. — Гнилое место, скажу я тебе. Там даже пираты — и те боятся в порт заходить без лишнего груза на борту. Груза, которым можно откупиться.
— Почему? — Заглоба старался говорить ровно, не проявляя любопытства. — Я думал, Огры — союзники.
Матрос хрипло рассмеялся, и в смехе послышалось что-то древнее, усталое.
— Союзники? Ха! Огры — это огры. У них нет друзей, только должники и жертвы. А ты думаешь, почему остров так называется? Не потому, что там огры живут. Хотя и они тоже. А потому, что там воздух дрожит, как над костром. Даже в безветренный день. Говорят, под островом что-то есть. Древнее. Очень древнее. Огры его задабривают, людей в жертву приносят. Бросают в черную дыру в центре горы. И оно... оно иногда отвечает. — Он сплюнул снова, на этот раз с отвращением. — Ладно, не твоего ума дело. Работай. И не смотри на меня так, бедолага. Ты не первый и не последний.
Заглоба промолчал, но слова матроса засели в нем, как заноза. Жертвы. Древнее. Черная дыра. Он не знал, правда это или байки, но в этом мире, он готов был поверить во что угодно.
В этот же день, когда солнце находилось в зените и даже ветер, казалось, замер в уважении, на горизонте показался их пункт назначения. Сторожевой на мачте издал пронзительный, похожий на крик чайки, вопль: «Зем-ля-а!»
Остров Огров не был тропическим раем, какими его рисуют в балладах. Это была угрюмая, скалистая громада, встающая из воды подобно спине доисторического чудовища, которое дремало века на дне. Берега представляли собой неприступные утесы, изъеденные пещерами и гротами, похожие на черепа гигантов. Над всем островом висела дымка — смесь морского тумана, дыма от бесчисленных костров и испарений от гниющих водорослей. У подножия скал ютилась главная и, похоже, единственная бухта — гигантская естественная гавань, защищенная от волн двумя каменными клыками, торчащими из воды. Внутри, словно стадо хищных зверей на водопое, теснились десятки кораблей. Одни были похожи на плавучие крепости с ржавыми бортами, пробитыми и залатанными, и рваными парусами, исчерченными заплатами. Другие — на быстрые, хищные бригантины, готовые сорваться с места в любой момент.
Но больше всего поражало не это. На склонах гор, кольцом окружавших бухту, лепились постройки, больше напоминающие огромные свалки, чем жилища разумных существ. Это были нагромождения корабельных обломков, выброшенных штормами корпусов, бревен, кожи, ржавого железа и костей неизвестных животных. Из труб, сколоченных из старых бочек и обрывков металла, валил густой, жирный дым, смешиваясь с туманом. Воздух даже здесь, в открытом море, доносил запах гари, дегтя, жженого мяса и чего-то невыразимо гнилостного — кислого, сладковатого, вызывающего тошноту. Над всем этим хаосом на самом высоком утесе реяло огромное, грубо сшитое из разноцветных шкур знамя с изображением окровавленного крюка на черном фоне.
«Пеплоход» медленно и осторожно начал входить в бухту, лавируя между пиратскими судами. Заглоба, притворяясь усердно работающим, стоя на коленях с тряпкой, впитывал каждую деталь этого оплота хаоса и грубой силы. Он видел, как на одной из шхун стоял ряд прикованных к пушкам людей, явно рабов, с понурыми головами. Видел, как двое огров, споря о чем-то, мерились силой, ломая доски причала. Он чувствовал, как в его душе, почти раздавленной отчаянием, шевельнулась первая за долгое время искра — слабая, но живая, как уголь в золе. Искра надежды на перемены. На то, что хаос этого места можно использовать.
Сходни с «Пеплохода» со скрипом и грохотом опустились на скользкие, покрытые водорослями доски пирса. Началась разгрузка. Заглобу с другими рабами, которые трудились на палубе, заставили выносить из трюма тяжеленные ящики с провизией, тюки с тканями, бочки с пресной водой и ящики с каким-то гремящим металлом. Каждый шаг по шаткому настилу давался с трудом — ноги, отвыкшие от твердой земли, подкашивались, а плечи горели от непривычной тяжести и солнца, которое жгло непривычно сильно.
Порт огров был воплощением контролируемого хаоса. Это не был город в привычном понимании. Скорее, это была гигантская помойка, опоясанная частоколом из затонувших корабельных мачт и огромных, выбеленных временем китовых ребер. Постройки представляли собой наскоро сколоченные из обломков сараи, огромные палатки из промасленных парусов, натянутых на каркасы из костей, и низкие, вкопанные в землю бочки, служившие жилищами для самых нищих. Повсюду, куда ни глянь, валялись горы пустых бутылок с засохшим осадком, кости неведомых существ, ржавое оружие и обрывки парусины. Воздух гудел от громогласной, хриплой огрской речи, перемежаемой матерными криками на десятке наречий, которые Заглоба не мог разобрать.
Заглоба, неся ящик с вяленой рыбой, пахнущей так остро, что у него слезились глаза, жадно впитывал всё вокруг. Он видел, как у открытого причала огры-кораблестроители — трое здоровенных увальней с кузнечными молотами вместо рук — сшибаясь лбами и рыча друг на друга на языке, похожем на скрежет камней, заделывали пробоину в борту пиратской шхуны, заколачивая доски и заливая их черной смолой. Видел, как на импровизированном рынке, прямо на песке, шла бойкая торговля награбленным добром: тут и вейльгардские гобелены с вышитыми рыцарями, и изящные иллирийские кинжалы с рукоятями из кости, и даже пара закованных в цепи нэкросских моряков, которых огр-торговец выкрикивал как «отличных гребцов, почти не сломанных». Сила здесь была единственным законом, и грубая мощь огров — главной валютой, звонкой и кровавой. «Здесь можно затеряться... или умереть, пытаясь», — пронеслось в голове у Заглобы. И он понял, что ему нравится этот выбор больше, чем медленная смерть в трюме.