Свет тысячи королевских свечей

Элоиза

Воздух в Салоне Алого Шёлка был густым и сладким, как патока, в которой вязнут мухи. Он тяжело оседал в легких, пропитанный ароматами, что смешивались в причудливый коктейль вейхендорфской знати: терпкие ноты дорогих духов с Южных островов, кисловатый запах пролитого вейльгардского полусухого, тонкий восковой след от сотен оплывающих свечей в хрустальных люстрах. И поверх всего этого — привкус, который Элоиза научилась распознавать раньше, чем выучила алфавит. Запах власти.

Пока на востоке люди вроде того бастарда Альрика, о котором шептались в кулуарах, пахли потом, лошадиным навозом и чужой кровью, здесь, в самом сердце Империи, в роскошных залах Вейхендорфа, благоухали интриги. Салон принадлежал леди Виолетте — вдове без значимого состояния, но с исключительным талантом, граничащим с магией, собирать под своей изысканной кровлей всех, кто имел вес в Империи. Ходили слухи, что в молодости она отвергла предложение самого Верховного Лорда, и с тех пор ей прощалось всё. Её салон стал нейтральным портом в бушующем море политики — местом, где враги могли обменяться любезностями, не обнажая клинков, а союзники — заключить сделки, не привлекая внимания.

Элоиза Ашфорд чувствовала себя здесь как рыба в воде. Хищная рыба в мутной воде, если быть совсем честной с собой.

Она стояла у мраморного камина, изображая легкую заинтересованность в странном рассказе пожилого графа Эббинга о его новой соколиной охоте. Платье из темно-синего бархата, оттенявшего алебастровую бледность ее кожи и огненные волны рыжих волос, уложенных в сложную прическу, было скромнее, чем у иных дам. Никакого золотого шитья, никаких фамильных бриллиантов. Но сшито оно было с таким искусством, портные из Ашфорда славились на всю Империю, что все остальные наряды в зале казались рядом с ним просто мешковатым тряпьём. Её улыбка была безупречно вежливой, обнажала ровно положенное количество зубов, но глаза — холодные, редкого цвета морской волны — никогда не улыбались. Они постоянно двигались, сканируя зал с методичностью лучшего шпиона тайной канцелярии.

«Какое звериное собрание», — пронеслось у неё в голове, пока граф живописал, как его кречет закогтил цаплю.

Вот герцог Вальдмар. Грузный, молчаливый, он стоял у стены, вжавшись спиной в дубовые панели так, словно искал опоры у дерева. Герцог Северных лесов походил на медведя, которого зачем-то засунули в парчовый камзол — ему было явно тесно и неуютно. Его свита из десятка лесных стрелков в скромных серых ливреях держалась кучно у дверей, и это был его главный козырь. В зале, где каждый второй прятал кинжал в складках платья, Вальдмар открыто демонстрировал свою силу: простые, мозолистые руки, готовые рвать глотки. Он не говорил лишнего, но каждый его тяжелый кивок в чью-то сторону имел вес, способный перевесить чашу весов на любом совете.

Вот граф Эрик Ривермарский. Её сводный брат по несчастью, как она называла его про себя. Тот самый, что отправил бастарда Альрика командовать гарнизоном на гиблые восточные рубежи. Сейчас граф выглядел утомленным и раздраженным — его пальцы нервно барабанили по ножке бокала с такой силой, что тонкий хрусталь, казалось, вот-вот треснет. Темные круги под глазами, не скрытые даже пудрой, дергающаяся жилка на виске. «Верно, получил свежие вести с границы, — с холодным удовлетворением отметила Элоиза. — Пусть помучается. Заварил кашу — ему и расхлебывать».

А вот и главный павлин вечера — граф Вальдемар Гринвейл, «Изумрудный Лис». Он был безупречен. Камзол из темно-зеленого бархата, расшитый серебряными нитями, изображавшими хитросплетения терний и лоз — не герб, но намек, понятный всякому, кто умел читать между строк. «Я оплету вас, прежде чем вы поймете, что запутались». Он вёл тихую беседу с главой гильдии банкиров Зильбергафена, низеньким, неприметным человечком с цепкими глазами ростовщика. Элоиза, краем глаза наблюдавшая за ними, заметила, как в руке Гринвейла мелькнул маленький бархатный мешочек, исчезнувший в складках одежды банкира мгновением позже. Изумруды с его копей. Покупает лояльность, как всегда. Вопрос был только в цене.

— ...и вы не находите, леди Элоиза, что новый Верховный Лорд должен быть прежде всего мужчиной действия? — граф Эббинг наконец перевел дух, ожидая ее вердикта.

Элоиза медленно перевела на него взгляд, позволив улыбке стать чуть более теплой, почти сочувствующей. Будто они были заговорщиками, обсуждающими шалости неразумных детей, а не судьбу Трона.

— Безусловно, граф. Действие — это так важно. — Она сделала паузу, поглаживая пальцем ободок бокала. — Особенно действие, предваренное мудрым советом. Как ваша соколиная охота: ведь вы сперва долго изучаете ветер, высоту солнца и повадки дичи, не так ли, прежде чем отпустить птицу? — Она позволила вопросу повиснуть в воздухе. — Опрометчивый взмах крыла может погубить и сокола, и охотника. А мы ведь не хотим, чтобы Вейльгард рухнул в пропасть, правда? Представьте, какой удар для соколиной охоты во всей Империи.

Граф заморгал, сбитый с толку её изящным парированием, и пробормотал что-то невнятное, видимо, пытаясь понять, не оскорбили ли его только что, сравнив с охотничьей птицей. Элоиза воспользовалась его замешательством, чтобы изящно откланяться, коснувшись его рукава в знак особого расположения.

— Прошу прощения, я вижу, меня зовет леди Виолетта.

Это была ложь, но ложь прекрасная, потому что хозяйка бала действительно смотрела в их сторону, и никто не мог проверить, был ли это условный знак.

Элоиза двинулась сквозь толпу. Её шелковое платье, тяжелое и струящееся, едва слышно шуршало по паркету. К ней то и дело подходили, с ней заговаривали — мелкие лорды, ищущие протекции, дамы, жаждущие сплетен. Она кивала, улыбалась нужной долей губ, роняла ничего не значащие фразы и не останавливалась. Её цель была в дальнем углу, за тяжелой портьерой из алого бархата, скрывавшей вход в маленький закрытый будуар, предназначенный для особо конфиденциальных бесед.

Отодвинув плотную ткань, пахнущую пылью и нафталином, она шагнула в тишину. Здесь, за портьерой, воздух был чище, почти стерилен. Гул голосов доносился приглушенно, словно шум далекого водопада. У столика розового дерева, на котором стоял изысканный шахматный набор из слоновой кости и черного дерева, сидел её отец.

Герцог Лайонель Ашфорд. Его когда-то огненно-рыжие волосы, теперь посеребренные сединой, были гладко зачесаны назад, открывая высокий лоб мыслителя. Лицо его, несмотря на возраст, сохраняло властную остроту черт — точеный нос, тонкие губы, тяжелый подбородок. Это было лицо человека, который привык ждать, наблюдать и наносить удар только тогда, когда жертва сама прыгнет в расставленный капкан. Сейчас он изучал шахматную доску, подперев щеку кулаком.

— Ну? — не глядя на дочь, спросил он, лениво передвигая короля на одну клетку.

— Пчелы жужжат громче, чем когда-либо, отец. — Элоиза опустилась в кресло напротив него, поправив юбки. — Вальдмар томится в одиночестве у стены, излучая угрозу, Ривермар готов лопнуть от злости, барабаня по бокалу, а наш Изумрудный Лис уже раздает свои камушки направо и налево. Только что купил главу гильдии банкиров. Всё как мы и предполагали.

— Предполагать и знать — не одно и то же, дочь, — мягко, но с металлической ноткой поправил её герцог, наконец поднимая глаза. В их глубине, в цвете выцветшей морской волны, таилась та же холодная расчетливость, что и у Элоизы. — Гринвейл опасен. Он не рвется к трону, это верно. Он слишком умен, чтобы подставлять голову. Он рвется контролировать того, кто на трон сядет. А такие люди... их трудно предсказать. У них нет амбиций в обычном понимании, только холодный расчет выгоды.

— С ним можно договориться, — парировала Элоиза, обводя пальцем контуры шахматных фигур. — У него есть цена, как и у всех. Его копи, его торговля. Он не идеалист, он прагматик. А с прагматиками всегда можно найти общий язык. — Она взяла черную королеву, тяжелую, прохладную фигуру из полированного гагата, и поставила её под угрозу белому слону отца. — А тех, у кого нет цены... их можно устранить. Другими методами.

Лайонель нахмурился, глядя на ее дерзкий ход.

— Слишком прямо, Элоиза. — Он покачал головой. — Прямота — это кинжал. Он хорош в ближнем бою, но оставляет следы и требует близости к цели. Нам нужна не драка в подворотне. Нам нужна петля. Длинная, тонкая, которую можно затянуть за милю отсюда, не испачкав рук.

— Пока мы плетем петли, орки уже точат мечи и сдирают шкуры с наших солдат! — В голосе Элоизы впервые за вечер прорвалось напряжение, острая игла, проколовшая идеальную оболочку светской львицы. Она тут же взяла себя в руки, прикусила губу, но отец уже поднял на нее острый, как бритва, взгляд. — Извини. — Она откинулась на спинку кресла. — Но вести с границы одна другой ужаснее. «Клинок» пал. «Вайхарн» в осаде. Альрик... этот бастард, что бы о нем ни говорили, пишет отчаянные письма, умоляя о подкреплении. Если мы не сделаем что-то...

— ...то что? — перебил ее отец, его голос сочился ледяным сарказмом. — Объединимся под знаменами Ривермара, который проспал эту угрозу, потому что был занят дележкой шкур неубитого медведя? Отдадим бразды правления этому солдафону, который единственную умную мысль в своей жизни подал, только когда отправил бастарда подальше от столицы? Или, может, провозгласим Верховным Лордом Вальдмара, который будет править Империей из лесной землянки, окруженный волками? — Он сделал паузу, давая словам осесть в тишине будуара. — Нет, дочь. Война с орками — это буря за окнами этого дворца. Страшно, громко, гибнут люди. Но здесь, в этих стенах, идет другая война. Война за саму душу Вейльгарда. Проиграем здесь — и не будет никакой границы, которую нужно защищать. Проиграем здесь — и те, кто выживет в той бойне, станут рабами нового порядка, который установят наши «победители».

Он сделал ход, убрав своего белого слона из-под удара черной королевы и открывая линию для ладьи, которая теперь угрожала позиции Элоизы с фланга.

— Мы должны заставить их прийти к нам. Самим. С мольбой в глазах. Чтобы это они ползали на коленях и просили Ашфордов о помощи. Чтобы это они, в конце концов, увидели в нас единственных разумных лидеров в этом хаосе, который они же и устроили своей близорукостью.

Элоиза глубоко вздохнула, чувствуя, как напряжение отпускает мышцы плеч. Он был прав. Как всегда. Лайонель Ашфорд не проигрывал партий — ни в шахматы, ни в большой игре. Но терпение никогда не было добродетелью Элоизы. Она унаследовала от матери огонь, а от отца — лёд, и эти две стихии вечно боролись в её груди.

— Что ты предлагаешь?

— Предложи Гринвейлу союз, — сказал Лайонель, его глаза блеснули. — Но не открытый. Пусть он думает, что это он использует тебя. Подкинь ему мысль, идею, семя. Шепни, что Вальдмар и Ривермар, несмотря на видимую вражду, сговариваются против него за его спиной. Они не сговариваются, но откуда ему знать? Он проверит, увидит, что они действительно встречались, а они встречались в этом зале трижды за вечер, и его подозрения зацветут буйным цветом. Пусть «Изумрудный Лис» начнет огрызаться первым, пусть ужалит кого-то из них. А мы... мы будем теми мудрыми сторожевыми псами, которых позовут навести порядок в переполошившейся псарне.

Элоиза медленно кивнула, впитывая каждое слово. План был изящен, как бальное платье, и подл, как удар отравленной иглой в толпе. Идеальное сочетание для Вейхендорфа.

— Хорошо. Я поговорю с ним. Сегодня же.

Она поднялась, поправила прическу, вернув лицу маску безмятежности. Когда она выскользнула из-за портьеры, музыка в зале как раз сменилась с менуэта на более живую кадриль.

Она сразу нашла Вальдемара Гринвейла глазами. Он стоял в одиночестве у одного из высоких окон, дегустируя рубиново-красное вино. У него был вид человека, который наблюдает за муравейником и лениво размышляет, ткнуть ли в него палкой просто так, ради интереса, или стоит приберечь палку для более важного дела.

Элоиза грациозно скользнула к столу с напитками, взяла два бокала с золотистым вином — урожаем этого года с южных склонов Ашфорда, — и направилась к нему.

— Граф. — Её голос прозвучал мягко, почти мурлыкающе. — Наше вино кажется вам слишком приторно-сладким после изумрудной горечи ваших земель? — Она протянула ему бокал, их пальцы на долю секунды соприкоснулись. Его кожа была прохладной и сухой.