- -
- 100%
- +
7 Но не прошел мимо странник. Остановился Он пред слепцом. И молчал.
8 И дрожащим голосом воззвал Измаил во тьму свою: «Кто там? Кто приблизился к чаше моей? Если милостив ты, брось в нее лепту, и да благословит тебя Господь. Если же пришел посмеяться над нищим, то проходи своей дорогой, ибо и без того тяжка доля моя».
9 Но не было ответа. Лишь тишина, давящая и звенящая, наполняла пространство меж ними.
10 И простер Всадник руку Свою, и коснулся ладоней слепца, державших чашу. Прикосновение то было сухим и шершавым, как камень, прогретый солнцем, но в нем не было тепла.
11 И положил Он в чашу монету тяжелую. И услышал Измаил звон, не похожий на звон меди или серебра, но звон глубокий и печальный, будто упал на дно чаши не кусок металла, а целая эпоха.
12 И воскликнул Измаил в страхе и изумлении: «Господин! Сие – золото! Звук его я знаю! Зачем ты даешь столько нищему, чьи глаза ничего не ценят? Золото сие – на хлеб на многие дни, но… голос твой… он пуст, как колодец в безводной земле. Кто ты?»
13 И сжал он монету в кулаке, но не ощутил радости. Лишь тяжесть необъяснимую, будто держал он не богатство, а печать.
14 И тогда ответил ему Всадник, и голос Его был тих, но проникал в самую глубь слуха, минуя уши: «Ты просишь милостыню и благословляешь тех, кто подал монету. Держи монету, купи еды, пока можешь. Скажи же Мне теперь: почему ты слеп, и почему продолжаешь верить?»
15 И сел Пятый рядом с Измаилом. И был глас Его, лишенный всякого выражения, но полный неотвратимости, что висела в воздухе, как предвестие грозы: «Я слушаю твой ответ».
16 И, сжимая в руке золото, что обжигало ему ладонь странным холодом, начал Измаил говорить, запинаясь, ибо слова рождались из самой глубины его, будто их вытягивала на свет невидимая рука:
17 «Почему слеп?.. Не знаю. От рождения очи мои были закрыты для мира сего. Одни говорят – грехи родителей моих. Другие – что так Бог пожелал, дабы я не видел суеты и скверны Урафаэля. А иные шепчут, что я что-то увидел в младенчестве, чего видеть не должен был, и свет погас в очах моих в наказание.
18 Но я… я не помню света. Я помню лишь тьму. И в тьме этой – звуки: шелест монет в чаше, брань прохожих, плеск грязной воды, лживые вздохи жалости. И голоса… всегда голоса. Они говорят о Боге в храме, а потом торгуются на рынке, обманывая друг друга. Они клянутся в любви, а потом шепчут измены в темных переулках.
19 Я слышу, как Фарионовы сборщики отнимают последнее у вдов. Слышу, как патриаршие клирики учат о милосердии голосами, полными презрения. Вся жизнь города – это грохот лживых шагов по каменным плитам. И я спрашивал: Господи, зачем Ты дал мне такие уши, если устал от таких глаз?»
20 Он умолк, и только шум реки внизу заполнил паузу.
21 «А вера… – продолжил он тише, – вера родилась от отчаяния. Если бы я не верил, что есть нечто большее, чем эта тьма, чем этот гул лжи… я бы бросился с этого моста в Сикару давным-давно.
22 Я верю не в золотые купола, не в громкие молитвы Араила, не в милостыню, что бросают, чтобы откупиться от совести. Я верю в тишину. Иногда, глубокой ночью, когда город засыпает, во тьме моей наступает такая тишина… и в ней – Присутствие. Безмолвное. Не требующее ничего. Не сулящее рая. Просто – есть.
23 Как отец, который молча сидит у постели больного дитя. Не может исцелить, но его молчаливое присутствие – уже не пустота. Это – моя милостыня от Бога. Он не дает мне света очей. Он дает мне эту тишину порой. И этого… пока хватает».
24 И повернул Измаил свое незрячее лицо туда, где сидел Незнакомец. «Но ты… ты принес с собой не тишину. Ту принес с собой такой гул правды, что он давит на виски. Кто ты, дающий золото и спрашивающий о вере слепца? Твой дар… он страшнее любой моей нужды».
25 И ответил тогда Всадник , и каждое слово Его падало, как камень, обозначая путь в бездну, и было в них безвременье пустыни: «Это не дар, а моя суть, Измаил. Имя мне Тот, Кто Видит. Несу я прозрение, сам того желая и не желая. Мой дух живет со дня сотворения мира сего, но только сейчас он обрел форму, что вы способны принять».
26 И от сих слов слепота Измаилова не отступила, но ужас его достиг такой глубины, где уже не было дрожи, лишь оцепенение. И он возопил, и голос его был полон последней, жалкой надежды на то, что его оставят в покое.
27 «Тот, Кто… Видит… – прошептал он, и бельма его глаз казались еще более мутными от ужаса. – Так это правда… шепчутся на улицах… что пришел Призрак, и взгляд Его…»
28 Он затрясся мелкой дрожью, обхватив себя руками. «Зачем ты подошел ко мне ? Я ничего не видел! Я ничего не знаю! Я лишь просил милостыни! Возьми свое золото назад, я не хочу платы за такую встречу!»
29 Голос его сорвался в слезный шепот. «Ты являлся Фариону и Патриарху… великим людям. А я… я никто. Прах на мосту. Пройди мимо. Пожалуйста. Я не могу вынести… я слышу, как душа моя обнажается перед тобой, как скрипит и трещит, будто под солнцем пустыни… Я не хочу прозрения! Мне и в слепоте моей страшно!»
30 Но не оставил его Всадник. Подошел ближе и коснулся ладонью груди его, где тряслась душа, запертая в теле слепом и пугливом.
31 И было видение у Измаила.
32 Впервые в кромешной тьме его рожденной родился не звук, но свет. Свет теплый и мягкий, как первое утро мира. И было в свете том пение, столь чистое, что казалось, поют сами лучи, и мелодия его была знакомой и забытой, как колыбельная матери.
33 И в пении том был целый мир: не город Урафаэль из камня и лжи, но мир из души его. Там были поля, о которых он слышал в рассказах странников, и запах травы после дождя, которого он никогда не нюхал. Там было солнце, которого он никогда не видел, но чье тепло он чувствовал на щеке в редкие добрые дни. Там были лица, не искаженные алчностью или страхом, но озаренные внутренним миром, и он знал их, хотя никогда не встречал.
34 И была там тишина. Но не пустота слепоты, а тишина исполненная, благодарная, как отдых после долгого и праведного пути. Тишина дома.
35 И отступило видение, растворилось, как сон на рассвете. И снова осталась лишь тьма. Но тьма уже не была прежней. В ней звенело эхо того пения и дрожало воспоминание о том свете.
36 И зарыдал Измаил. Не от страха теперь, а от щемящей, невыносимой красоты, которая оказалась внутри него. Слезы, горячие и соленые, потекли по его щекам, омывая веки, потрескавшиеся от пыли и безысходности.
37 «Что… что это было?.. – выдохнул он, всхлипывая, как дитя. – Это… Рай? Или… память?»
38 Он прижал руки к груди, туда, где еще отдавалось тепло прикосновения Всадника. «Этот мир… этот свет… Он всегда был во мне? Запертый, как в склепе?»
39 И тогда, сквозь слезы, он нашел в себе силы ответить на невысказанный вопрос, что висел в воздухе. Голос его был разбит, но в нем впервые не было робости.
40 И был глас Всадника тих, но ясен, как первый мороз: «В твоей душе есть целый мир, хоть ты и слеп. Дал ли тебе это Бог? Или это ты сам создал?»
41 И излил тогда Измаил пред Ним смятение свое, смешанное с изумлением. «Ты спрашиваешь, дал ли это мне Бог, или я сам создал?.. Я… не знаю. Разве может слепой нищий создать такое? Разве может горшечник, лишенный глины и круга, вылепить целую вселенную света и гармонии?
42 Но… разве может Бог дать такое… и обречь на эту мостовую? На эти насмешки? На эту пустую чашу? Зачем дарить человеку внутренний Рай и внешний Ад?
43 Может быть… – он замолк, вглядываясь в свою новую, внутреннюю тьму, – может быть, Он дал семя. Малое семя того света. А я… я, в своей слепоте, в своем страхе, поливал его не надеждой, а отчаянием. Не благодарностью, а жалостью к себе. И оно не росло. Лишь тлело где-то в глубине, как уголек под пеплом.
44 А может быть… это и был Его дар. Не для того, чтобы им хвалиться. А для того, чтобы выжить. Чтобы, слыша ложь, знать, что есть истина. Чтобы, зная холод камня, помнить о тепле света. Чтобы чаша была пуста, а внутри… был целый источник, из которого можно пить, когда больше нечего пить.
45 Так кто же создал?.. Он дал семя. Я… я лишь хранил его. Плохо хранил. В грязи и в страхе. Но… хранил. Не дал ему угаснуть совсем. И сегодня… ты раздул этот уголек. Ты показал мне, что я хранил.
46 Так что же я должен теперь видеть , о Тот, Кто Видит? Что ты хочешь от меня? Я не Фарион, не Араил. У меня нет ничего, кроме этой тьмы… и этого света внутри, на который я даже смотреть не умею».
47 И снова замолчал Всадник. И в молчании Его было больше смысла, чем в тысячах проповедей, что слышал Измаил от стен храма.
48 А потом прозвучал глас, тихий и окончательный, как запечатывание свитка: «Не умеешь, хоть только что видел. Измаил, внешне ты слеп, но внутри ты зряч. Неси сей дар до последнего. Неси и храни его. Пока он есть, и вера твоя – не слепа».
49 И встал Всадник. И отступил от слепца. И, повернувшись, пошел прочь по мосту, оставляя за собой не страх, а странную, щемящую тишину, в которой звенела правда Его слов.
50 Измаил же остался сидеть на камнях. Слезы его высохли. Он протянул руку, нащупал опрокинутую чашу и поставил ее перед собой. Потом медленно, дрожащими пальцами, полез в щель между плит и нашел золотую монету. Она все так же тяжело лежала на ладони.
51 Но теперь он ощущал ее иначе. Это был не дар, не плата, не искушение. Это была – печать. Печать на только что данном ему знании. Свидетельство того, что все это было наяву.
52 Он сунул монету за пазуху, не как сокровище, а как напоминание. И снова простер пустую чашу вперед. И снова на лице его появилось выражение пугливой надежды, с которым он просил милостыню.
53 Но внутри, в той глубине, куда прикоснулся Всадник, теперь горел тот самый тихий свет. И звучало то самое пение. И была та самая тишина после долгого пути.
54 Он был все тем же слепым нищим на мосту. Но он больше не был просто слепым нищим. Он был хранителем. Хранителем видения, которого никто, кроме него и Того, Кто Видит, не мог видеть.
55 И первый, кто бросил в его чашу медный лепт после ухода Всадника, услышал не обычное бормотание благословения, а тихие, уверенные слова: «Да благословит тебя Господь светом… который внутри».
56 И прохожий, не понимая, что это значит, поспешил удалиться, смущенный. А Измаил лишь слабо улыбнулся во тьму, впервые за долгие годы не чувствуя ее гнетущей тяжести.
57 Ибо он понял: его крест – не слепота. Его крест – это дар. Дар видеть внутренним оком там, где внешние видят лишь оболочку. И вера его отныне была не слепой надеждой, а знанием. Знанием света во тьме.
58 Так завершилась встреча Пятого Всадника с тем, в ком не было ничего, кроме веры и страха, и Кто нашел в нем больше прозрения, чем во всех богатствах Урафаэля.
Конец главы 3
Глава 4
О ЯВЛЕНИИ ПЯТОГО ВСАДНИКА ВДОВЕ ЛИЛИИ В КВАРТАЛЕ ГОРШЕЧНИКОВ
1. И было, после встречи со слепцом Измаилом на мосту, что направил Тот, Кто Видит стопы Свои в низший квартал Урафаэля, где жили горшечники, прачки и прочий люд бедный.
2. Воздух там был густ от дыма печей гончарных и смрада сточных канав. Улицы же были узки и кривы, дома – словно придавлены к земле нищетою, сложены из глины и обломков камня.
3. И шел Всадник меж этих стен, и не поднимали на Него взора жители, ибо каждый был поглощен тяжким трудом своим, дабы добыть хлеб на день сей. Страх, что витал над городом, здесь, в квартале сем, смешался с привычным смрадом и стал неотличим.
4. И привела стезя Его к дому малому, стена которого была из необожженного кирпича, а дверь – из ветхого полотна, подоткнутого камнем. Перед домом сим, на низкой скамеечке, сидела жена.
5. Имя ей было Лилия. Одежды на ней были темны и просты, заплата на заплате, но чисты. Волосы ее, седые прежде времени, были убраны под плат, лицо же – бледно и неподвижно, как лицо изваяния, высеченного из соли скорби.
6. Руки ее лежали на коленях, и не двигались. Не гончарный круг она вертела, не белье полоскала. Сидела. И взор ее, устремленный в пыль улицы, был пуст и глубок, как колодезь, из коего вычерпали всю воду до дна.
7. И остановился пред нею Тот, Кто Видит. И стоял молча. Не звука не издавали стопы Его босые, не шелестели ветхие одежды. Но тишина вокруг сгустилась, и шум квартала отступил, как волна.
8. И медленно, будто через великое сопротивление, подняла Лилия очи свои. Узрела Она странника. Но не вздрогнула, не вскрикнула, не отвела взора. Смотрела в лик Его, в те зеленые и пустые очи, что видели все.
9. И был глас ее тих, ровен и безжизнен, как вода в стоячем пруду. Сказала она:
10. «Ты пришел. Я знала, что кто-то придет. Сперва пришли люди кесаря и сказали: «Муж твой пал на поле брани, сражаясь за славу Урафаэля». И взяли они медяки мои на погребальный обряд, и ушли. Потом пришел голод и сказал: «Дай есть». И отдала я последнюю муку. Потом пришла нужда и сказала: «Умри или укради». И пошел сын мой, отрок единственный, свет очей моих…»
11. Она замолчала. В горле ее не дрогнул ком. Глаза оставались сухи.
12. «Стража поймала его у лавки хлебной. Был суд быстрый, как удар ножа. Закон на камне гласит: «Вор да будет наказан». Не было там слов о голоде, о матери. Бросили его в темницу каменную. А после… сказали, задохнулся от смрада. И тело его отдали на сожжение со всеми прочими отверженными. Не осталось даже праха, чтобы оплакать».
13. Снова тишина. Казалось, жена и говорит-то не с Ним, а с самой пустотой, что въелась в стены дома ее.
14. «Так что же ты принес мне, новый гость? Еще одну весть? Еще одну потерю? Взгляни. Во мне уже ничего нет. Муж отдан войне. Сын – закону. Вера… вера отдана тому молчанию, что стоит на месте Бога. Ты видишь? Видишь эту пустоту? Она – мой единственный удел. Так говори же свое слово, Призрак, и иди. Мне нечего тебе дать. И бояться мне уже нечего».
15. И подошел Пятый к Лилии. Взял Он руку ее и положил на щеку Свою, что была тверда, как камень, и холодна, как лед. Лилия отдернула руку и посмотрела на ладонь свою. В ладони было семя, что начало прорастать.
16. И был глас Его: «Я не забираю, Лилия. Я показываю, ибо суть моя – быть свидетелем, зеркалом. Ты говоришь о пустоте, что стала твоей стезей, но пустота не может позволить прорасти семени».
17. И посмотрела Лилия на ладонь свою. Семя лежало в зенице ее, маленькое, темное, неприметное. И вот, из него проклюнулся белый, хрупкий росток, нежный, как первый луч после долгой ночи.
18. И дрогнули веки ее, и в мертвой глади очей ее пробежала трещина, как по льду вешнему. Сжала она ладонь, ощутив холодок ростка, его хрупкую жизнь. Потом разжала – и он все рос, пуская в воздух два тонких листочка.
19. «Что… что это? – прошептала она, и голос ее впервые обрел отзвук, слабый, как эхо из глубокого колодца. – В моей руке… живое? Но как? Я мертва. Земля моя… она выжжена. Внутри – пепел и соль. Ничто не растет на соли».
20. Подняла она взор с ростка на лик Всадника. В зеленых, пустых очах Его не было ни утешения, ни жалости. Лишь безжалостная, ясная глубина, в которой отражалась она сама – с замершим в руке чудом.
21. «Ты говоришь, не забираешь… Ты показываешь. – Она говорила медленно, словно разгадывала древнюю загадку. – Значит… семя это… было? Оно было во мне? Все это время? Под пеплом? Под солью?»
22. Она застыла, глядя на росток. Он будто пил свет из самого воздуха, и казалось, в темном квартале стало чуть светлее.
23. «Я думала, пустота… – продолжила она, и слова ее были теперь полны немого изумления. – Я думала, я все отдала: любовь – мужу, надежду – сыну, веру – молчанию. Я думала, осталась одна выжженная пустыня, где даже слезам не из чего родиться. А ты… ты приходишь и кладешь мне в руку доказательство. Доказательство, что я… не пуста».
24. И тогда по щеке ее, бледной и неподвижной, скатилась слеза. Одна. Потом другая. Не рыданий, не воплей – тихого, непрерывного потока, омывающего пыль скорби.
25. «Это семя… – сказала она, и голос ее дрогнул. – Оно что… прорастает от моих слез? От того, что я увидела его? От того… что кто-то увидел его во мне?»
26. И ответил Всадник: «Небо не всегда безмолвно, а земля не везде бесплодна, и ты тому доказательство. Твой крест – твое знание сего дара».
27. И слова Его, тихие и ясные, пали в тишину, как те самые семена в давно забытую почву. Лилия слушала, и каждая фраза будто выжигала в душе ее новую строку.
28. «Не всегда… безмолвно? – повторила она, и взгляд ее устремился сквозь дымную пелену квартала к узкой полоске неба меж крыш. – Я так давно не слышала его голоса… Только звон мечей, да стон земли под копытами коней, да шепот собственного отчаяния».
29. Она перевела взгляд на свою ладонь. Росток слегка покачивался, будто от незримого ветерка.
30. «А земля… – прошептала она. – Я видела лишь ту, что впитала кровь мужа моего. И ту, что поглотила прах сына без погребального плача. И эту, пыльную и каменную, на которой сижу».
31. И снова взглянула на Всадника, и в глазах ее, еще полных слез, вспыхнула искра не изумления уже, а иного, давно забытого чувства – вопроса, рожденного не отчаянием, а шевельнувшейся мыслью.
32. «Ты говоришь, я – доказательство. Эта малость жизни в моей руке… она доказывает, что твои слова – не пустой звук? Что где-то есть иная земля, иное небо?»
33. Она медленно поднялась с скамьи, будто тело ее, застывшее в скорби, вспомнило наконец, как это – двигаться, держа в руках что-то хрупкое и драгоценное. Подошла к краю высохшего глиняного корыта у стены дома.
34. «Здесь… – сказала она, указывая на потрескавшуюся грязь, – я пыталась когда-то выращивать зелень. Для стола. Для радости. Ничто не взошло. Я решила – земля здесь мертва. А может…»
35. Она опустилась на колени, не выпуская из руки ростка. Пальцем другой, дрожащей, тронула твердую, растрескавшуюся поверхность. «А может, семя упало не туда? Или… поливала я его не водой, а слезами отчаяния?»
36. И тогда, глядя на Всадника, она произнесла медленно, обдумывая каждое слово, как закон, открывающийся в сердце: «Крест мой… знание дара. Значит… этот дар – не просто росток. Это знание того, что жизнь – может быть. Даже здесь. Даже во мне. И знание это… оно тяжелее любого горя. Ибо горе убивает и заканчивается. А знание… оно обязывает».
37. Она закрыла глаза, прижав руку с семенем ко лбу. «Оно обязывает видеть . Не только смерть мужа, но и ту любовь, что была до нее. Не только гибель сына, но и его улыбку, когда он был мал. Не только молчание неба, но и тот единый крик души, на который… на который, быть может, и был этот тихий ответ – семя в моей руке».
38. Открыв глаза, она выглядела иной. Печаль не покинула ее лица, но к ней прибавилась странная, тихая твердость. «Ты пришел не для того, чтобы забрать мою пустоту, – сказала она. – Ты пришел, чтобы я увидела, что ее нет. Что я – не гробница. Я – почва. Пусть и соленая, пусть и сухая. Но в этой почве… Ты показал мне… что может прорасти жизнь».
39. Она осторожно, с благоговением, опустила руку с проросшим семенем в трещину корыта, присыпала его той самой сухой, пыльной землей, что считала мертвой.
40. «Что же мне делать с этим знанием, о Тот, Кто Видит? – спросила она, поднимая на Него взор. – Я – вдова в квартале горшечников. У меня нет злата, как у Фариона. Нет власти над словами, как у Араила. Нет даже зрения, как у Измаила, чтобы видеть внутренний свет. У меня только… это знание. И эта горсть земли».
41. И был ответ Его: «Не ведись на злато и на власть. За ними лишь гниль и лед. Неси знание сие тихо, но верно. Те, кто заблудился в мире этом, сами тебя найдут и сами спросят, а ты ответишь».
42. И пали слова Его на нее, как капли дождя на иссохшую глину – проникновенно и преображающе. Лилия слушала, и в глазах ее, еще недавно потухших, зажегся ровный, спокойный свет понимания.
43. «Не вестись на злато и власть… – повторила она тихо, как будто вспоминая древнюю, почти забытую мудрость. – Я и не велась. Я видела, как они шли к Фариону в его дворец, и как выходили оттуда с пустыми глазами и полными кошелями. Видела, как народ тянулся к храму Араила, ища благословения, а уносил лишь тяжесть новых правил. За ними… гниль и лед. Да. Я чувствовала этот холод, исходящий от их мрамора. Чувствовала этот смрад тления, прикрытый благовониями».
44. Она посмотрела на свою простую, темную одежду, на глиняное корыто, на низкую дверь своего дома. И впервые за долгое время в уголках ее губ дрогнуло подобие улыбки – не радостной, но примиренной. «У меня нет ничего из этого. И теперь я знаю – это не лишение. Это… чистота».
45. Она встала, отряхнула колени от пыли. Движения ее были медленными, но обретали былую, женственную плавность. «Нести знание сие тихо, но верно… – сказала она, и голос ее окреп. – Как ношу я воду из колодца. Не крича, не споря. Просто несу. Чтобы было чем омыть рану, напоить жаждущего».
46. Она подошла к порогу своего жилища, положила руку на ветхую ткань двери. «Они сами найдут… и спросят. Значит, мне не нужно выходить на площади, не нужно говорить с высоты. Мне нужно… просто быть здесь. Быть той, у кого в доме, посреди пепла, проросло зеленое. Быть той, кто знает, что соль – не конец света. Что под ней – все та же земля, ждущая семени».
47. Повернувшись к Всаднику, она склонила голову в глубоком, не рабском, а благодарном поклоне. «Спасибо тебе, Свидетель. Ты не дал мне утешения. Ты не вернул мне ни мужа, ни сына. Ты дал мне нечто большее. Ты вернул мне… смысл моей чаши. Она была не просто пуста. Она была приготовлена. Для какого-то иного вина. Для какой-то иной влаги».
48. Она выпрямилась. Во всей ее фигуре, еще недавно согбенной, появилась неприметная, но несгибаемая стойкость. «Я буду здесь. Я буду поливать этот росток не слезами отчаяния, а тихой водой повседневности. Буду смотреть на это небо и помнить, что оно не всегда безмолвно. Буду касаться этой земли и знать, что она не везде бесплодна. И когда придет тот, чья душа станет как потрескавшаяся глина…»
49. Она умолкла, и закончила мысль уже не глядя на Него, а глядя куда-то внутрь себя, в то новое пространство, что открылось в ее душе: «…он увидит зелень у моего порога. И сам спросит: "Как?" И я отвечу не словами Араила, не обещаниями Фариона. Я просто покажу ему свою ладонь. И землю в корыте. И, быть может, этого будет достаточно».
50. И, сказав это, Лилия обернулась и вошла в свой дом, откинув полог. Не для того чтобы спрятаться. А для того чтобы начать. Начать жить с этим новым, тихим, страшным и прекрасным знанием.
51. Тот, Кто Видит, постоял еще мгновение перед ее жилиством. В зеленых, пустых очах Его, казалось, мелькнуло нечто – не умиление, но холодное, далекое признание. Признание того, что в самой малой и отверженной из чаш может оказаться неожиданно глубокое дно.
52. Затем Он развернулся и пошел дальше, в глубь квартала, оставляя за собой не страх теперь, а странную, щемящую надежду, что витала в воздухе, как запах влажной земли после долгой засухи.
53. А из-под ветхого полога, в узкую щель между кирпичами, уже пробивался на свет бледный, упрямый луч – отблеск того самого ростка, что теперь жил не в ладони, а в земле. И в сердце.
54. Так завершилась встреча Пятого Всадника с вдовой, что потеряла все, кроме самой возможности быть почвой. И в этой встрече Он нашел не осуждение, не поклонение, а тихое, твердое принятие Истины – принятие, которое, быть может, и есть самая прочная основа для чего-то нового в этом старом, обреченном городе.
Глава 5
О ВСТРЕЧЕ ТОГО, КТО ВИДИТ, С ПОДМАСТЕРЬЕМ АХИЛОМ НА БЕРЕГУ РЕКИ СИКАРЫ
1. И покинул Тот, Кто Видит квартал горшечников, где вдове Лилии было явлено семя в соленой земле души её. И направил Он стопы Свои в сторону реки Сикары, туда, где берег её был крут и обрывист, а вода текла тихо и черно, как забытая совесть.