День солнцестояния, или Возвращение Анаконды

Бабуля оказалась набожной: каждое утро перед общим подъёмом, примерно с пяти до половины шестого, она молилась, стоя на коленях и устремив взгляд непонятно куда. А по воскресеньям и в праздничные дни проводила дообеденное время в молельной комнате, которую обустроили в колонии благодаря стараниям родственников заключённых. Кто-то из благотворителей подарил две солидные иконы, три были написаны местным художником, две нарисовал кто-то из ЗК, а множество маленьких привезли с собой на свидания и передали в дар матери заключённых. На пол расстелили огромный ковёр, по всей видимости шерстяной, вышедший из моды. Но сюда он хорошо вписался, и можно было подолгу стоять на коленях, не испытывая боли. Для проповеди, исповеди, причастия и крещения один раз в три месяца приезжал батюшка. Однажды здесь даже проходило венчание. Это большая редкость для женской колонии; в мужской такое случается гораздо чаще.

Иногда Бабулю отправляли на кухню помогать чистить и резать овощи. Там она впервые приметила Кандаурову. А тут столкнулась с ней в молельной.

– Деточка, ты неправильно молишься, – сказала она Анне, когда та в нерешительности встала перед иконой, не зная, что делать. – Ты вот сюда подойди, прикоснись к образу и тихонько расскажи, что тревожит. Тебя услышат кому надо. А вот сюда свечку поставь. Я тоже поставлю за убиенного мною раба божьего Алексея. Как твоего звали, знаешь?

– Знаю… – прошептала Анаконда. Про себя же подумала, что одной свечкой ей не обойтись, но промолчала и лишь глубоко вздохнула.

– Ну вот и хорошо. А теперь перекрестись справа налево и приложись к иконке. Смотри на меня и повторяй. – Они разом перекрестились трижды, поклонились и вышли на воздух. – Пойдём поговорим, погода сегодня такая хорошая. – Бабуля взяла Анну под руку и пошла рядом. Рука у неё была крепкая, а шаг уверенный.

Они шли неторопливо и молчали, но как будто понимали друг друга без слов.

– Сегодня воскресенье, – проговорила Бабуля, глядя снизу вверх на Анаконду. – Возьми, это тебе. Подарок. – И она протянула носовой платок светло-кофейного цвета с вышитым цветком шиповника. – На память! – прибавила и заулыбалась. И от этой улыбки с её лица в ту же секунду улетучился десяток лет, и Бабуля превратилась в миловидную женщину, совершенно не старую, с глубоким и чистым взглядом, гордую и несломленную.

– Спасибо… – только и смогла ответить Анна, любуясь ею. Она подумала, как хорошо было бы иметь такую мать. Про свою она вспоминала с горечью и болью. – Мне пора, скоро обед. Я сегодня на раздаче. Капустный салат получился очень вкусный. И хлеб такой воздушный!

Марина Владимировна Одинцова в свои шестьдесят пять могла дать фору любой из работающих в её цветочных салонах девушек. Она следила за собой, посещала фитнес-центр, чтобы всегда быть в тонусе. Одевалась, следуя моде, изысканно, но сдержанно. Выглядела молодо, ведь не зря говорят: «Маленькая собачка – до старости щенок». Детей у неё не было, с мужчинами как-то не получалось, а потом они незаметно и вовсе исчезли из жизни. Так что ничего не оставалось делать, как всю себя посвятить цветам.

Свои магазины Марина Владимировна называла салонами намеренно, указывая на истинное значение этого слова. В салонах всегда выставлялись для демонстрации и продажи произведения искусства. А цветы, по её мнению, просто обязаны были быть причислены к таковым.

Поначалу Одинцова работала простым флористом в Новосибирске, где родилась и выросла, а после открыла свой первый салон «Эдельвейс» и стала развивать цветочный бизнес, постепенно вытеснив мелких продавцов-цветочников. Так появилась торговая цветочная сеть «Марина». И хотя магазины носили разные названия, их всё равно называли её именем.

Марина родилась в семье учёных-генетиков, которые стояли у истоков науки и занимались выведением новых сортов пшеницы для возделывания в Западной Сибири. Так как родители подолгу жили на СХОСах, девочку отдали на воспитание бабушке. Усевшись вечером на большом диване, они сочиняли легенды о цветах. Не торопясь, чернильной ручкой записывали истории в тетрадь, а рядом простыми акварельными красками изображали сцены с участием цветов. Придумывали гербы городов, на которых красовались цветочные венчики.

Так в жизнь Одинцовой вошли цветы. О них она знала практически всё и могла говорить часами. В память о бабушке она и открыла «Эдельвейс», а название ему дала в честь первой легенды, которую услышала от неё. Хотя у эдельвейса совершенно невзрачный цветок, но название очень красивое, так казалось Марине.

Бабушка была набожной, молилась, ходила в церковь и брала с собой на богослужения внучку. Марина знала все молитвы и после смерти бабушки продолжала посещать храм, в который они обычно ходили, а когда занялась цветами, помогала украшать его к главным церковным праздникам. Она помнила, как бабушка часто рассказывала о Святом Иоанне Кронштадтском и его книге «Моя жизнь во Христе». Проповедник сказал, что «цветы – это остатки рая на земле».

Одно другому никогда не мешало, и Марина Владимировна совмещала бизнес и служение Богу, не обделяя вниманием ни то, ни другое.

Она выезжала за рубеж на цветочные выставки, налаживала связи с поставщиками, договаривалась с таможенниками, контролировала продажи. Сама прекрасно водила автомобиль и сопровождала фуры, доставляющие товар к 8 марта, 1 сентября, дню учителя, когда на цветы был особенный спрос. В салонах она устраивала благотворительные мероприятия и проводила мастер-классы. В воскресной школе вела занятия кружка вышивания для деток, на которых читала легенды, написанные в детстве. Помогала прихожанам озеленять территорию.

Храм посещают множество людей, которые при входе настраиваются на молитвенное состояние и созерцательность. Каждый элемент прихрамовой территории имеет особенное значение: росписи, скульптуры, деревья и цветы. Так, к примеру, фиалка – символ смирения – самой первой и самой почитаемой православными людьми добродетели. Неприметная, хоть и красивая, она тянется к солнцу, затерявшись в траве. Кстати, трава на территории храма тоже не простая, а «шелковистая» и святая, ведь по ней, как говорил Преподобный Серафим Саровский, «…стопочки Царицы Небесной прошли».

Марина Одинцова вела насыщенную и активную для своего возраста жизнь, какой позавидовали бы подруги, если бы были. Но увы! Настоящих подруг у неё тоже не получилось, как и детей, и мужчин! «Так, видимо, было угодно Богу», – решила она и никогда не сокрушалась по этому поводу.

– В тот день всё было как обычно, – Бабуля держала Анну за руку, как будто в эту минуту очень нуждалась в чьей-нибудь поддержке. Они вновь встретились в молельной комнате только через две недели и очень обрадовались возможности поговорить наедине. – Я возвращалась домой с выставки, которую устроили в городском парке. Меня ведь многие знают, народу собралось как никогда. В этом году лето сменило весну быстро, и уже в мае стояла жара. Работали фонтаны, открылись летние кафе, аттракционы для детей. – Видно было, что воспоминания того дня живы: в глазах Марины Владимировны то вспыхивали огоньки, то меркли. – Я уже подъезжала к дому, как вдруг на повороте кто-то выскочил наперерез машине. Это был мальчик на самокате… – И она замолчала. А потом, вдруг опомнившись, тихо сказала: – Алёша… Так звали мальчика. Он умер у меня на руках. Потом суд, и вот я здесь…

Анаконда обняла Одинцову за плечи и нежно прижала к себе, и обе тихонько заплакали. Так они и стояли несколько минут неподвижно: молодая и красивая, задушившая нескольких женщин из мести, и прожившая красивую правильную жизнь, в которой один-единственный случай сыграл роковую роль. Они были необходимы друг другу: Анне нужна была та, кто заменила бы ей мать, которая когда-то в раннем детстве отреклась от неё, Марине – так и не рождённая дочь. По воле судьбы или Всевышнего они встретились и обрели друг друга только здесь, в далёком Пермском крае, о котором до этого знали очень мало.

Это место, прославившееся как «республика зеков», начало историю с 1929 года, когда здесь были созданы первые трудовые лагеря особого режима ГУЛАГа. Особый режим – самая строгая форма лишения свободы в позднем СССР. Попадали сюда дважды «особо опасные» – «государственные преступники» и «рецидивисты». То есть те, кто повторно обвинялся по политическим статьям. Суть «особого режима» (помимо запрета на переписку и свидания) заключалась в том, что человека содержали в закрытой тюремной камере (прогулка разрешалась только раз в день в «мешке» по сорок пять минут минут), но при этом заключённый был обязан работать.

Как же верна пословица «От сумы и от тюрьмы не зарекайся…»

С появлением Бабули Анна обрела веру.

– Учёные считают, что Иисус тоже был заключён и какое-то время провёл в одиночной камере. На месте тюрьмы, где он провёл одну или несколько ночей перед распятием, теперь храм в Иерусалиме. И там, якобы, даже сохранились каменные стены, скамья и цепи, которыми он был прикован, – этими знаниями Одинцова с радостью делилась, и срок продолжительностью в полжизни не казался Анне бесконечным.

Теперь она свято верила, что когда-нибудь обретёт свободу, о которой забыла мечтать. Три года, таков был срок наказания Бабули, пролетели быстро и оказались для Кандауровой лучшим временем, проведённым на зоне.

Так незаметно в привычном постоянстве строгого режима, при котором меняются только действующие лица, но не декорации, прошло десять лет.

***

Подполковник Олег Иванович Нестеров, начальник убойного отдела, по-прежнему недолюбливал форму, отдавая предпочтение свободной одежде. Но нынешний его статус не позволял облачиться, как прежде, в джинсы и свитер. По понедельникам ровно в 12. 00. проводилось совещание в Главном управлении МВД по городу Москве, поэтому сегодня он выглядел особенно солидно и строго, как и подобает начальнику. К понедельнику Инга готовила мужу форму: чистила, гладила, если нужно; проверяла пуговицы и погоны. Это было её святой обязанностью в воскресный день.

Сегодня был понедельник, 22 июня.

Без пяти минут девять дверь в кабинет Нестерова открылась, и друг за другом, словно птичий выводок, торопливо вошли сотрудники, приветствуя шефа.

Каждый занял своё место за столом. Так было заведено и при прошлом, вышедшем в отставку начальнике Куприянове, когда Олег был простым следаком. По правую руку расположился старший следователь Константин Рябцев. Он-то как раз обожал носить форму: она придавала ему солидности, и, пользуясь моментом, когда не нужно было выезжать в поля, непременно надевал её. Чёрная кожаная папка, обязательный его атрибут, была открыта, и в ней помимо документов лежал большой блокнот, в который Рябцев записывал самое важное.

По левую руку от Нестерова, напротив Рябцева, на краешке стула примостилась криминалист Лиля Вазихова. Это была её привычка – сидеть на краешке, будто в любую минуту она готова была вспорхнуть и улететь. Сегодня девушка была в белой блузке с коротким рукавом и синей юбке по колено. Русые волосы с небольшой рыжиной зачёсаны и собраны в тощий хвостик. Внешностью Лиля не выделялась и легко терялась в толпе, не привлекая внимания. Но характером была покладистая и безотказная и этим нравилась Косте, который в отличие от неё любил покомандовать. Лиля достала очки, обычные, ничем не привлекательные, нацепила их на нос и приготовилась слушать, сложив руки одну на другую, как примерная школьница.

Григорий Левин – эксперт, психолог, айтишник в одном лице – был настоящей ходячей энциклопедией и находкой для отдела. За стол он никогда не садился. У него был свой стул у окна, и во время совещания он созерцал окрестности. Могло показаться, что он никого не слушает, но все знали, что это не так. Каждая деталь занимала своё место на полочках его памяти и, когда было нужно, всплывала. Он был в светлой футболке-поло, джинсах и удобных мягких мокасинах. Планшет, который он брал на совещания и выезды на места преступлений, был настолько навороченный, что заменял и компьютер, и фотоаппарат, и записную книжку, и экран. Гриша установил планшет на подоконнике, сам же уставился на Лилины ноги, отчего та, уловив его взгляд, сразу упрятала их глубоко под стул, натянув юбку на колени.

– Ну что, братцы, надумали? Какие будут предположения? – Нестеров начал совещание без предисловий. – Мне сегодня докладывать… – и он поморщился от одного воспоминания о начальстве. Налил в стакан воды и выпил. Жара в это лето всех изрядно вымотала. – Левин, давай рассказывай про свой коловрат или как там его? Показывай, объясняй нам неучам!

Гриша вывел фотографии, сделанные вчера на берегу озера, и схему, которую обнаружил в одном из электронных учебников, на экран и начал:

– Я считаю, что этот знак на песке можно привязать к убийству, которое по всем признакам произошло в ночь с 21 на 22 июня, то есть в день летнего солнцестояния.

Славянский коловрат использовался жрецами для отправления культа богам. Старинное слово «коло» обозначает круг. Коловрат изображается в виде колеса с несколькими парными лучами, имеющими общее направление. Оберег скрывает в себе цикл четырёх времён года и четыре стихийных элемента: землю, огонь, воздух и воду.

А теперь обратите внимание на лучи. Посолонь или противосолонь? Эти два старинных славянских слова обозначают движение: по ходу солнца – посолонь, против хода солнца – противосолонь. Оберег с направлением лучей по ходу солнца был символически связан с миром светлых богов, давал их защиту и покровительство.

Оберег с направлением лучей против хода солнца был связан с потусторонним миром. Он способствовал раскрытию интуиции, магического дара, ясновидения и пророческих способностей.

Что мы видим на фото? Это противосолонь. Значит, здесь замешаны тёмные силы.

Количество лучей на символе несёт свою смысловую нагрузку.

Сколько лучей мы видим? Восемь! Так вот, восемь лучей символизирует силу солнечного огня.

– А причём здесь убийство? – Рябцев недоумённо посмотрел на «философа», так он в эту минуту про себя назвал Григория. – И вообще, убийство это или нет, мы ещё не знаем.

– Однозначно убийство! – Голос у Лили был низкий, что не соответствовало её подростковому росту. – Признаков утопления нет. Возможно, он наглотался воды, когда сделал предсмертный вздох. А то, что при нём не обнаружено ни документов, ни телефона, может говорить об убийстве с целью ограбления, например. Точные результаты биохимии будут готовы только к пяти часам.

– Если результатов ещё нет, тогда молча слушаем Левина. Гриша, продолжай! – Нестеров включил кондиционер и посмотрел на часы. – А жертвоприношения у них есть в день солнцестояния? И что они приносят в жертву? Что там про это сказано? – он вопросительно посмотрел на Григория. – Как же я не люблю эти поклонения богам, кто бы только знал!

– Солнцестояние, хоть летнее, хоть зимнее, а также весеннее и осеннее – это уже «высшая жертва» или «великое жертвоприношение Солнца», как они считают, – продолжал Левин, устремив взгляд сквозь Нестерова. – Сатанисты в эти дни приносят жертвы. Давайте вспомним 22 июня 1941 года! А сожжённую Хатынь 22 марта 1943 года! А пожар в «Зимней вишне» 25 марта 2018 года? А теракт в «Крокус Сити Холл» 22 марта 2024 года? Думаете, всё это совпадение? А сколько мы всего не знаем! Нам просто некогда искать в истории подобные «совпадения».

– Никогда не думал об этом! – воскликнул Рябцев. – Как тебе удаётся всё это объединять?!

– Ко всему сказанному выше хочу добавить, что у всех народов существуют поверья об очищающей силе воды в день летнего солнцестояния, – Левин будто не слышал Костиного возгласа, который одновременно был и вопросом. – Теперь подумайте, случайно ли труп найден у воды. Скорее всего, во всём этом есть взаимосвязь. Это всё, что я хотел сказать.

– Хорошо! – Нестеров хлопнул по столу ладонями и поднялся. – Лиля, жди результаты анализов, потом сразу ко мне. А пока проверь, не поступало ли заявлений о пропажи молодого человека. Левин, ты поройся в интернете и подними всё, что есть по этим сатанистам. Проверь все убийства на предмет совпадения с датами своего коловрата. Заодно поищи в соцсетях странички убитого. Рябцев, возьми фотографию трупа, покажи местным, особенно продавцам и бабкам, которые всё всегда знают, и допроси ещё раз рыбака. Не видел ли он кого по дороге. Всё! Выполняйте! Я на совещание!

– Есть! – по привычке за всех отрапортовал Рябцев, и опергруппа таким же образом, как и вошла, покинула кабинет.

Выпив по кружке горячего крепкого кофе и съев по пирожку с повидлом, испечённого Лилиной бабушкой, все молча разошлись. Начало недели обещало много работы. И это было плохим знаком: Нестеров вернётся с совещания дёрганый и потом задёргает всех остальных. Скорее всего, ему, как всегда, дадут на расследование сорок восемь часов, в которые ещё никому не удавалось уложиться. Если только раскрыть бытовуху. Но это явно была не она.

***

Вика Белякова, студентка второго курса МГИМО, проснулась поздно. Вчера они с однокурсницами от души потусили в «Заварке»: отметили успешное завершение летней сессии (это был действительно значимый повод, так как профессор Лукин никому ещё за всю свою преподавательскую жизнь не поставил с первого раза отметку «зачтено») и заодно обмыли Викин серебристый «Шевроле» – подарок отца на совершеннолетие. Этот акт небывалой щедрости не принёс ей радости, как, впрочем, и всё остальное, подаренное отцом. Она заранее знала, что с машиной теперь её ждут одни только заморочки: нужно будет сдавать на права, менять резину летнюю на зимнюю и наоборот, стоять в очередях на автомойках. Зачем ей всё это? Жила же спокойно, на такси ездила и горя не знала! Ну ладно, пусть пока постоит, а там видно будет.

Вика была младше однокурсников, потому что пошла в школу, ещё не достигнув шести лет. Восемнадцать ей исполнилось в начале мая.

В тот день в их компании появился Богдан. Он стоял в окружении ребят и что-то увлечённо рассказывал.

– Виктория, привет! – крикнул кто-то. – Хэппи бёздей! – Здесь все друг друга ради выпендрёжа называли полными именами или обращались по фамилии.

Богдан резко повернулся, чтобы посмотреть, кто пришёл. Вика несколько мгновений не отводила от него взгляда. Ей показалось, что прошло минут пять или гораздо больше, потому что за это короткое время она смогла внимательно рассмотреть его и запомнить.

Парень был не просто красив, а необыкновенно красив. Так она подумала тогда. Редко кого она наделяла такими комплиментами. Высокий, атлетически сложённый, он мог быть натурщиком у знаменитейших скульпторов Средневековья, и сейчас бы все любовались им наравне с Аполлоном в главных музеях мира. Тёмно-каштановые волосы спускались с макушки плавными волнистыми прядями, и ни один волосок не шевелился на ветру. Можно было подумать, что они покрыты каким-то средством с эффектом ламинирования. Шевелюра была густой и тяжёлой на вид, и Вика поймала себя на мысли, что с удовольствием запустила бы в неё руку. Богдан успел хорошо загореть, или, скорее всего, его кожа была от природы смуглой, что в купе с остальным, могло служить доказательством дальнего родства с молдаванами или болгарами. Густые, почти чёрные брови и ресницы напоминали длинноворсовый бархат. Да, да, скорее, им можно было дать определение плюшевые. Крупные, мягкие губы и синие-пресиние глаза…

– Я Богдан! – Он протянул руку для знакомства, и девушку затрясло, как будто небольшой силы электрический ток прошёлся по организму. – А ты Виктория? – Не дожидаясь ответа, он взял Викину руку, несколько секунд удерживал в своей, улавливая мелкую дрожь и втайне по-мужски наслаждаясь ею. – У тебя день рождения? Я правильно понял?

– Да, мне сегодня восемнадцать. Пойдёшь с нами? Я приглашаю, – Вика сразу поняла, что эта встреча не может быть случайной в такой особенный день. – Ребята, приглашаю всех! – как-то совсем по-детски взвизгнула она, наконец заметив окруживших её двенадцать человек, с нетерпением ожидающих дальнейшего развития событий. Все были представителями золотой московской молодёжи. Но к мажорам, которые вели беспечный и разбитной образ жизни, их причислить было нельзя. Все учились в престижных учебных заведениях, многие уже имели свой бизнес.

Шампанское лилось рекой, танцевали до утра. Подарки здесь преподносить было не принято: каждый считал себя самым дорогим подарком на этом празднике жизни.

Всё это Вика вспоминала, нежась и не желая вылезать из мягкой постели, хотя перевалило далеко за полдень. Голова после выпитых коктейлей не болела, но в теле ощущалась некоторая слабость. Поэтому захотелось полежать ещё немного. На два часа дня у неё была назначена консультация по курсовому проекту. А вечером можно будет встретиться с Богданом. Он знал, что девчонки в воскресенье будут оттопыриваться в клубе, поэтому не звонил в выходные. И она ему не звонила.

Выпитая таблетка аспирина сняла недомогание, и через час девушка стояла под прохладным душем. В свои восемнадцать лет она уже набрала женственности и особого соблазнительного шарма. Стриглась под короткое каре, потому что не хотела тратить драгоценные минуты утреннего сна на сушку и укладку волос. Они высыхали сами по себе, пока она пила кофе и наносила макияж. Глаза с изумрудным оттенком, который усиливался в солнечную погоду, она унаследовала от матери. В пасмурные дни глаза казались серо-зелёными. Чёрная подводка и тушь делали их огромными. Когда про Викины глаза говорили «в пол-лица», то ни капли не преувеличивали: они действительно были такими. И в хорошую погоду, и в пасмурную они всегда были особенными: то печально-задумчивыми, то маняще-интригующими. Когда она злилась, в глазах появлялся нездоровый блеск, словно тысячи чёртиков с факелами пытались выпрыгнуть из них. Всё в ней было хорошеньким: и складная фигурка, и молочного цвета чистая, без изъянов кожа, и гордая посадка головы, и покатые плечики, и тонкие пальцы, и маленькие ладошки, и узкие щиколотки. Но глаза чудесным образом перетягивали на себя внимание собеседника или любого встречного. Даже если бы всего этого не было, всё равно она пользовалась бы таким же бешенным успехом у мужского населения. Её боготворили, оберегали, тайно желали. Но никто не смел подступиться ближе дозволенного, боясь получить резкий отпор или грубый отказ. Никому она не позволяла нарушать личные границы. Между собой её называли дерзкой и непокорной. Иногда в сердцах могли сказать: «Коза!», не более, и то так, чтобы она не слышала.

Мужчины такое отношение со стороны слабого пола очень болезненно воспринимают, поэтому, чтобы не чувствовать униженными и оскорблёнными, заводят отношения с непритязательными женщинами. Зачем лезть на верхушку яблони, когда на нижних ветках яблок видимо-невидимо, и можно вдоволь наесться. А ещё больше упало на землю. Но до такого эти не опускались. Хотя кто их знает… И всё-таки, несмотря на это, некоторых почему-то тянет покорить вершину. И они карабкаются.

Все знали, что Викин отец – крупный в строительной отрасли бизнесмен. Что она окончила спецшколу с каким-то уклоном. Что она победила в телевизионной интеллектуальной игре «Умники и умницы» и поступила в МГИМО без экзаменов. Сама Вика никогда не показывала какого-либо превосходства над другими, но держала знакомых и друзей на расстоянии. Поэтому многие считали её зазнайкой и гордячкой. И тем не менее вопреки всему она была среди них королевой. Не снежной, конечно, но неприступно-отстранённой.

Никто не догадывался о том, какие внутренние психологические катаклизмы происходят в этой уверенной на первый взгляд и недоступной красотке. Она часто была подавленной и грустила, отгораживаясь от реальности, но окружающие воспринимали это за некую холодность и даже бесчувственность. О матери Вика вспоминала тайно, чтобы никто не знал.

Тот день, когда Анна исчезла из её жизни, она старалась забыть, но так и не смогла. Её маленькая жизнь в одночасье разбилась о невидимую скалу.

– Теперь ты будешь жить с нами, – сухо сказал отец. – Собирай вещи и поехали.

– А где мама? – Анна часто оставляла Вику с Игорем на несколько дней, но всегда предупреждала, когда вернётся. Но не в этот раз. Она исчезла внезапно, ничего не сказав. – Когда она приедет?

– Викуля, кажется, не скоро… – отец старался подобрать нужные слова, но не находил их. – Я потом тебе всё расскажу. Когда ты подрастёшь.

И Вика поняла, что произошло что-то ужасное. Об этом шептались соседи, а родители Ирины, новой жены Игоря, так и вовсе не стеснялись в выражениях. Особенно, если Вика им огрызалась или не слушалась – так ведут себя подростки, даже если в их жизни ничего не меняется. По законам природы с детьми периодически происходят метаморфозы. Но если они отягощены чем-то ещё, можно кричать «караул»! Поэтому девочка стала для новой семьи отца настоящим бедствием.

С Ириной у Вики вообще никаких отношений не сложилось. Долгожданный новорождённый сын занимал всё время новоиспечённых родителей, требуя повышенного внимания, поэтому Вику никто не старался замечать. Она жила в своей комнате на втором этаже огромного коттеджа, как моллюск, высовывающий лишь одну только ногу, да и то только для того, чтобы ненадолго переместиться на другое место и поесть. В основном только по утрам или вечерам на кухне она пересекалась с остальными домочадцами (скорее, даже не пересекалась, а проскальзывала мимо, так как площади всех помещений были настолько велики, что пересечься в них было практически невозможно). В остальное же время она просто существовала в одиночестве. О чём думала, о чём переживала, чего хотела эта девочка, лишившаяся одновременно матери и брата (правда, всего лишь единокровного по матери, но зато старшего и заботливого), никто не знал и не удосуживался спросить. Она, конечно, имела всё, о чём только мог мечтать любой из её сверстников, но тем не менее была глубоко несчастной. Ничто в мире её не радовало. Многочисленные подарки отца и Ирины не могли осчастливить ребёнка. Купить любовь, как и продать или откупиться за любовь, невозможно.