Время пожить для себя…

«С возрастом они будут становиться все важнее в твоей жизни.

Тебе нужны будут другие женщины – это подруги, дочери, внучки,

сестры, снохи, золовки, матери, бабушки и другие родственницы.

Женщинам они всегда нужны. Они все благословляют нашу жизнь!»

Этот отрывок из статьи неизвестного автора, который я однажды совершенно случайно получила в рассылке по Интернету, пробудил во мне неутолимое желание написать о том, какую роль сыграли женщины в моей жизни. Это оказалось настолько сложной задачей, что при написании мне приходилось прерываться практически через каждые две строчки. Такой работы мысли я давно не проделывала. Это – мои воспоминания, размышления, попытка анализа. По мере написания я все более и более убеждалась, что мое видение и мнение однобоко и, возможно, необъективно. Тогда я и решила добавить небольшие истории из жизни этих женщин для лучшего понимания их характеров. У меня спрашивают, зачем мне это нужно? Я вовсе не пытаюсь объяснить происхождение некоторых черт характера своих и моих ближайших родственников, как может показаться на первый взгляд. Но коль существует генетическая память, и сны частенько уносят меня в такие временные измерения, что моему удивлению не бывает предела, почему бы не попытаться приоткрыть занавес истории, скрывающий эволюционные процессы своего генеалогического древа! И почему бы не вспомнить своих подруг, если представилась такая удивительная возможность сказать всем им о своей любви…

Глава первая

Мария

Мария Николаевна. Моя бабушка. Я ее совсем не знала. Редко видела. Отношений «бабушка – внучка» у нас не было. Я не знаю, что такое бабушкины пирожки, блины, котлетки, вязаные носочки, сказки на ночь, стаканчик молока и утренняя каша. Не знаю и бабушкиных рук, которые обычно гладят по лохматой голове и обнимают крепко-крепко, чтобы не отпускать. Она была бабушкой другого своего внука. Она брала его с собой в геологические партии, где работала поваром, кормила его там всем вышеперечисленным, имеющим непосредственное отношение к бабушкам. А на все лето, пока длилась экспедиция, заменяла ему мать.

***

Маша была дочерью беглого, скрывающегося в Сибири от раскулачивания, Николая Григорьева. Из своего детства она мало что помнила, поэтому сведения о наших предках, попавших в сети политического террора, со временем утеряны и стерты из памяти. В сибирском селе начинался новый постреволюционный период жизни их семьи. Репрессии наложили мощный отпечаток на характеры беглых и сосланных. Они были суровы, скрытны, разочарованы. Радость исчезла с их лиц. Появилась настороженность, если более точно определить это состояние.

Маша вышла замуж за сына раскулаченного и сосланного. Коротким было ее счастье. Показалось, что жизнь налаживается. Родились одна за другой дочери-погодки, Лидия и Тамара. И вновь разрушенные судьбы, горе в домах похоронками, слезы реками, дети – сироты. Это война… Она никого не пощадила, забрела далеко, даже в те места, где прижились пострадавшие уже однажды и не единожды от зигзагов исторических событий люди с грустными лицами и серьезными мыслями.

Мой дед Алексей Меренчук погиб в битве под Москвой. Это была Ржевско-Вяземская наступательная операция 1942 года, в которой простились с жизнью, тихим семейным счастьем, мечтами и надеждами около двух миллионов человек, мужчин и безусых еще мальчиков. Самой многочисленной по количеству убитых была эта операция. Он был связистом, мой дед, и одним из первых встретил вражескую пулю. И было ему только двадцать восемь лет.

Мария осталась одна с двумя детьми.

…Маша была красивой. Черные прямые волосы, карие, с легкой позолотой, глаза и немного курносый нос, который совершенно не портил ее лица. А вот губы всегда поджаты, что создавало иллюзию или постоянного недовольства, или надменности.

Михаил Свирин был снабженцем во время войны или, как говорили тогда, заготовителем. Его, как и многих других, очень важных людей, необходимых для фронта в тылу, отправили подальше от линии, которая условно отделяла жизнь от смерти.

И надо же было такому случиться, что попал он именно в село Мошково, что неподалеку от Новосибирска, центра Сибири. Занимался заготовкой продовольствия для фронта и по сравнению с местными жителями, ощутившими к тому времени не только сибирский холод, но и леденящий тело и сознание голод, был весьма обеспеченным человеком. Семья Свирина осталась в оккупации, и никаких сведений с начала войны ни о жене, ни о сыне он не получал. Первое время он еще надеялся на чудо, ждал хотя бы маленькой весточки. Но чем сильнее становилась вера в нашу победу, тем слабее были его надежды.

Мария с двумя дочерьми получила похоронку холодной ранней весной. Медленно таял снег в тот год. Медленно текли горькие слезы по щекам. Все смешалось в душе молодой женщины, вопросы, обрывки каких-то предвоенных воспоминаний, картины из ее безоблачного детства. Мысли проносились в голове вихрем, таким же, как мчался когда-то, очень давно, табун отцовских породистых скакунов в «цареве городище» Кургане, откуда бежали они, распродав все свое имущество, чтобы скрыться от раскулачивания.

Все ее нынешнее положение усугублялось еще и тем, что она после гибели мужа осталась жить в его семье, как было положено по сельским законам. К тому же, отца ее все-таки арестовали и сослали куда-то к самому черту на кулички, в Пермь, на долгие годы, включая и военные. Мать вскоре после ареста отца заболела и умерла, оставив на попечение старших братьев несколько младших детей, включая и четырнадцатилетнюю Машу. Самого младшего брата Ваню, которому не исполнилось еще и года, сама Маша отнесла в приют и, положив на крыльцо, долго стояла за углом соседнего дома, наблюдая за тем, как скоро его обнаружат и заберут.

Все, что окружало Машу в новой семье, было для нее чуждо. Оставшись без поддержки родителей, она тяжело переживала разницу в устоях этих двух, таких непохожих друг на друга, семей. Ее гонористый, подчас несгибаемый характер, не позволил ей приспособиться к новым жизненным условиям. Ей все время казалось, да и не казалось это вовсе, что ее заставляют выполнять подчас самую черную работу. Свекор и деверь, не призванный в армию из-за своей врожденной глухонемоты, тем сильнее старались подавить горделивый характер невестки, чем сильнее она не хотела подчиняться. Каплей, переполнившей чашу ее терпения, стали домогательства деверя. Надо же, глухонемой, а туда же! А как вы думаете, силушки-то нерастраченной сколько, огого!

Спасительной соломинкой или спасательным кругом, если хотите, стал для Марии тот самый Свирин Михаил, мужчина обеспеченный и образованный. Окружавшие ее «мужланы» ни в какое сравнение не шли с обходительным интеллигентом. И, недолго думая, она клюнула на эту удочку. Самое главное, что так поступила бы и любая другая из нашего женского рода-племени, оставшись в подобном положении. Свирин быстро уговорил Машу оставить семью мужа, принял ее с девочками, стал заботиться о них. Тем более что к этому времени считал свою семью погибшей. Сказать, что Маша полюбила его, было бы неправдой. Скорее, это было чувство глубокой признательности, уважения к взрослому солидному мужчине. Ведь она, по сути дела, так и осталась девчонкой, еще совершенно неприспособленной к жизни. После войны у них родилась дочь. Девочка получила имя Любовь.

Как каждый предприимчивый человек, а таким и являлся Свирин, будучи снабженцем, он начал строить планы на дальнейшую послевоенную жизнь. Возвращаться на прежнее место, где все напоминало о жене и сыне, погибших в дни войны, не имело смысла. Решили ехать к каким-то дальним родственникам по его линии, жившим в то время в маленьком, еще только начинавшем строиться шахтерском городе Караганде. На этот, серый, невзрачный, состоящий в основном из бараков да землянок, городок возлагали тогда большие надежды. Добыча угля все-таки! Да и медеплавильный завод тут же.

Дорога в Казахстан оказалась долгой. Движение поездов после войны еще не было отлажено. Подолгу стояли на станциях, да и вагоны не были приспособлены к суровому климату. Малышка Любочка простудилась в этой поездке и через некоторое время умерла от воспаления легких.

Караганда встретила Машу и Михаила недружелюбно. Картины счастливой богатой жизни на новом месте, которые рисовали родственники, уговаривая на переезд, никак не совпадали с реальными. Серая пыль рудника, неприспособленное для жизни жилье, длительная неустроенность вот что встретило нежданных переселенцев.

А тут, как снег на голову, известие, доброе или недоброе. Радоваться или печалиться? Что будешь делать в такой ситуации? Объявилась семья Свирина. И жена, и сын выжили. И вскоре сын приехал и забрал отца. Уж не знаю, какая у Маши с Михаилом была договоренность. Может, обещал он ей вернуться, может, сказал, что едет утрясти все проблемы, связанные с предыдущим браком. Это не известно. Только не вернулся он больше, не объявился ни разу, не написал даже письма. Мария вновь осталась одна. А через семь месяцев у нее родился сын Владимир, который никогда не увидел своего отца.

Мария замуж больше не выходила. Подняла троих детей. И только одному Богу известно, как ей и многим другим женщинам после войны это удалось. Об одном только жалела и часто говорила об этом с печалью в голосе, о том, что уехала из Сибири.

Все ее дети получили высшее образование, хотя сама Мария работала обыкновенным поваром и мало внимания уделяла воспитанию и образованию детей.

Одно я вам могу сказать точно, всю оставшуюся жизнь Мария мужчинам не доверяла, относилась к ним настороженно, постоянно ожидая от них предательства. Это ожидание незаметно и ненавязчиво, а, как говорят, «с молоком матери» было передано по женской линии.

Глава вторая

Лидия

Моя мама. Кем она была для меня? Всем. Прошло много времени с тех пор, как ее нет рядом. Гораздо больше, чем когда она была у меня. Но сейчас я с еще большей уверенностью могу сказать, что мы всегда были ВМЕСТЕ. Как сиамские близнецы, как «нитка с иголкой», как «мы с Тамарой ходим парой», как «два брата-акробата»… Как еще можно определить это понятие «ВМЕСТЕ»? Я – вместо тебя, ты – вместо меня. Одно целое, неделимое. Вдобавок она была моим доктором. Не только моим, конечно. Но, все-таки, моим, в первую очередь. Вы доверяетесь своему доктору? Не просто доверяетесь, а доверяете свою жизнь. Правда? Вот и я, не задумываясь ни на секунду, доверила своей маме и себя, и свою жизнь.

***

В палате родильного отделения в жаркий июльский полдень я впервые увидела ее лицо. Она была очень красивой, нежный овал щек, мягкие губы, добрые темные, словно переспелая бархатная вишня, глаза. Болезнь набросила на нее свое бледное шелковое покрывало, и прядь ее каштановых волос прилипла к холодному лихорадочному лбу. Она была очень слаба, чтобы взять меня на руки. Пуповина, еще не перерезанная, связывала ее с другой жизнью и крепко держала. Она могла тогда незаметно уйти, но я сказала ей беззвучно: «Живи!» И она решила остаться.

Медицинскую практику Лида проходила в инфекционном отделении городской больницы. Было тяжело на позднем сроке беременности рассматривать обложенные языки, прощупывать и прослушивать перистальтику кишечника, изучать анализы вновь поступивших больных и выслушивать их нескончаемые жалобы. Она со всем этим справилась, как всегда, на «отлично».

Здесь она и заразилась желтухой.

В тот же день, в том же роддоме молодая женщина умерла во время родов. У нее был такой же диагноз – роды проходили на фоне развивающейся желтухи. Лида это знала. Она знала и то, что это смертельный риск. Но я попросила ее беззвучно: «Живи!» И она решила жить.

В первый день от роду я узнала отцовские руки и увидела солнце. Лиду перевезли в инфекционное отделение, где недавно она была практиканткой, и меня за компанию отправили туда же. Там мы ВМЕСТЕ провели первые недели моей жизни.

Лида и ее сестра Тамара вышли замуж в один год. Обе – студентки медицинского института, красивые и легкие, они всегда привлекали внимание парней. На танцы они собирались основательно. Воротнички белого шитья и носочки, такие же белоснежные, были отличительной чертой тогдашней моды. Отрезанные косы служили признаком скорого взросления и самостоятельности. Локоны, накрученные на папильотки, были уложены со знанием дела. Раскрасневшиеся пухлые щеки, блестящие черные, как угли, глаза и лучезарная улыбка, все это отличало Лиду от сдержанной холодноватой, но такой же красивой, сестры.

Арсентий был на три года старше Лиды и к этому времени уже окончил горный техникум. В семье их было пятеро детей, и он был младшим.

Мать одна воспитала их.

В 1937 году Арсентию исполнилось два года. Некоторое время мать пыталась выяснить, за что ее муж был арестован, где находится и что с ним. Ответ был коротким, как выстрел: «Забудь. Не ищи. Подумай о детях». Несколько пунктов 58 статьи вычеркнули из памяти все, что было до этой семейной трагедии. Дети лишились не только отца, но и детства. Стали неразговорчивыми и ершистыми. О своем отце никогда не рассказывали, будто его и не существовало вовсе.

Десятилетним подростком Арсентия определили в интернат. Это случилось как раз после войны. Вероятно, это был единственный способ выжить и получить образование. Однажды, проделывая привычный путь от дома, который разрешалось посещать по воскресеньям, до интерната, Арсентию пришлось пробираться через глубокие сугробы. Он по пояс утопал в мягкий белый снег, неожиданно засыпавший все знакомые тропинки между высокими соснами всего за одну ночь. Он уже порядком устал и остановился на минутку, чтобы перевести дыхание. Холодный адреналин страха пробежал вдруг по его спине. Серые, неподвижные от злости, глаза волка смотрели прямо в его, расширенные от неожиданности, зрачки. Упав в сугроб лицом в снег, он ни о чем не думал тогда. Просто упал и долго лежал неподвижно. Но тогда именно это и спасло ему жизнь.

На свадьбе Лида была грустной. Она поняла, что совершает ошибку. Арсентий ее разочаровал уже тогда. Но отказать жениху накануне свадьбы было стыдно. Воспитанная на классической литературе и верившая в истинные человеческие ценности, Лида не принимала обмана в любом его проявлении. Поэтому на свадьбе она была очень грустна. И даже простой свадебный наряд ее, а это было плотное шелковое белое платье и небольшой белый букетик цветов в волосах, выглядел печальным.

Через год после свадьбы у Лидии и Арсентия родилась дочь, которую назвали Ириной. Иринкой звали меня, мои родители.

«Вырастет моя Иринка, и у меня будут такие же духи!» Так думала Лида, пробегая по длинному коридору медицинского училища. Легкий шлейф тонкого аромата, оставленный кем-то из более опытных преподавательниц, тянулся длинной змейкой.

Маленькая годовалая Иринка, удобно подкатившись под материнский бок, тихо посапывала во сне и не догадывалась, что молодая женщина, мечтавшая о духах, вскоре произнесет слова, которые дочь ее запомнит на всю оставшуюся жизнь. «Ира, никогда не жди, пока вырастут дети. Живи здесь и сейчас. Носи красивое белье, надевай красивые платья, украшения, читай хорошие книги, ешь из дорогой посуды». Именно так и сказала мне моя мама.

Три года отработки в Кзыл-Ординском медучилище, куда Лиду распределили после окончания мединститута, пролетели быстро. Она была самым молодым преподавателем. В этом чужом южном городе, где летом от палящего зноя можно было укрыться только под кроной деревьев да вблизи многочисленных полноводных каналов, ее подругой стала Лилия Михайловна. Это была ее коллега, преподаватель со стажем, лет на десять старше и опытнее. Она много пережила к тому времени. Развод с мужем, а позже эта ужасная по своей трагичности история, которая произошла с ее несовершеннолетним сыном.

Как-то подростки собрались после школы пойти посмотреть на настоящее ружье, хранившееся дома у одного из друзей. Мальчишки, конечно, были в восторге. Крутили ружье и так, и эдак, рассматривая его со всех сторон. «Хозяин» ружья, как-то вдруг, неожиданно, наставил ружье на сына Лилии Михайловны и нажал курок. Ружье, не стрелявшее много лет, вдруг выстрелило, как это часто случается. Дым рассеялся, мальчишка от страха выронил оружие из рук, попятился и осел, зажмурившись от увиденного. Его друг, истекая кровью, сделал последний вздох и затих. Так друг нечаянно убил друга.

Эту боль утраты Лилия Михайловна носила в своем сердце до конца своих дней. Она стала мудрым другом для Лиды, отчасти заменив ей мать. Матери своей Лида никогда не рассказала бы того, что доверила старшей подруге. А рассказать было о чем.

Лида в этот период пережила много разочарований. Расценивала разного рода загулы Арсентия именно как предательства. Любая другая на ее месте сто раз простила бы, сочтя такое поведение мужчины за норму. Готовая к предательству со стороны мужчин по опыту своей матери, она его ожидала, и она его получала. Никогда не прощала и жила с этим грузом в сердце. Пытаясь ответить на вопросы, которые ей регулярно задавала сама жизнь, пристрастилась к чтению, и именно оно вскоре стало ей необходимо, как само дыхание. Это была самая настоящая зависимость от книгочтения.

Лида стала хорошим терапевтом и прекрасным диагностом. Она по-настоящему любила своих больных, свято верила в чудодейственные силы и способности медицины, беспрекословно исполняла клятву Гиппократа, которому однажды присягнула. Она пальцами чувствовала болезнь, приложившись ухом к телу пациента, могла определить невидимые для глаза очаги развивающихся недугов. Она применяла новаторские сочетания способов лечения и добивалась поразительных результатов.

Для всех своих больных, а они в основном были много старше ее самой, она стала Лидией Алексеевной, а позже просто уважительно Алексеевной.

Молодой шахтерский город с символическим названием Шахтинск принял молодого доктора и ее семью с распростертыми объятиями. Так сильно он нуждался в молодых специалистах. Сам был молод, пяти лет от присвоения статуса города, и постепенно заселял себя такой же молодежью, приехавшей из разных уголков для строительства объектов, необходимых для населения. Основными жителями города стали шахтеры, строители, учителя и врачи. Они приезжали одновременно десятками, иногда казалось, шли настоящим потоком. Едва-едва администрация города успевала обеспечивать их квартирами, местами в детских садах, в новых, открывающихся одна за другой, школах.

Шахтинск рос на глазах и вскоре превратился в красивый, удобный во всех отношениях для жизни, город. Вместе с ним выросли и мы, дети приехавших молодых специалистов, а сами они в скором времени стали профессионалами, мастерами своего дела.

Лидия устроилась на работу в городскую поликлинику участковым врачом. Арсентий проработал четыре месяца в шахте, и этого срока ему вполне хватило, чтобы понять, что шахта и он – это две взаимоисключающие вещи, антагонисты, если можно так сказать. Он не часто рассказывал о своих шахтных впечатлениях, но одну фразу повторял частенько: «Ни за какие деньги в мире я бы не согласился даже переодеваться в робу, а спускаться в шахту тем более». Действительно, трудно было представить его шахтером. Он был чистюлей, какого еще свет не видывал. И настоящим франтом. Всегда предельно педантично относился к своему внешнему виду и к порядку в доме. Идеальная чистота в их двухкомнатной квартире была, в первую очередь, его заслугой. Можно было подолгу любоваться движениями его ног, когда он натирал специальной мастикой новенький, еще пахнущий свежеспиленным деревом, паркет. Это было сродни фигурному катанию. Одевался всегда по последней моде. И у него шикарно получалось носить брюки-дудочки, туфли-лодочки, шляпу на бочок. Причем туфли он носил круглый год, даже в лютый мороз. Он умел одним движением руки так уложить свой волнистый чуб, что прическа держалась целый день. Рано утром он был всегда чисто выбрит, пахло одеколоном, которого он никогда не жалел и щедро наливал его себе на ладони, а потом хлопал ими по щекам. Аромат свежезаваренного чая разносился по комнатам. Лида на работу уходила рано. И поэтому Ира всегда завтракала с отцом. Он любил бублики с маслом и конфеты «Премьера». Это было очень вкусно, поверьте мне.