- -
- 100%
- +
– Да подожди ты, я не про девок. Вот, значит, идут они ночью с парнями гулять. Жара, духота. Ну, парни потискают девок, а потом отойдут в сторонку и на картоху сцут.
– Ульян Захарович! – повысила голос бабУля. – Что ж ты при девке-то, а?
ДедУля состроил невинное лицо.
– А что, девки иначе устроены? – спросил он. – Не сцут?
– Она ж еще ребенок!
– Понял, – согласился дедУля. – Писают лимонадом и какают шоколадом.
– Тьфу! – бабУля заворочалась на горячих кирпичах.
Нюшка слушала вполуха. Ей было покойно. Давняя примета: если дедУля с бабУлей ругаются, значит, все живы и здоровы и все хорошо.
Толстая свинцовая оболочка, накрывающая ее с головой, медленно сползала с нее.
– Слышьте, девчонки, – вдруг сказал дедУля каким-то чужим, незнакомым голосом, – а кто это к нам приходил?
– Ты что, Михал Михалыча не знаешь? – удивилась бабУля. – Андреев начальник.
– Да я не о том, – отмахнулся дедУля. – Ночью-то? Али забыли?
– Ничего я не скажу, – отрезала бабУля. – Режь меня, а слова не услышишь.
Она хлопнула себя по губам и для верности прикрыла ее сверху второй ладонью.
– Ты-то как считаешь? – спросила Нюшка.
Она злилась на себя, потому что вспоминать ночную историю ей было страшно.
ДедУля помолчал.
– Смерть это была, вот так, – потом сказал он и оживился. – Не видали, что ль? Высокая, в дверь не войти, в саване, как полагается, с косой. Коса за дверную коробку зацепилась, ух, страсть!
– Что ты сочиняешь, дедУля? – возмутилась Нюшка. – Саван, коса… Повторяешь старческие бредни.
От такого наглого дедУлиного вранья ей уже не было так страшно.
– Ты что, своему деду не веришь? – взвился дедУля. – Говорю, смерть! Вошла и косой как махнет! Вон на трубе отметина.
И дедУля торжествуя показал отметину на дымоходе под самым потолком.
Отметина эта, насколько помнила Нюшка, была здесь при ней всегда, сколько она себя помнила.
– И ведь потом отступила, – покачал дедУля головой. – Чего, спрашивается? Мы ведь все лежали перед ней готовенькие.
– Вот кто нас спас, – Нюшка наклонилась к Облаю и погладила его. – Как он залаял!
А кто это у нас визжал? – строго спросил дедУля.
– Ну, я немножко, – потупилась Нюшка.
– «Немножко», – передразнил дедУля. – Когда в следующий раз смертушка придет, ты, Нюшка, не визжи, ладно? Лучше уж она, окаянная, чем твой визг выслушивать!
Нюшка посмотрела на бабУлю. Та сидела, уронив руки с узловатыми пальцами на колени, и смотрела на Нюшку и дедУлю просто и строго, как бы и неотсюда.
Нюшке стало не по себе, и она встала.
5.
И в этот момент зазвонил телефон на столе рядом с дедУлей.
Сына.
Андрюши.
ДедУля водил ложкой по пустой тарелке, впав в совершеннейшую прострацию. А телефон продолжал надрываться.
Тогда Нюшка подошла к столу, взяла телефон и нажала зеленую кнопку с изображением телефона.
– Слушаю вас, – сказала она.
– С вами сейчас будет говорить Всеволод Вячеславович, – сказал женский голос.
– А Всеволод Вячеславович – это кто? – простодушно спросила Нюшка.
ДедУля сел напротив нее на стул. Рядом пристроилась бабУля, запахнувшись в халат.
Мобильник недовольно хрюкнул.
– Всеволод Вячеславович Аристов – глава администрации, – сказал женский голос.
Нюшка вспомнила. Это был начальник, которого все называли Аистом.
– Слушаю, – сказала Нюшка в трубку.
После паузы в мобильнике послышался мужской голос:
– Судя по голосу, я догадался, с кем говорю. Если я не ошибаюсь, Анна Андреевна Лукьянова, внучка Ульяна Захаровича. Я прав?
– Да, – сказала Нюшка.
– Здравствуй, Анечка. Как дела? Дедушка дома? Я могу с ним поговорить?
– Да, – снова сказала Нюшка и передала мобильник дедУле, который, вроде, отошел от потрясения и взял себя в руки.
– Слушаю, – сказал дедУля в трубку.
– Ульян Захарыч, Всеволод Вячеславич, привет, как дела? С трудом до вас дозвонился, знаете ли. Все телефоны отключены или вне зоны действия. Вот этот мне продиктовал Мамочкин Михал Михалыч, и надо же – в точку.
– Слушаю, – снова сказал дедУля.
Нет, все-таки он был силен, старый мошенник! Нюшка поразилась, как ловко вставил он в простое слово раздражение от разговора и желание поскорее его закончить.
– Ульян Захарович, вы же понимаете, о чем я, – донеслось из мобильника. – Я принимаю дела и вижу, что Ульян Захарович Лукьянов не получил причитающуюся ему компенсацию за сына и невестку. Я понимаю – горе и так далее, но сколько времени уже прошло!
– Я слушаю вас, – снова повторил дедУля.
– В общем, когда вы сможете приехать к нам, чтобы получить эту компенсацию? Завтра?
ДедУля, прижав трубку к груди, посмотрел на бабУлю.
– Нет, – сказал он. – Да… Давайте послезавтра.
– Часам к двенадцати вас устроит?
– Да, – сказал дедУля.
– Вот и ладно. Жду вас послезавтра к двенадцати часам, – сказал Аист. – Не забудьте взять с собой паспорт. Да, и еще два слова, чуть не забыл, – добавил он.
– Слушаю вас, – в третий раз сказал дедУля.
– Я по поводу вашей внучки Анечки. То, что она не ходит в школу, форменное безобразие. У нас каждый имеет право на образование. Но я не об этом. К нам в администрацию приходила прежняя заведующая библиотекой Милица Федоровна. Она говорила, что весь коллектив библиотеки занимался с Анечкой математикой и языком. Она уверяет, что Анечка готова ко второму классу.
Аист помолчал немного.
– Слушаю вас, слушаю, – снова повторил дедУля.
Нюшка понимала его. Она сама обалдела от таких слов.
– Сейчас ей девять? Восемь? Ну, вот. Никто не мешает ей продолжить учебу со второго класса, верно? И чем раньше, тем лучше. Хоть с завтрашнего дня. Я звонил в школу, там ее ждут. Ну, вот. Напоминаю вам, что жду вас послезавтра. Детей в этом году много, и класс пришлось разделить на два: А и Б. Пусть идет туда, где ей комфортно. До свиданья.
Нюшка вспомнила мучнистого бзденыша, который прятался от нее в мужском туалете. Два класса? Поглядим.
ДедУля тем временем долго крутил в руках мобильник и тыкал в него пальцами, пока Нюшка не пришла ему на помощь и не нажала красную кнопку мобильника с зачеркнутым изображением телефона. ДедУля взял у нее мобильник и бережно отложил на стол поближе к окну. БабУля подсела к нему поближе, погладила по голове. ДедУля перехватил ее руку.
– Улька, – тихо и жалобно сказал он.
– Ульяшенька, – отозвалась она.
Через какое-то время дедУля снова позвал:
– Улька…
– Ульяшенька, – снова отозвалась бабУля.
Нюшка встала и пошла из горницы. Ей вдруг стало трудно дышать. На мороз идти не хотелось. В родительский музей тоже. Она вошла в подсобку, щелкнула выключателем, засветив тусклую лампочку, окидывая отсутствующим взглядом полки с банками и бутылками, зеркало, «Дадим 100 кг молока с каждой коровы!» и «марлендитрих» со злым выражением лица.
Нюшка не глядя села на коробку из-под китайского пылесоса.
Непомерная тяжесть наконец отпустила ее, свинцовой коростой свалившись к ногам.
Нюшка закрыла глаза и со вздохом облегчения отдалась сладостному, пронизывающему все ее существо и беззвучному реву.
Лазерный уровень
Светлой памяти Эльдара Рязанова.
1.
– Слышь, Витёк, – сказала Ангелина от своей грядки с рябчиками, – новость слыхал?
– Пап, – крикнул с крыльца Васёк, – дай тысячу на флешку!
Витёк, грузный медлительный мужик лет сорока пяти, кончил приколачивать пропиленовую ленту к обтянутой пленкой теплице.
– Не ругайся, – сказал он сыну. – Флешка, понимаешь. Хотелка не выросла.
Спустился с лестницы.
Потом жене:
– Ну?
– Писатель помер.
Витёк зачем-то оглянулся на соседский дом за забором, подумал и пошел, переступая кирзачами через вскопанные грядки. Подошел к рукомойнику, повешенному на боку крыльца, клацнул металлическим соском. Ангелина спохватилась, метнулась к колодцу, вернулась с полным ведром.
– Иди ты, – Витёк подставил руки под ведро. – Я ж на Пасху с ним разговаривал.
– А вот, – закивала Ангелина, – третьего дня полез на ясень перед домом – скворечник приколачивать. Я еще посмеялась: кошки же, говорю, какая полоумная птица в этот скворечник сунется? А он мне…
– Да, дела, – Витек утерся полотенцем, накинул поверх тельника куртку от пятнистого комбеза, сел на скамью, закурил.
Съездил, называется.
Намедни был Витёк в Выборге на свадьбе племянницы. Ангелина осталась по хозяйству, да особенно в Выборг этот не рвалась, потому как не сложилось у нее с Натахой, невесткой, Витьковой брата женой, с самого начала. Отсутствовал всего-то три дня. Ну, пять с дорогой туда-обратно. А тут – бах! Один женился. Трах! Другой помер. А еще говорят, застой в жизни.
Писателем они называли соседа, Андрея Леопольдовича, в начале нулевых переселившегося сюда с женой Татьяной Аркадьевной из города. И прозвище это появилось сразу, в первый же день знакомства, и вот как. Витёк тогда с интересом наблюдал со своей любимой скамьи, как за забором на своем участке сосед, бывший рыжий, а теперь седой, как сухие осиновые стружки, моложавый, лет неопределимых, но подвижный, как щегол, спиливает яблоньку, не выдержавшую чрезмерной дозы гербицидов. С гербицидами же произошла следующая ария. От дальних, через участок, цыган завелся у соседа борщевик. Заметьте: ни к кому не пролез, кроме Андрея Леопольдовича! И начал отвоевывать себе метр за метром. И ничто его не брало – ни соль, на марганцовка, ни соляная кислота, как пишут на дачных форумах. Тогда Андрей Леопольдович купил какой-то супер- (если верить этикетке) гербицид и обработал весь угол своего участка. Результат: яблонька погибла, декоративный мох сгнил на корню, а борщевик облизнулся и попросил добавки. Но это ладно. Короче, пилил сосед натужно, часто останавливался и стоял, глотая воздух и разминая сведенные пальцы. Наконец, ножовку ожидаемо заклинило. Витёк не выдержал, пришел на помощь. Ножовка, ясен пень, оказалась неразведенной и тупой. Он сходил за своим топором, в три сочных, с хаканьем, удара срубил яблоню и, придерживая ее за ствол, аккуратно уложил на землю.
– Красиво, – сказал сосед. – Знание – это не только сила. Это еще и красота.
Он стоял, нелепо держа под мышкой ножовку, как гитару, и улыбался.
– А наблюдать красоту – это еще и удовольствие, – добавил он, а потом запоздало продолжил: – Ножовка…
– Это не ножовка, – засмеялся Витёк.
И, сам удивляясь себе, пошел объяснять городскому неумехе, как надлежит править ножовку. И начал с того, что умение разводить и править ножовку идет от нашей довоенной бедности, а правильный профессионал пилит ею, пока та пилит, а потом просто меняет на новую – экономия и сил, и времени. Потом сходил к себе в гараж, где была оборудована мастерская (у соседа, кроме молотка и клещей, ничего не было, не говоря о трехгранном напильнике), все показал на практике и вернулся на свою лавку. Сосед оказался учеником способным, а главное – усердным. Потому что провозился полдня и вышел из дому, решительно сжимая в руке ножовку, как Шварценеггер – ручной пулемет. Он начал спиливать с лежащей яблони сучья и ветви и сразу же радостно закричал:
– Фантастика! Танька! Тра-та-танька!
Из дома вышла встревоженная жена.
– Ты посмотри, какое чудо! Я бы в плотники пошел, пусть меня научат!
– Чудо, – улыбнулась жена. – Ветер холодный, смотри, не простынь.
Он еще что-то ей сказал; она вернулась в дом, а он пошел к забору.
– Виктор Николаевич, оказывается, пилить так интересно!
Витёк тоже подошел к забору, посмотрел на ножовку. Разведена она была, конечно, на троечку, но теперь все-таки пилила, а не вынимала душу.
Тут подошла жена Андрея Леопольдовича, передала ему сверток в полиэтиленовом пакете и отдельно пассатижи с напильником и прав`илом, а тот протянул все Витьку.
– Каждое благое дело должно быть вознаграждено, – сказал он. – И спасибо за инструмент.
В пакете лежала книжка со смешным названием «Журавлиный танец». Автор – Андрей Леопольдович Пелле, то есть, сосед, мучающийся под яблоней с тупой ножовкой.
Вот тогда-то он и стал для Витька Писателем. Не Андреем, не Андреем Леопольдовичем, не Леопольдычем, не соседом, а Писателем, то есть существом несерьезным, неопасным, непонятным и абсолютно бесполезным.
Хотя, Писателем – это из-за книжки. А вообще он был в городе учителем истории, ушел из-за плохого сердца на пенсию, потом переехал в поселок. Пенсии на жизнь не хватало. Делать что-то руками он решительно не умел. Но тут выяснилось, что в местной школе дефицит учителей; так что Андрей Леопольдович вернулся к привычному своему занятию – вот как раз Васёк, Витькин лоботряс, у него учился последний год, пятый класс, – но недолго.
Потому как Писатель вот помер. И в стороне оставаться было нельзя, ибо смерть есть штука как раз понятная и весьма серьезная и относиться к ней надо соответствующе. То есть, для начала нанести визит к соседям и выразить соболезнование. Витёк поковырялся еще какое-то время с теплицей, а потом пошел в дом, благо погода стала портиться и начал накрапывать дождь. От скуки полистал подаренную книгу. Ангелина совершала разведывательные походы от окна («Сын приехал!») к калитке («Гроб привезли!») и обратно («Натаха с бабой Варей зашли, да что-то быстро вышли»).
«Мне хочется быть маленьким ребенком5», – читал Витёк наугад открытую страницу.
– Тебе хочется быть маленьким ребенком? – сказал он Ангелине.
– Только не совсем маленьким, а чего?
– Ничего.
– Вить, только сильно не пей, ладно?
– «Милым быть и нарядным», – дальше Витёк читал вслух, – «Плакать, если мне больно, смеяться, когда мама рядом». Ладно тебе.
– Не ладно. Люди культурные… А тебя, как выпьешь, в Донбасс тянет. Так годится? – Ангелина набросила на голову, стоя у большого трельяжного зеркала, темный, под стать моменту, платок. Очень уж соблазнительно платок облек ее голову, плечи и прочие приятные округлости.
– Годидзе, – Витёк незаметно, с книжкой в руках, подобрался ближе.
Потом сделал попытку вдумчивого изучения округлостей и получил по рукам.
– Рогов, мы к покойнику, ты вообще с головой дружишь, нет?
– Ты плачешь, если тебе больно? – не обиделся Витёк.– Иногда. А ты смеешься, когда мама рядом? – отпарировала Ангелина.
– Когда твоя мама рядом, я просто ржу, – Витёк захлопнул книжку, отложил ее в сторону и поднялся. – Давай, пошли.
У калитки писателя толклись ребятишки из соседних домов и любопытствующие кумушки. На месте их удерживал только статус писателя – чужака, который за этот короткий срок так и не стал в поселке своим.
За соседской калиткой их встретил старый пес, по случаю события посаженный на цепь, с идиотской кличкой Эзоп. Витёк припоминал, что Писатель как-то объяснял что-то по поводу клички, что-то там насчет артиста Калягина, но из башки вылетело начисто. Помнил только, что по приезде псов, тогда еще молодых и безбашенных, было два, и второго, по кличке Чарли, Витёк случайно задавил. Сдавал задом в переулок, а балбес Чарли нашел щель под воротами и метнулся прямо под колеса. От этого у Витька к постоянному чувству непонимания всего, что делает Писатель, добавилось еще и чувство вины.
Так что вот так.
А вот крышка гроба, наклонно прислоненная к поленнице дров, бросилась в глаза, потому как это было нарушением порядка и приличий. Известно: крышка гроба должна быть у самого входа, поставленная правильно и основательно, то есть вертикально, видная издалека всем, своей основательностью смиряя каждого увидевшего ее с неумолимостью и неизбежностью случившегося.
Непорядок продолжался входной дверью, ведущей с крыльца в сени, с дырой понизу размером с кулак. Для кошки, что ли, вяло отметил Витёк. Звонка не было, пришлось стучать. Открыл сын, Игорь, анфас похожий на круглолицую мать, но профилем в горбоносого отца, прикрывший модной небритостью поспешно очерченный подбородок. Он поднял брови, молча кивнул и провел в дом, мимо кухни, где за большим тяжелым столом (кухня была большая, хоть в пинг-понг играй) неподвижно сидели вдова Татьяна Аркадьевна с рыжеволосой золовкой, а по совместительству школьной подругой по имени Ванда Леопольдовна (Витёк был знаком с ней, хотя и шапочно), и дальше, через коридор коленом в жилую часть, где тихо и неприметно ходила с тряпкой престарелая мать Татьяны Аркадьевны, Александра Павловна, смахивая несуществующую пыль. Дом был большой, начатый цыганами с размахом в период большого денежного бума, а потом проданный за долги, когда большой бум закончился для всех, а не только для цыган, со всеми своими недоделками и несуразностями. Сосед начал в доме переделку, да вот до конца так и не довел. Такая, видать, была энергетика у этого дома.
Дошли до комнаты с гробом, и тут Витёк бы присвистнул, если б не покойник. Потому что комната была здоровой, квадратов под восемьдесят, на шесть окон (шестое, правда, занавешено, наверное, выходило в кладовку, сообразил Витёк), с потолками под три пятьдесят, видать, и построенная цыганами под свои культурно-развлекательные мероприятия. А главное – здесь было немыслимое количество растений в горшках, самых разных размеров и видов, совершенно Витьку не знакомых. И все они, кроме мелочевки на окнах, были собраны вокруг стола с гробом, – высокие, под потолок, с глянцевыми, резными, перистыми или пестрыми листьями. От них светлая эта – даже в дождь – комната становилась похожа на осинник, где непременно должны быть черноголовики с крепкими и тугими до звона шляпками. Только вместо черноголовиков тут стоял гроб на столе с раздвинутой столешницей. И он вполне вписывался в это буйство зелени, как вписывается в чащу леса уставшее тянуться к небу дерево.
Постояли. Ангелина взяла под руку Витька. Он хотел шикнуть на нее, но сдержался, понял, что жена волнуется. А чего волноваться? Покойник как покойник. В добротном костюме, модной рубашке с красивым переливающимся черно-серым галстуком. Витёк еще обратил внимание на лицо – оно было ослепительно белое, словно мраморное, и вдобавок как будто подсвеченное изнутри. Витёк пригляделся – вроде грима не было.
А еще он обратил внимание на перевязанную левую кисть покойника. Но удивиться не успел, – сзади тихо кашлянула Александра Павловна. И Витёк как по команде развернул авианосец жены к выходу.
Их усадили в кухне. Витёк ждал обычной женской суматохи по накрыванию стола с ножами, вилками и тарелками, что всегда несло привкус какой-то театральщины: гости-то сюда явно не поесть пришли, и хозяевам в такую минуту всяко не до еды. Так зачем комедию ломать?
Однако сейчас все было не так, как ожидал Витёк. На стол поставили тарелку с сыром, раздразнили воткнутым в сыр ножом, рядом появилось несколько мелких плошек с ягодами.
– Мороженая, с прошлого лета, – пояснила Александра Павловна. – Малина, малина тибетская, смородина, коринка… Ах, Андрей Леопольдович так любил все необычное и оригинальное.
– Ой, а это что? – подхватила тему Ванда Леопольдовна, рыжая, как борода пожарного, в модных иностранных очках.
– Малина тибетская, – пояснила Александра Павловна, – попробуй, Вандочка. Сам собирал…
Она промокнула нос платочком из рукава кофты. Вдова Татьяна Аркадьевна вышла в соседнюю комнату. Ванда Леопольдовна бросилась за ней – помогать. Они вернулись с бокалами – здоровыми, как купели для крещения младенцев. Витьку они почему-то напомнили по форме бездонные лифчики его Ангелины, но он отогнал непристойную мысль.
Последней на столе появилась бутылка домашнего вина.
– Малиновое, – сказала Татьяна Аркадьевна и открыла дверцу бара. – Есть еще сливовое, калиновое, облепиховое…
– Мам, да сядь ты, хватит, – сказал сын Игорь.
– Бар гурмана, – сказала Ванда Леопольдовна.
– И просто виноградное, – закончила Татьяна Аркадьевна. Голос ее дрогнул. – Извините, – она вышла в ванную, откуда донесся звук льющейся воды.
Вино по бокалам разлил Игорь.
– Мне чуть-чуть, – сказала Александра Павловна. – Возраст, извините, не тот.
Вернулась Татьяна Аркадьевна.
– Вы пейте, – сказала она, – а я не буду. Мне хмелеть нельзя.
– Танюш, – сказала Ванда Леопольдовна, – капельку можно: нервы поставить на место.
– Да сделаем мы все нормально, ма, не волнуйся, – сказал Игорь.
Витьку не к месту вспомнилось, как совсем недавно, только снег сошел и травка полезла, глядел он через забор, как Андрей Леопольдович выгуливает старого Эзопа. Он его спустил на руках с крыльца, а потом они пошли степенно по двору, шаг в шаг, словно караул у Мавзолея, останавливаясь у каждой травинки. Потом Эзоп поднял лапу, но не рассчитал, и лапа по мере тягучего долгого процесса поднималась все выше, пока не перевалила за спину. Тут Эзоп грохнулся оземь. Это было смешно до колик, и Витёк просто угорал с них, как от бесплатного цирка, особенно когда Эзоп поднялся с очень сконфуженным видом, а Андрей Леопольдович поднял его на руки и внес в дом.
Витёк отогнал воспоминание о цирке с конями. Прислушался к разговору женщин.
Говорили тихо, вполголоса, как будто боялись, что их подслушают. Говорили в основном Ангелина с Александрой Павловной. Все произошло внезапно – работал в саду, все было нормально, а потом резко поплохело. «Сердце», – сказала Ангелина. «Хорошая смерть», – сказала Александра Павловна. «У него с детства было слабое сердце», – досадливо сказала Ванда Леопольдовна. «Хорошая смерть», – повторила Александра Павловна строго, как будто укоряя кого-то. Татьяна Аркадьевна же продолжала сидеть с прямой спиной, глядя куда-то в пространство.
– А чего… это… рука перевязана? – спросил Витёк, чтобы что-то сказать.
– Рыжик… Андрей Леопольдович руку поранил болгаркой, – пояснила Татьяна Аркадьевна. – В поликлинике ему рану обработали, а я каждый день повязки меняла. Два дня осталось перевязывать…
– Тань, а сейчас-то зачем повязка? – спросила Ванда Леопольдовна.
– Ну, как без повязки? – не поняла Татьяна Аркадьевна.
– Танечка, – как ребенку объяснила Ванда Леопольдовна, – ему-то сейчас зачем повязка?
– Так ведь рана у него, – опять не поняла Татьяна Аркадьевна. – Как же не перевязать?
Ванда Леопольдовна сдалась. Игорь стал наливать всем по бокалам вино из осенних домашних творений покойного – по очереди: сначала малиновое, легкое и кислое, потом калиновое, тягучее и с тонкой горчинкой, затем черносмородиновое, терпкое и сладкое. Витёк пил вино в первый (и последний) раз в мореходке, когда ходили в Атлантику, так что просто заглатывал, каждый раз напоминая себе, что надо глотками. Кремация завтра, автобус уже заказали. А после выдачи урны (это через две примерно недели) захоронение ее, здесь же, на поселковом кладбище. «Где?» одновременно спросили Витёк с Ангелиной. Вопрос места упокоения стал в поселке важен с тех пор как администрация выделила участок под «новое» кладбище на отшибе, за давно заброшенными торфоразработками. С тех пор быть похороненным на Старом кладбище, между деревней и автозаправкой, в сосновом бору, считалось престижным и повышающим статус родственников. Ну, лохи чилийские, естественно, понял Витёк, а вслух сказал:
– На Новом? Там же болотина, ходить невозможно, не то что лежать.
– Может, с Николаем поговоришь? – сказала ему Ангелина.
Николай, давний кореш Витька по совместному бизнесу, теперь был правой рукой директора конторы по ритуальным услугам населению «Последняя обитель» и фактическим начальником, поскольку директор постоянно отсутствовал по своим депутатским делам.
– Урне все равно, – неожиданно сказала Татьяна Аркадьевна.
– Нам с тобой туда ходить, – возразила Александра Павловна.
– Посмотрим, – сказал Витёк Ангелине, но для остальных. – Колян сейчас в большие начальники взлетел, нам не чета. Ну… – он машинально потянулся к пустому бокалу. Ангелина толкнула его локтем в бок, и тут Татьяна Аркадьевна сказала:
– «Шамбалу» налейте.
– Да нет, спасибо, мы уже пойдем, – заотнекивалась Ангелина, но Игорь уже поставил на стол пузатую бутыль темного стекла.
– Попробуйте, попробуйте, Андрей Леопольдович очень гордился этим купажом, – сказала Александра Павловна. – Перепробовал разные сочетания.
Игорь разлил вино по бокалам. Странно запахло ананасом.
– А почему «Шамбала»? – спросила Ангелина.
– Вы знаете, деточка, все получилось, когда Андрей Леопольдович, уже отчаявшись, совершенно случайно добавил в купаж сок тибетской малины. Она на вкус никакая, но внесла в напиток неповторимую гармонию, вы попробуйте, попробуйте.
– Что такое «Шамбала»? – спросил Витёк, взявшись за ножку бокала.
– Это долго объяснять, – сказала Ванда Леопольдовна. – Ну, это такая древняя полумифическая страна, предположительно в Тибете. Есть версия, что Христос там бывал.
– Андрей Леопольдович очень интересовался ею, – добавила Александра Павловна, – искал в старых книгах, в интернете… Сделал много записей. У него была своя версия Шамбалы.