- -
- 100%
- +
Хаддах, смуглый черноволосый пострел лет шести с блестящими озорством глазами, на всякий случай ускакал в сторону от сестры.
Даже мать не была такой строгой.
– Пусть Суламитт идет.
– Она старше тебя, ей шесть лет, а тебе – всего пять.
– Она – девчонка, вот пусть она и идет.
– Посмотрите на него! – Гадасса, как взрослая женщина, уперла руки в бока. – Посмотрите на этого грозного мужа, отца семейства.
– Вот вернется отец, – пообещала брату Суламитт, – тогда ты узнаешь, кто – грозный муж, а кто – непослушный мальчишка.
– А ты – противная ябеда!
– А ты… А ты…
– Хаддах! Суламитт! Вас на улице слышно.
– А почему она все время ябедничает?
– А почему он обзывается и за Цевеоном не идет?
– Хаддах, за свои дурные слова и непослушание ты три раза прочитаешь вечернюю молитву перед сном.
– Подумаешь!
– Четыре раза, – ледяным тоном уточнила Гадасса.
Хаддах обиженно засопел, решив больше не искушать судьбу.
– Как будто не известно, где он – конечно, у своих голубей.
– Где бы он ни был, к ужину опаздывать негоже, – тоном опытной хозяйки отозвалась Гадасса, и в этот момент Хаддах подпрыгнул на месте и заскакал по двору:
– Вот и он! Вот и он! И нечего шуметь было!
Во двор вошел Цевеон, худенький, болезненного вида мальчик лет десяти. Он шел медленно, неся что-то в сложенных ладонях. Подойдя поближе, он остановился и раскрыл ладони.
– Вот.
– Ой, что это? – на лицах Суламитт и Гадассы отразились в разном соотношении брезгливость и любопытство.
– Голубь! Голубь! – заплясал вокруг радостный Хаддах.
– Птенец, – пояснил Цевеон, – он выпал из гнезда и сломал крыло.
Хаддах осторожно дотронулся до птенца. Тот запищал.
– Живой!
– Он умрет, – просто сказал Цевеон.
– Умрет?
– Конечно. Ночью его любая кошка или собака найдет.
– А если его обратно в голубятню положить? – спросила Гадасса.
– Он не сможет жить со сломанным крылом, – пояснил Цевеон, – и потом…
– Что потом?
– Я пробовал его положить в голубятню.
– И что?
– Остальные голуби… Они… – Цевеон вздохнул. – Они его выбрасывают обратно.
Наступило молчание. Дети обступили Цевеона, рассматривая птенца в его руках.
– Что же с ним делать? – наконец, спросила Суламитт.
– Съесть! – предложил Хаддах. – Зажарить на костре и съесть.
– Тебе ужина мало? – Цевеон удивленно посмотрел на младшего брата.
– А я знаю! – пропела довольная своей задумкой Суламитт.
– Что ты знаешь?
– Мы можем погадать!
– Погадать?
Все уставились на Суламитт.
– Да, погадать. Гадают ведь на жертвенных животных – овцах, петухах, быках… Голубей тоже приносят в жертву, значит, на голубях тоже можно гадать, – пояснила она.
Цевеон нахмурился:
– Да, но гадание – это грех. Так нам наш равви говорит.
– Глупый! Откуда он узнает?
Все невольно посмотрели на маленького Хаддаха. На его лице ясно отображалась борьба желания отомстить вредной сестре с любопытством принять участие в новом развлечении, да еще запретном.
Наконец, любопытство пересилило. Хаддах пожал плечами:
– Откуда он узнает?
– Постойте, постойте, – Гадасса оглядела всех строгим взглядом старшей.
Гадание – грех…
Но мне тоже интересно.
– Гадасса! Я буду слушаться тебя всегда-всегда! – льстиво сказала Суламитт.
– А я прочитаю молитву перед сном целых пять раз, – пообещал Хаддах.
Все невольно рассмеялись, и Гадасса тоже. Она уже не колебалась.
– А на что мы будем гадать? – задала она главный вопрос.
– Давайте – когда ты выйдешь замуж! – предложила Суламитт.
– Что ты, глупая, ни за что! – Гадасса покраснела от смущения.
– Когда отец вернется? – предложил Хаддах.
– Он вернется, когда внесут его в списки переписи в его родном Бет-Лехеме, – сказал Цевеон.
– И она с ним, на сносях, – вздохнула Суламитт.
– Она? Она теперь нам – матерь, – укоризненно поправила Гадасса.
– Соседки до сих пор судачат у колодца, что… – начал Цевеон и запнулся.
– А я знаю, при мне они тоже говорили! – победно закричал Хаддах. – Что она – дева.
– Нет, – покачал головой Цевеон. – Что дева понесла и девою осталась.
– Дева! – ехидно рассмеялась Суламитт. – И понесла – дева, и родит – дева, и теперь нам матерь будет – дева! Чудо неслыханное! Вот на кого гадать надо.
– А что такое дева? – спросил Хаддах.
Сестры его рассмеялись.
– Узнаешь, когда вырастешь, – сказала Гадасса. – Хорошо. Гадаем на нее.
Цевеон положил птенца на округлый плоский камень у скамьи. Все окружили его, заключая в круг на правах старшей Гадассу с зажатым в руке ножом. Она склонилась над птенцом, взялась за крыло свободной рукой. Птенец пискнул и замолчал под ножом, окрашивая камень кровью. Гадасса присела на корточки, всматриваясь в окровавленный комок перьев на камне. Братья и сестры ждали, затаив дыхание и вытянув шеи от любопытства.
– Что тут происходит? – раздался удивленный возглас от ворот.
– Екевах! – крикнул Хаддах, бросаясь навстречу старшему брату, плотному, угловатому юноше, копии Иошаата, старательно подражающего отцу даже в жестах и манере речи.
Гадасса поднялась с колен, торопливо утирая руки пучком травы. Екевах. Она хоть и старше его на целый год, но он – сын, первенец, мужчина.
Екевах подошел ближе, недоуменно оглядев окровавленный комок на камне.
– Не знал я, что у нас дома ворожбой занимаются, – наконец сказал он.
Гадасса не успела ответить, потому что Хаддах бросился к воротам навстречу еще одному брату. Осий, второй сын, на пару лет младше Екеваха, тонкий, худощавый подросток, вернулся с пастбища усталый и запыленный. Суламитт подошла к братьям с кувшином для омовения рук.
Наконец, все расселись, и Екевах прочитал молитву, подняв над головой рано познавшие труд мозолистые руки ученика древодела, наследующего дело отца.
Вечерняя трапеза началась.
– Как твоя работа, Екевах? – спросила Гадасса: по неписаному семейному закону разговор за столом должен быть начат непременно старшими.
– К нему приходил равви Мешуллим, – зачастила Суламитт и осеклась под укоризненным взглядом сестры. – Прости, Екевах.
Екевах выждал паузу, достаточную для того, чтобы сгладилось впечатление от бестактности Суламитт.
– Ко мне приходил равви Мешуллим, – сказал он наконец, – с известием о смерти старого Олама.
– Умер старый Олам! – Гадасса печально воздела руки, зазвенев медными браслетами. – Я знала его еще девочкой, он был добрый, всегда подшучивал надо мной и дарил что-нибудь: персик изюм, эгоиз…
– Равви Мешуллима интересовало, может ли он направить ко мне в отсутствие отца родственников покойного Олама для заказа гробницы.
– Гробницы, – зябко поежилась Суламитт.
– И что ты ответил равви Мешуллиму? – спросил Цевеон.
– О равви Цевеон, я ответил равви Мешуллиму, что готов принять родственников покойного Олама, – Екевах шутливо поклонился Цевеону. – Все наше благополучие держится на таких заказах. А на вырученные деньги, если их хватит, конечно, брат мой, я куплю тебе еще один свиток. Ты рад?
– Да, – сказал Цевеон смущенно.
– Еще больше будет рад наш отец, – сказала Гадасса, – он всегда говорил, что один свиток Завета в доме важнее десяти еф муки.
– Да, тем более – потомкам царя Давида, – кивнул Екевах.
– А ты справишься без отца? – спросила Гадасса.
– Справлюсь, отец меня учил работе с камнем. Справлюсь, если, – Екевах засмеялся, – если мне не помешает еще один потомок царя Давида.
– Кто, Хаддах? – спросила Гадасса. – Этот непослушный мальчишка…
– Нет, не Хаддах, – Екевах покачал головой и хитро улыбнулся, – я хочу до возвращения отца успеть закончить еще одну работу.
– Тоже заказ? – спросил Цевеон. – Еще гробница?
– Нет, не заказ и не гробница.
– А что же это тогда? И при чем тут потомок царя Давида?
– Я хочу сделать колыбель для новорожденного.
– Для него? – понизив голос, со значением спросила Гадасса.
– Да, – кивнул Екевах, – он ведь – новый член семьи, и надо заботиться о нем.
– Колыбельная и гроб! – закричал Хаддах. Все засмеялись невольно, и он снова повторил: – Колыбельная и гроб!
– Да, Хаддах, – сказал Екевах, – колыбельная и гроб, а между ними размещается вся жизнь человеческая.
– Успеешь? – спросила Гадасса.
– Я буду вставать до рассвета и работать дотемна, – сказал Екевах.
– Может быть, тебе помочь? – спросил ревниво Осий.
– А кто же тогда будет пасти соседских овец? Твоя работа тоже очень важна, и дает семье лишний кусок хлеба.
– Кстати, ты сегодня что-то задержался. Ничего не случилось? – спросила Гадасса.
– Нет, все в порядке, – махнул рукой Осий, – просто одна из овец потерялась, так что пришлось побегать по холмам за нею.
– Наверно, эта была одна из овец Ал Аафея, – шутливо сказала Гадасса.
– Ну да, – кивнул Осий, – они у него такие же любопытные, как он сам, так и норовят куда-нибудь удрать.
Все засмеялись.
– Спасибо, сестра, за ужин, – сказал Екевах.
Трапеза была окончена, но все оставались за столом. Так приятно было просто сидеть под ласковым вечерним солнцем. Один неугомонный Хаддах выскочил из-за стола и сейчас носился по двору.
– Ну что, Цевеон, – вздохнул Екевах, – неси свои свитки, наступила пора чтения, как того требует отец после каждого ужина.
Осий привстал, чтобы выпустить Цевеона, и взгляд его упал на плоский окровавленный камень.
– Что это тут? – вскрикнул он невольно.
– А, это? – Екевах посмотрел на Гадассу. – Ну, сестра, что ты нагадала?
– Да ничего она не нагадала, – подскочил Хаддах, – она вообще гадать не умеет. Кровь, кровь, кровь – и больше ничего! Тоже мне взрослая! – передразнил он.
Все засмеялись. Гадасса даже не стала ругать озорника.
– А ведь интересно, – она оглядела всех за столом, – что с нами со всеми будет? Что сбудется, а что не сбудется? Ведь вы все о чем-нибудь мечтаете. Вот ты, Екевах, кем ты хочешь стать?
– Я, – сказал Екевах, – хочу научиться делать не только гробы и колыбели, а дома, дворцы, мосты. Тогда ко мне будут приезжать за заказами из самого Иевуса!
– А ты, Осий?
– Я буду откладывать по одной драхме долго-долго, чтобы потом у меня были свои овцы, целая отара!
– Не забудь только пригласить нас попробовать твоего жареного барашка, – сказал Екевах.
Все засмеялись.
– А Цевеон?
– Ну, насчет Цевеона все ясно, – сказал Екевах. – Наш маленький «равви» станет большим равви Цевеоном, и вся Назира будет приходить к нему за советом.
Все снова засмеялись.
– А ты, Хаддах?
– А я хочу быть воином! – крикнул, носясь по двору, Хаддах. – Чтобы драться с римлянами!
– Хаддах! Тише! – переполошились сестры.
Цевеон вернулся со свитками Завета в руках.
– Читать?
– Читай, читай, – кивнул Екевах.
Приятно быть старшим, когда тебя испрашивают, как быть.
Палец Цевеона заскользил по развернутому свитку, и он нараспев начал:
Один телец, один овен, один однолетний агнец, во всесожжение,
Один козел в жертву за всех19.
– Постойте, постойте! – крикнул Екевах. – Что же это получается? Телец, овен, агнец… Это же про нашего Осия!
Все засмеялись.
– Точно!
– Да, Осий!
– В твоем стаде как раз овнов хватит!
– Ал Аафей поделится! Если его хорошо попросить!
– Козел в жертву! Козел в жертву! – заскакал вокруг Хаддах.
– Ладно, Цевеон, читай дальше, – сказал Екевах. – Только что-нибудь другое, не про козлов и овнов.
Цевеон развернул другой свиток, дождался, когда стихнет смех и прочитал:
Вот, ты строишь храм; если ты будешь ходить по уставам Моим,
и поступать по определениям Моим,
и соблюдать все заповеди Мои, поступая по Ним,
то Я исполню на тебе слово Мое.20
– Екевах! Это про тебя! Ты построишь храм! Екевах! – радостно загалдели дети.
– Это как гадание получается! – Суламитт всплеснула руками. – Грех!
– Глупая, какое же это гадание, – сказала Гадасса, – это же Священное Писание! Скажи ей, «равви»!
– Каждая буква Писания – истина, – важно кивнул Цевеон, – и останется истиной, что бы с ней ни делали.
Екевах помолчал, потом тряхнул курчавой головой:
– Ладно. Только действительно чудно получается… Верь, не верь, а так оно и написано. Читай, Цевеон, дальше.
И положил тело его в своей гробнице, и плакал по нем: увы, брат мой!21
Смех прекратился, все замолчали, глядя друг на друга. Потом Суламитт закрыла лицо ладонями и всхлипнула:
– Мне страшно!
Маленький Хаддах удивленно посмотрел на сестру, потом на братьев и на всякий случай тоже всхлипнул.
– Прекратите! Перестаньте! – рассердился Екевах. – Что за глупости! Сестра, ты видишь, как они себя ведут за столом! Что отец скажет, когда вернется?
– Хаддах! Суламитт!
Хаддах и Суламитт вышли из-за стола и, продолжая всхлипывать, пошли в дом.
– Все, надо заканчивать, – поднялся следом Екевах, – завтра мне рано вставать, надо выспаться.
Братья поднялись и направились в дом. Гадасса осталась прибрать со стола. Она долго сидела, задумчиво глядя в закатное небо.
– Увы, брат мой… – прошептала Гадасса, обнимая себя за озябшие плечи, и невольно взглянула на плоский камень с темнеющим в полумраке пятном на нем. – Увы, брат мой… Увы, брат мой…
Глава четвертая
Мануил
Утром, после молитвы и завтрака, Иошаат, одевшись в самое приличное и взяв младенца в новых белых пеленах, отправился исполнить установление закона.
Проводив его, Мириам осталась одна, впервые с ужасной ночи в овечьем загоне, от которой в ней навсегда поселилась обреченность. А сейчас она впервые ощутила пугающую пустоту у сердца вместо привычного тепла младенческого тела, и мысль о том, что может случиться с ним – с ним, единственным, – ужаснула ее. Разные люди появлялись на постоялом дворе, и, хотя она редко выходила из комнаты и еще реже общалась с посторонними, тревожные новости не миновали и ее. Бет-Лехем – крохотная заплата на плащанице Израиля, но и сюда докатывались отголоски гремевших в Иевусе раскатов: безумств старого тирана, которого одни считали царем по недоразумению, а другие – по попустительству римлян, а вернее, римских мечей. Мириам слышала, как Иошаат повторял ей несколько раз в разговорах услышанное от других: раб Хасмонейский. У избранного и возлюбленного Богом народа оказалось слишком много пастырей: каждый обученный грамоте мог найти у пророков подтверждение своей точке зрения; терпение боролось с нетерпением, гнев наталкивался на смирение, любовь переплеталась с ненавистью в один глухой мученический стон: доколе, о Господи?
Ходили слухи о канаитах, призывающих к открытому бунту, взявшихся за мечи то в одном городе, то в другом. Чаще других называли Сепфорис, и Мириам было больно видеть, как тревожился Иошаат, ибо совсем рядом была его Назира, его дом и дети: пастухам с горы Фавор хорошо виден дым от домашних очагов Сепфориса.
Ходили слухи о скором Мессии, который освободит Израиль. Спорили, куда повернет Он свой меч: против римлян или против ненавистного Хасмонейского раба? Иошаат строго-настрого приказал Мириам ни единым словом не проговориться о тайне рождения их младенца и не участвовать в подобных разговорах: что будет – будет, на все воля Его. Хотя Мириам замечала, как сдерживает Иошаат переполняющую его радость, когда услышанные слова пророков чудесным образом совпадают с его мыслями, исподволь подсказывая ему: Он! Он!
Где они сейчас? Все ли ладно? Что-то долго: солнце повернуло на вторую половину дня, а их все нет и нет.
А что ты сама, Мириам?
Ты, Мириам, избрала своей судьбой страдание. Рабство миновало тебя, но страдания иного рода ждут тебя. Готова ли ты к ним? Ты пережила ужасную потерю той ночью, ночью родин, – окончились ли твои страдания?
Нет, ибо мне страшно. Боль первой потери переплавилась в страх перед второй – и последней.
Чего будут стоить твои страдания, если ты лишишься его? Ничего не будут стоить, ибо тогда я умру.
Значит, твои страдания связаны не с твоим спасением, а с сыном твоим? Нет, страдания мои связаны не с моим спасением и не с сыном моим, а со спасением сына моего.
А как же твое спасение, Мириам?
Мое спасение, – это мой сын.
И когда раздались за дверью шаги Иошаата, которые она уже научилась отличать от других, слезы облегчения навернулись ей на глаза.
Вошел Иошаат с младенцем на руках, усталый, но довольный свершившимся.
– Мириам! Опять плачешь, эй-вай, тутовое дерево22?
Мириам приняла у него из рук сына, распеленала, поцеловала родинку на левом плече и склонилась над ним, чтобы скрыть нечаянные слезы, слезы радости.
Действительно, они льются из моих глаз по любому поводу!
Иошаат расхаживал по комнате, выискивая кувшин и чашу, плеснул себе вина и возгласил:
– Исполнился завет Бога нашего Израиля, и сын твой, жена, принесен Ему, чтобы получить перед ним и Израилем отныне имя свое – Мануил. Радуйся, Мириам!
Мириам непроизвольно зашептала несущие успокоение слова малой тефиллы:
– Твори волю Твою в вышних на небесах и даруй благоволение боящимся Тебя на земле. Аллилуйя!
– Аллилуйя! – подхватил Иошаат.
Он был счастлив.
Наконец-то Мириам улыбнулась, наконец-то она приняла из его рук в свои – сына, Мануила, наконец-то он может вздохнуть свободно. И все будет хорошо.
Так. Так! Мануил уже сейчас начинает приносить счастье.
Он плеснул себе еще в чашу.
За дверью послышались шаги, шаги многих людей, и они все ближе. Иошаат встревоженно поднялся с места.
Открылась дверь, и Иошаату предстал равви Менахем. Он был явно чем-то взволнован.
– Равви Менахем? – удивленно воскликнул Иошаат. – Что привело тебя сюда, если мы совсем недавно расстались, совершив богоугодное дело?
– О Иошаат бен-Иаков, – сказал равви Менахем, – важные гости посетили меня после этого, и вот – я привел их к тебе.
Он посторонился, уступая дорогу, и в комнату вошли двое мужчин. С их приходом комната сразу сделалась какой-то маленькой и невзрачной. Одежда вошедших, их походка и манеры выдавали в них столичных людей.
Иошаат указал им на скамью и сам сел напротив. Гости важно расселись. Равви Менахем скромно устроился сбоку. Мириам со своего ложа встревоженно оглядывала незнакомцев, прижимая к себе Мануила.
– Мир тебе, Иошаат! – отрывисто сказал один из гостей, молодой щеголь в дорогой, тонкого покроя одежде, по которой в нем даже без талита и тефиллина можно было узнать представителя храма Иевуса. – Меня зовут Гаиафа, – и добавил, не удержавшись, после короткой паузы, – зять Ганана бен-Шета.
Иошаат молча склонил голову, хотя имя это ему ничего не говорило. Только равви Менахем часто-часто закивал, смиренно прижав руки к груди.
Кто же не знает Ганана бен-Шета, члена Санхедрина, одного из вероятных преемников Иоазара бен-Боэта, Первосвященника Израиля!
– А это – Рувим, один из советников Архелая, – так же отрывисто, играя нервным, поминутно меняющимся подвижным лицом, продолжил Гаиафа, подняв тонкую, породисто-вялую руку в сторону второго гостя. Рувим, обрюзгший, высокомерный, в цветастом сирийском одеянии, слегка качнул головой, только обозначив приветствие, и неожиданно тонким, богатым оттенками голосом пропел:
– Мир тебе, Иошаат!
Равви Менахем еще торопливее закивал головой, а Иошаат, пребывая в непонятном оцепенении, так же склонил голову, машинально ответив:
– Мир и вам, гости мои.
Смущение и стыд испытывал он, видя, с какой плохо скрытой брезгливостью оглядывают гости маленькую комнату и нехитрый ее скарб: ложе в углу, деревянные скамьи, кувшин, выщербленные чаши, остатки утренней трапезы на столе. Но все пересиливало едва зародившееся, смутное ощущение тревоги, которая охватывает простого человека в присутствии людей, облеченных властью. Он вспомнил песенку, которую часто слышал на рынке от униженных жизнью нищих:
Горе мне от рода Боэта, горе от их копий!
Горе мне от рода Кантара, горе от их перьев!
Горе мне от рода Ганана, горе от их шипенья!23
Горе! Что там еще пели нищие?
Иошаат никак не мог вспомнить. Отрывистый, точно лающий голос Гаиафы вернул его к действительности:
– Из хорошего ли рода происходишь ты, Иошаат, и достоин ли ты его славы?
– Я – Иошаат бен-Иаков, из рода Давида-псалмопевца.
– Спроси любого мастерового или пастуха от Дана до Вирсавии, и услышишь, что он происходит из рода Давидова, – сказал Гаиафа, обращаясь к Рувиму.
Рувим тонко улыбнулся в ответ:
– Значит, он не только пел псалмы!
– Хорошо, Иошаат бен-Иаков из рода Давидова, – Гаиафа снова остро глянул на Иошаата, – ты, без сомнения, праведный человек, исполняешь все предписания Торы и веришь в Завет Израилю.
– Я могу подтвердить это, уважаемый Гаиафа, – подал голос равви Менахем, – ибо не далее как сегодня утром я исполнил обряд обрезания по закону Моисееву над родившимся неделю назад младенцем его и нарек его Мануилом.
Гаиафа выслушал равви Менахема, картинно изогнув бровь, и снова обратился к Иошаату:
– Не об этом ли младенце на руках жены твоей идет речь?
– Да, – сказал Иошаат, чувствуя, как внезапно заколотилось его сердце.
Я не боюсь за себя, – я боюсь за Мануила.
– Но ты не разбирал крышу дома своего при его рождении, – усмехнулся Гаиафа.
– Дом мой – в Назире, – растерялся Иошаат.
Гаиафа и Рувим обменялись быстрыми взглядами.
– Назира! – сказал со значением Гаиафа. – Галил-ха-гоим! Можешь ли ты, о равви Менахем, свидетельствовать в пользу человека из Назиры? Но не спеши с ответом, подумай как следует, пока не сверишь его со всеми заповедями Моисеевыми, а их, да будет тебе известно, числом шестьсот тринадцать! И не нарушишь ли ты, равви Бет-Лехема, словом своим хотя бы одну?
– Все заповеди Моисеевы я не назову, – дрожащим голосом сказал равви Менахем, – но повторить свое свидетельство могу, ибо согласно оно с одиннадцатью заповедями Давида: поступай честно, твори правду и говори истину, не клевещи языком твоим, не делай другому зла, не возводи поношения на ближнего, гнушайся низостью, чти богобоязненных, не изменяй клятве даже во вред себе, серебра своего не давай в рост и не принимай взяток против невинного, – закончил равви уже твердым, окрепнувшим голосом, и вновь замолчал, смиренно сложив руки на груди.
– Одиннадцать заповедей Давида знаешь ты, – задумчиво произнес Гаиафа, – и Макот знаком тебе. Ну, что ж, похвально, похвально… А ты, Иошаат из рода псалмопевца, сможешь ли ты спеть нам оттуда же шесть заповедей пророка Исайи в свое благочестие?
– Сказано: будь праведен… говори истину… – страх уже расползся по всему телу Иошаата, сковав сердце ледяным обручем и обрывая мысли. – Презирай прибыль от греха…
О Адонай, спаси Мануила от этого человека!
– Не можешь сказать… Тогда хотя бы три заповеди пророка Михея?
– Сказано: поступай справедливо… – Иошаат смешался и подавленно замолчал.
– Воистину хорошо сказано, – тонко усмехнулся Гаиафа. – А ты, жена благочестивого мужа из Назиры? – он резко повернулся к Мириам.
– Я готова к страданиям, – обреченно сказала Мириам в пустоту.
– Страдания? Киппурим? Для утешения всего Израиля, не так ли?
– Темны твои слова для меня, о высокоученый муж.
– Конечно, поэтому тебе очень нравится свет!
– Кому же может не нравиться свет, – кротко сказал равви Менахем, – если сам Господь, сотворив его, сказал, что это хорошо?
Гаиафа нетерпеливо поморщился, досадливо повел плечом.
Глупый провинциал, не понимающий тонкости изысканных словесных построений!
Азарт охотника, преследующего дичь, оставил его.
– Я обратился к тебе не за этим, женщина, – сказал он, – а чтобы услышать от тебя, что гласит одна и единственная заповедь пророка Аввакума, завершающая Макот?
– Сказано, – голос подвел Мириам, прозвучав еле слышно, но она прижала к себе Мануила и справилась с дрожью, охватившей ее, – сказано: праведный своею верой жив будет.
Гаиафа откинулся назад, нервно скрестив тонкие подвижные пальцы и еще раз оглядел эту комнату, где бедность и скудость вдвоем безуспешно пытались скрыть нищету.
Этот запах! Как они тут живут, бок о бок с верблюдами и овцами? Или это от них так пахнет? А этот местный равви, обожаемый чернью цадик, который не умеет связать двух слов и только улыбается кроткой всепрощающей улыбкой? Гиллелит, он смеет перебивать его и вставать на защиту неграмотной савеянки! Достойная жена… Сепфорис, Назира… Галил-ха-гоим! Кто же там все-таки мутит воду? Жаль, что землетрясение было таким слабым… А вот сидит он, мужлан, как там его – древодел? каменотес? пастух? – из рода Давидова. Что о нем докладывать Санхедрину? Что осел не станет львом, сколько ни пересчитывай ему зубы? Да, но Санхедрин встревожен, и надо хотя бы формально выполнить его поручение.