- -
- 100%
- +
– Ну, посуди сама, дорогая, – сказал ей Антуан Нонсенс, – живем мы с тобой неплохо, с голоду не помираем, вон даже крыша над головой есть, а ведь у этих бедняг – ничего!
– Скажешь тоже! – возмутилась Бегония. – Да мы с тобой скоро по миру пойдем из-за твоей щедрости. Вон, гляди-гляди: полхлеба птице скормил, есть нечего, и ведро последнее прохудилось!
– Но у меня есть ты, и я тебя люблю, – ответил ей Антуан Нонсенс.
Бегония уперла было руки в бока и открыла рот, но тут в дверь застучали стражники и громким голосом объявили, что поэт Антуан Нонсенс по высочайшему повелению немедленно вызывается в Королевский Замок для участия в конкурсе на лучшее стихотворение в честь Ее величества королевы Амальгамы.
– Благодарю вас, но в данную минуту я занят, – ответил, поклонившись, Антуан Нонсенс и показал на воробья: – Видите, бедняга нуждается в помощи.
– Ха! – сказал начальник стражи Принципон и почесал свой розовый нос. – Ты отказываешься подчиниться повелению Ее величества из-за этой глупой птицы?
Принципон ударил саблей по блюдечку и разбил его.
– Поэтом можешь ты не быть, – сказал он, – но в Замок я тебя доставлю, – и скомандовал: – Стража, взять его!
– Подождите, подождите! – крикнула Бегония. – Он пойдет, не слушайте его, дурака! Вот только наденет чистую рубашку… Антуан, ты слышишь!
Принципон с лязгом вернул саблю в ножны.
Антуан Нонсенс молчал, глядя на прыгавшего у разбитого блюдечка воробья.
– Идь-ди! Идь-ди! – чирикнул вдруг воробей.
Что он сказал? Неужели ему послышалось?
– Идь-ди! – еще раз крикнул воробей и шевельнул перебитым крылом.
– Ах ты, птица, птица, – пробормотал Антуан Нонсенс, надел новую рубашку, поцеловал жену, шагнул к выходу.
– Куда ж ты? – спросил он у Бегонии, которая, пропустив стражников, вышла следом.
Бегония вздохнула.
– К соседке, за блюдечком… Птице-то пить захочется… Ладно, ладно, – заворчала она, утирая слезы краем передника, – иди, чего уж там…
2
Стража привела Антуана Нонсенса в Королевский Замок, где в большом зале с колоннами и хрустальными люстрами был собран весь поэтический цвет Тяпляпляндии. Присутствовали здесь все министры кабинета, Государственный Аппарат, королевская свита… Вообще, болельщиков было много. Одним словом, полный аншлаг.
Поэты были все как на подбор: бледные, с горящими глазами, взъерошенными волосами, с исписанными листками в руках… Страсти накалялись; болельщики заключали пари, а дамы улыбались своим любимцам, бросали им ощипанные от хризантем лепестки и часто обмахивались веерами. Жюри во главе с Главным Критиком Кляузиусом с трудом удалось успокоить присутствующих.
И вот Главный распорядитель Королевского Замка Террариум стукнул в пол палкой с набалдашником, выкрашенной под бронзу, запели фанфары, за окном грянула мортира, де Триоль взмахнул музыкантам палочкой – и под звуки своего любимого произведения – народных частушек в темпе менуэта – в зал вошла королева Амальгама. Она была просто очаровательна в эту минуту: прямые золотистые волосики спадали на лобик, увенчанный короной; носик торжественно тянул за собой остальные части личика, а пухлая ручка нежно держала тридцатидвухкилограммовый шар из чистого золота – символ королевской власти в Тяпляпляндии.
Она села на трон и милостиво улыбнулась присутствующим, открывая праздник. Пары закружились в танце, стараясь на счет «раз» не наступить партнеру на ногу, на счет «два» – удержать равновесие, а на счет «три» – не дать наступить на ногу себе. Королева Амальгама повернула голову влево и закрыла глаза. Этим тотчас воспользовался Главный Художник Размазини и стал создавать триптих «Королева Амальгама слушает заключительные строки произведения, занявшего первое место на поэтическом конкурсе имени королевы Амальгамы».
Наконец, королева Амальгама открыла глаза и еще раз улыбнулась. Музыка стихла; конкурс начался.
Первым выступил поэт Дрозофилл. Он упал перед королевой Амальгамой на одной колено, откинул назад прядь волос со лба и пропел:
Посмотришь вправо,Найдешь оконце,Посмотришь влево —Ах, я неправый,О, королева, —Вы вместо солнца!Раздался шквал аплодисментов. Пока жюри совещалось, Главный Распорядитель Террариум показал зрителям наиболее эффектные места выступления Дрозофилла в замедленном повторе с разных точек зрения.
– 5,6! – объявил затем Кляузиус. – 5,8 за артистичность!
Следующим выступал поэт Монпегас. Он закружился в воображаемом вальсе по залу и, притоптывая в такт ногой по паркету, продекламировал:
О, как воздушна, как легка!О, как пушинка выступает!…Так бабочка порой порхаетПод этим сводом потолка!Окончил он эффектным прыжком в три с половиной оборота, приземлился на колени, проскользил по паркету до трона и замер.
– Браво! – засвистели дамы.
– 5,7! – объявил Кляузиус. – 5,9 за артистичность!
Следующим выступил иностранный поэт-модернист Декольтини. Он дождался абсолютной тишины, затрепетал, стал белее хризантемы в петлице и, вращая глазами, страстно произнес:
Ах, умираль я есть немножко…Ах, страх есть чувств мне гранд знакомый…Я белла клопик-насекомыйПод этот королевский ножка!Тут Декольтини встал на четвереньки и быстро-быстро полез под кружевные юбки королевы Амальгамы. Что началось в зале! Дамы от счастья падали в обморок, министры пихали друг друга в бок кулаками, а Главный Художник Размазини даже сломал свои кисти при виде такой потрясающей композиции.
Декольтини с трудом оттащили от королевы Амальгамы. Она ободряюще улыбнулась ему.
– 6,0! – объявил Кляузиус. – 5,8 за артистичность
Овация продолжалась до тех пор, пока не выступили вперед Жеглине и Неглиже – два поэта, которые писали по очереди, а платили им за двоих. Жеглине встал в одном конце зала, а Неглиже – в другом.
– Что вечно молодо? – крикнул Жеглине.– Шевелите мозгами! – ответил Неглиже.– Что не состарится? – крикнул Жеглине.– Думайте сами! – ответил Неглиже.– Сердце красавицы! – крикнул Жеглине.— Свет-Амальгамы! – крикнул Неглиже.– Чистое золото! – хором крикнули они и раскланялись.– 5,8! – объявил Кляузиус. – 5,7 за артистичность!
Пока Жеглине и Неглиже искали друг друга в задних рядах, паркет быстренько был приведен в порядок после прыжков и падений предыдущих участников конкурса.
И вот выступил вперед поэт Антуан Нонсенс. Даже в отражении паркета было видно, какие у него печальные и серьезные глаза, хотя никто этого не заметил.
– Ваше величество, – сказал он и улыбнулся, – Ваше величество, вы прекрасны, как королева!
И наступила тишина.
Дамы, закрывшие было глаза в ожидании стихов, открыли их. Главный Распорядитель Террариум, отставивший под шумок свою палку с набалдашником, выкрашенную под бронзу, схватил ее снова. Начальник стражи Принципон, чесавший свой красный нос, дочесал его и встал по стойке смирно.
Под потолком зажужжала муха.
– И это все? – удивилась королева Амальгама.
– И это все? – удивились хором все вокруг.
– Да, это все, – сказал Антуан Нонсенс и слегка поклонился.
Поднялся невообразимый шум.
– Моменто финале? – закричал иностранный поэт-модернист Декольтини, вращая глазами. – О, спагетти катеначчио!
– Это черт знает что такое! – кричал Главный Критик Кляузиус. – Каждый дурак знает, что Наше величество – королева, и что она прекрасна!
– Правда глаза колет! – издевался поэт Монпегас.
– Позвольте, позвольте… – бормотал почтенный магистр Спектрограф. – Тут что-то есть… Белый стих или гекзаметр?
– ?Каков-вокаК! – кричали по очереди Жеглине и Неглиже.
– Голый натурализм! – кричал поэт Дрозофилл. – Где правда?
И даже де Триоль от огорчения посадил музыкантов.
И все кричали одновременно, и было совершенно ничего не разобрать, а флейта-пикколо под общий шум и гам стала вытряхивать из инструмента застрявшие там звуки демократического менуэта.
Антуан Нонсенс слушал всех и улыбался, хотя глаза у него были печальные и серьезные.
– Что может быть красивее правды на свете, чем сама правда! – воскликнул он.
И королева Амальгама возмутилась.
– Хоть бы комплимент какой! – сказала она. – Какая это правда? это наглая ложь! Мы возмущены!
– Мы возмущены! – возмутились все.
– Стража! – крикнула королева Амальгама, и хрустальные подвески на люстрах разнесли эхо во все концы Королевского Замка.
Начальник стражи Принципон выступил вперед, отдал честь и почесал свой рубиновый нос.
– Взять его! – сказала королева Амальгама. – Бросить его в самую темную темницу королевства!
Стража окружила Антуана Нонсенса и профессионально ловко заковала в цепи.
– На какой срок, Ваше величество? – спросил начальник стражи Принципон и стукнул саблей по паркету.
– На неделю! – ответила королева Амальгама. – Пусть подумает, что может написать поэт в честь королевы, кроме жалкой и несчастной правды. А не придумает – отрубить ему голову!
– Браво, Ваше величество! – зааплодировали гости. – Как остроумно! Пусть подумает, голубчик!
И Антуана Нонсенса бросили в самую темную темницу королевства и закрыли за ним тяжелую дверь.
3
Когда глаза Антуана Нонсенса привыкли к темноте, он увидел – да-да, это надо признать со всей определенностью – груды костей в мрачных, затянутых паутиной углах.
– Да, невеселое место, – усмехнулся он, оглядывая черные сырые стены, сложенные из огромных камней.
Рядом с ним лежала корка черствого хлеба и глиняная плошка с водой – его пропитание на целую неделю. Свет проникал в темницу сквозь крохотное оконце, забранное решеткой, высоко под самым сводом, и его хватало только для того, чтобы не натыкаться на стены.
Но ведь вы не забыли, что Антуан Нонсенс был Настоящим Поэтом? А так как он был Настоящим Поэтом, он никогда не унывал.
Раз в день открывалось окошечко на тяжелой тюремной двери, и начальник стражи Принципон спрашивал его:
– Ну что, придумал что-нибудь, кроме правды?
– Нет, – отвечал Антуан Нонсенс и улыбался, хотя глаза у него были печальные и серьезные.
– Ну смотри, тогда тебе отрубят голову, – говорил обыкновенно Принципон, и на этом окошечко захлопывалось.
И так – в основном – текло время, и осталось шесть дней, потом пять, потом четыре, потом три… Корка хлеба превратилась в корочку, а воды хватало на один глоток, когда пришел последний день.
– Ну что, придумал что-нибудь, кроме правды? – как всегда, спросил его начальник стражи Принципон.
– Нет, – как всегда, ответил Антуан Нонсенс и улыбнулся, хотя глаза у него были печальные и серьезные.
– Ну, смотри, – завтра на рассвете тебе отрубят голову, – сказал Принципон, и окошечко захлопнулось.
Антуан Нонсенс вернулся на свою охапку сена в углу, сел, подпер голову рукой. В окне под сводом темницы показалась звезда, а это означало, что наступила ночь – последняя ночь! Откуда-то издалека послышался стук копыт. Антуан Нонсенс и не подумал о том, что это вернулся в Дилидон из длительной командировки король Тяпляпляндии Апогей Первый. Думал же Антуан Нонсенс о жене своей, любимой Бегонии. Но где ж ему было, думая, знать, что жена его, любимая Бегония, в это самое время бегала по городу и, ломая руки, просила помощи у всех встречных. Как она прожила эту неделю – ни в сказке сказать, ни пером описать. Злые (или добрые – кто знает?) языки быстро донесли до ее ушей, что муж ее брошен в темницу и ему грозит смертная казнь. Всю неделю она металась по дому, не находя себе места, а поправившийся воробьишка прыгал по комнате следом и махал еще неокрепшим крылом.
– Выдь! Выдь! – чирикал он, но бедная Бегония ничего не слышала и не понимала. Что делать? Кто поможет несчастной одинокой женщине, даже если все это происходит в сказке? Кто поможет бедному поэту, даже если он Настоящий Поэт?
Настала последняя ночь, и Бегония кинулась на улицу, оставив в спешке дверь открытой, и не заметила, как воробьишка выскочил следом за ней и, отчаянно махая крыльями, с трудом полетел прочь.
Бегония побежала по улице Веселых Башмачников и почти добежала до площади Летнего Солнцестояния, как вдруг загрохотали копыта по булыжной мостовой, и перед ней остановилась карета, запряженная четверкой белых, как душа ребенка, лошадей в пурпурных сбруях. Бегония, побледнев, в ужасе заметила королевский герб на дверце кареты. К ней подъехали всадники из свиты и хотели уже отогнать ее прочь с дороги, но в это время сам король Апогей Первый выглянул в окно.
– Почему Мы не едем? – капризно спросил он и с любопытством оглядел Бегонию. – Утютюшеньки, фея востроглазая!
– Ваше величество! – крикнула Бегония и бросилась на колени перед каретой. – Ваше величество, никакая я не фея, а вовсе простая женщина и умоляю вас, спасите моего мужа, он, глупый, ни в чем не виноват, я точно знаю!
– Постой, постой, женщина, не торопись! – сказал ей строго король Апогей Первый и, покосившись на баронов, подумал: «Наверное, моя благоверная что-то с правосудием намудрила. Ох уж эти…» – и он обратился к Бегонии: – отвечай толком, как зовут твоего мужа?
– Антуан Нонсенс, ваше величество! – сказала Бегония. – Он мухи не обидит, право слово, а уж такой честный и добрый – вам любая цветочница подтвердит, даром что поэт!
– Хм! – задумался король Апогей Первый и вспомнил: – Антуан Нонсенс! Как же, как же. Слышал я о нем. Бард простолюдинов, так, кажется? – он повернулся к баронам в карете. – Мне о нем говорили там, на переговорах. Ваше королевство, мол, может гордиться и все такое… М-да… Горжусь, – он снова обратился к Бегонии: – Ступай домой, милочка, ступай.
И, сделав свирепое лицо, добавил громовым голосом, так, что лошади рванули с места:
– Мы изволим р-р-разобраться!
Миг – и вихрем умчалась карета с его величеством и свитой, а Бегония, утирая слезы, поднялась с колен, постояла и побрела домой.
Ну. Пока она идет домой, мы с вами полюбопытствуем, как прошло воссоединение наипервейшей ячейки общества Тяпляпляндии.
– Здравствуй, здравствуй, свет очей моих! – говорил король Апогей Первый, стремительно входя в покои королевы Амальгамы и пинками отшвыривая придворных. – Здравствуй, Гамочка! И чего это ты, радость моя, самосуды устраиваешь? И чего это ты, понимаешь ли, у музы нашей крылья подрезать вздумала?
Королева Амальгама откинулась, откинулась на красные бархатные подушки в виде карточных сердец, и тяжело задышала, усиленно махая веером.
– Этот беготяй… э-э-э… оскорбил бедя, – сказала она с прононсом.
– Как? – опешил король Апогей Первый. – Гордость королевства?! Непонятно и, более того, уму непостижимо!
– А вы спросите у кого хочете! – обиделась королева Амальгама и помахала веером в сторону придворных.
Оттуда раздался глухой стук в пол, и все придворные бухнулись на колени.
– Оскорбил-бил-бил, ваше-ство-во-во! – загудело из всех углов услужливое эхо.
– Прочь! – затопал ногами король Апогей Первый. – Вас только слушать, моллюски реликтовые! Серпентарий! Террариум!
Главный Распорядитель Террариум застыл у алькова и огладил величественную бороду.
– Ну послушай, радость несусветная! – продолжал король Апогей Первый. – Запала тебе блажь, не казни ты его без суда и следствия! Потом не отмоешься… Волнения там всякие, возмущение мировой общественности… Гордость наша, как-никак! Хочешь, я сам с ним завтра переговорю? Правовое государство у нас или нет в глазах соседей?! Короче, я решил – завтра.
– Ах, я не знаю! – расплакалась королева Амальгама.
– Вот и прекрасно! – обрадовался король Апогей Первый. – Зато знаю я!
Он чмокнул супругу в лобик и направился к себе, насвистывая свадебный марш монастырских послушниц.
А королева Амальгама в гневе стала бить хрустальные салатницы и приговаривать:
– Все равно казню! (Блямц!) Все равно казню! (Бенц!)
И так далее.
В то же время, пока королева Амальгама пускает на ветер хрустальные шедевры ручной работы лучших мастеров Тяпляпляндии (а их, шедевров, было много, но дама она была упертая и все начатое доводила до конца), так вот, в это самое время бедная наша Бегония дошла до дома и ахнула, обнаружив, что дверь на чердак не заперта. Все было цело (чему пропадать-то – ржавому ведру да разбитому блюдечку?), да вот беда – воробьишка улетел. Осталась Бегония одна-одинешенька, села на трехногий табурет и горько заплакала.
Так. Главное нам не расслабляться. Эти женские слезы на кого хочешь подействуют. Даже на Сказочника. Так. О чем это мы? Да!
Как летит время в последнюю ночь! Не успеешь вкратце изложить основные события в сказке, как лучи солнца уже золотят решетку маленького окошка под сводами темницы Антуана Нонсенса. Он поднял голову.
– Здравствуй, солнышко! – сказал он и улыбнулся, хотя глаза у него были печальные и серьезные.
И вдруг какой-то пушистый комочек забился в проеме окошка и через мгновение уже с чириканьем прыгал на плече Антуана Нонсенса.
– Пить! Пить! – закричал он, махая крылом.
– Ах, кроха! – обрадовался Антуан Нонсенс, – как ты сюда попал? На, пей, – здесь как раз хватит тебе напиться. Жив, значит?
– Жив! Жив! – чирикнул воробей и тюкнул клювом глиняную плошку.
Потом он заскакал по темнице и перекувырнулся через голову. По темнице поплыли разноцветные круги, раздался звон, как будто соединились хрустальные бокалы, и…
…Антуан Нонсенс протер глаза. Нет, это ему не снится!
Перед ним стоял крохотный человечек с крохотной шпагой на боку и искринкой-перышком на шляпе. Шпага, перо и борода у него были серебряные.
– Ну, что смотришь? Что смотришь? – закричал сердито человечек. – Здороваться надо! Здороваться!
– Доброе утро, – смущенно пробормотал Антуан Нонсенс.
Человечек церемонно взмахнул снятой шляпой, низко склоняя голову.
– Здравствуй, Антуан, добрая душа! – сказал он. – Ты спас подбитого мальчишками воробья, совсем не догадываясь, что это был я – Главный гном (можно попросту – Г. г.), а зовут меня Эдельвейс.
– Да, я понимаю, – сказал опешивший Антуан Нонсенс, – как сокращения, так жди подвоха. Если А. а. – значит «Архи-Арбитр», Б. б. – не иначе как «Большой босс», В. в. – «Великий властелин», а уж про Г. г. я вообще молчу.
– Не «молчу», а Главный гном! – Эдельвейс нахмурил кустистые брови.
– Я-то думал, что гномы только в сказках бывают.
– А ты что – не в сказке? Тут кругом сказки! – закричал Эдельвейс и даже рассердился. – Любая сказка – жизнь, а любая жизнь – сказка, такие вещи любой ребенок знает!
– Это верно, – засмеялся Антуан Нонсенс и постучал кулаком по каменной стене темницы. – Сказочная жизнь, что ни говори.
– Ох, да что это мы с тобой время зря теряем! – заторопился Эдельвейс. – Я летел-летел к тебе, искал-искал эту темницу, от кошки удрал, от галки спасся, еле живой добрался, а мы тут сидим и из пустого в порожнее переливаем: сказки, не сказки… Ну, во-первых, жива твоя Бегония, не волнуйся, только горюет сильно, ну, ничего, ничего. Теперь давай решать, что с этими делать будем?
– С какими это этими? – не понял Антуан Нонсенс.
– Ну, с королевой этой, с рифмоплетами всеми – ох, бездари! – потом с этим, как его… Принципоном? Что хочешь – в порошок стереть? В Наполеоны всех обратить? Я все могу.
– Нет, – сказал тихо Антуан Нонсенс.
– А, понимаю-понимаю! – заторопился Эдельвейс. – Сам хочешь с ними разделаться. Ну, тогда так: я сейчас сношу к чертям свинячьим эту темницу, а тебя делаю богатырем – или нет, нет, не так: ты будешь у меня богатырем и сам сносишь эту темницу к чертям свинячьим, а потом…
– Нет, – снова сказал Антуан Нонсенс и покачал для верности головой.
– Как нет? Как это нет? – испугался Эдельвейс. – Я летел-летел к тебе, а ты не хочешь воспользоваться моим могуществом?
– Спасибо тебе, – поклонился Антуан Нонсенс, – но не надо мне твоего могущества. У меня есть самое сильное оружие – правда.
– Но почему?
– Потому что правда всегда побеждает.
Эдельвейс в нетерпении затопал ногами.
– Слушай, мой мальчик, – сказал он, – мы же с тобой не в диспут играем на тему «Историческая правда, или Правдивая история». Я о другом. В сказке ты или не в сказке, но неужели ты не понимаешь, что через несколько минут тебе не понарошку, а на самом деле отрубят голову! Чего же ты медлишь? Решай!
Антуан Нонсенс склонился к Эдельвейсу, посадил к себе на ладонь, выпрямился вместе с ним, печальными и серьезными глазами посмотрел на него и сказал:
– Я хочу, чтобы все, что случится сегодня, случилось на самом деле. И ничего более того. Хорошо?
Эдельвейс долго не сводил с него своих глаз, потом вздохнул, пожал плечами и снял шляпу.
– Ладно, – сказал он.
Потом вырвал волосок из своей серебряной бороды, дотронулся им до большого пальца Антуана Нонсенса и торжественно возгласил:
– ДА СЛУЧИТСЯ НА САМОМ ДЕЛЕ ВСЕ, ЧТО СЛУЧИТСЯ СЕГОДНЯ!
Послышались шаги стражи, и заскрежетали замки на двери темницы.
– Прощай, Антуан! – воскликнул Эдельвейс, надевая шляпу. – Я сделал все, что мог, но оказался бессилен помочь тебе. Ведь все, что случится – случится, хотим мы этого или нет. Даже в своих мечтах ты не отступаешь от правды!
– Правда – мать мечты, а ложь – ее мачеха, – улыбнулся Антуан Нонсенс.
– Прощай! – крикнул Эдельвейс, вырывая серебряный волосок из своей бороды.
– Прощай, – только и успел сказать Антуан Нонсенс.
Раздался серебряный звон, и разноцветные лучи поплыли по комнате. И, когда железная дверь со скрипом отворилась, из-под ног начальника стражи Принципона вылетел маленький серый воробей.
– Тьфу, пропасть! И тут летают, – сказал Принципон и, ударив саблей по плошке, разбил ее. – Так ты не придумал ничего, кроме правды?
– Нет, – ответил Антуан Нонсенс и улыбнулся, хотя глаза у него были печальные и серьезные.
– Тогда тебе отрубят голову, – сказал Принципон и почесал свой багровый нос, – после того, как ты предстанешь перед Ихними королевскими величествами.
И стража вывела Антуана Нонсенса из темницы, усадила в черную, закрытую наглухо карету и доставила в королевский замок.
4
Гости давно уже были в сборе, в нетерпении ожидая, как сам король Апогей Первый приговорит Антуана Нонсенса к смертной казни. Радостно потирал руки Дрозофилл, ехидно улыбались по очереди Жеглине и Неглиже, прищелкивал пальцами от удовольствия Монпегас, цокал языком и вращал глазами, притворно сокрушаясь, иностранец Декольтини. Скрипел пером в своих мемуарах Главный Критик Кляузиус, а магистр Спектрограф задумчиво теребил свою бороду.
Стража вывела Антуана Нонсенса на середину зала и поставила перед троном, где восседала венценосная чета – король Апогей Первый и королева Амальгама.
– Господи, – пробормотал король Апогей Первый, – обветшала-то как гордость наша… Исхудала…
– Ну, – сказала с расстановкой королева Амальгама, – придумал ты в мою честь что-нибудь, кроме правды?
– Нет, – сказал Антуан Нонсенс и улыбнулся, хотя глаза у него были печальные и серьезные.
– Казнить его! Отрубить ему голову! Нечего с ним чикаться, – чик – и все! Возиться с ним, уговаривать, – не маленький! – закричали все хором.
– Голубчик, – сказал Антуану Нонсенсу король Апогей Первый, незаметно подмигивая, – ну придумай ты для нее что-нибудь, а? И все будет хорошо. Твори потом себе на здоровье, а нам на гордость… А? Ну, хоть какой-нибудь паршивый комплиментик!
– На свете нет ничего прекраснее правды! – воскликнул Антуан Нонсенс и гордо вскинул голову.
Ибо он был Настоящим Поэтом.
Король Апогей Первый вздохнул. Этот человек положительно сам кладет голову на плаху!
– Я не волшебник, я не волшебник, – пробормотал он и хотел уже дать знак палачу в капюшоне приступить к исполнению своих обязанностей, но тут Антуан Нонсенс поклонился и сказал:
– Ваше величество, могу ли я узнать, кто стал победителем конкурса?
Король Апогей Первый пожал плечами, а королева Амальгама замахала веером.
– Э-э-э… Ваше величество, победителем объявлен наш гость, поэт-модернист Декольтини, – подсказал Главный критик Кляузиус, а королева Амальгама еще чаще замахала веером.
Поэт-модернист Декольтини привстал с врученного ему именного унитаза и поклонился присутствующим под бурные и продолжительные аплодисменты.
– Ваше величество, – сказал снова Антуан Нонсенс, – не соблаговолите ли вы услышать лично выступления всех этих достославных мастеров?
– Нет, нет, казнить, казнить! – крикнула королева Амальгама, покраснев от досады.
– Ну конечно, казнить! Ну, сколько можно тянуть? – закричали гости.
– Для того, чтобы восторжествовала истина, ха-ха! – расхохотался Главный критик Кляузиус.