Лик войны

– Папа, это они! Бабушкины камушки! Откуда они у тебя?

– Тише, – сказал отец.

– Да, это камни моей матери. Она отдала их мне перед смертью.

С детства меня учили слышать их, и я уверен, ты тоже сможешь, нужно лишь попросить. Этот дар – видеть будущее, прошлое и настоящее – передался нам по той далекой цыганской линии. Отец положил мешочек на стол и произнес:

– Теперь они твои. Попытайся их услышать, – и подвинул мешочек ближе к Ольге.

С опаской взяв небольшой мешочек, Ольга пристально его изучила, подержала в руке, и возникло желание развязать его и взглянуть на камешки, но отец ее предостерег. "Погоди, Оля, не сейчас. Необходимо подготовиться к общению с ними, и желательно сначала зажечь церковную свечу, ведь камням нужны свет и тепло пламени. Не спеши, все произойдет вовремя, ты их услышишь, но не сейчас". Ольга спрятала мешочек во внутренний карман платья и поблагодарила:

"Спасибо, папа, я буду очень осторожна с ними. Но давай продолжим нашу беседу, я все еще не понимаю, почему за хорошие поступки могут осудить в наши дни. Пожалуйста, расскажи мне все до конца", – попросила Ольга отца.

Да, дочь, послушай. В сентябре 1918 года я оказался в лапах румынской секретной службы из-за доноса. Предателем оказался депутат Василе Цанцу, который, стремясь угодить румынским властям, представил меня как "несгибаемого политика и ярого противника Румынии". Меня обвинили в том, что через своих агентов я подстрекал жителей Южной Бессарабии к провозглашению независимости и созданию демократической республики вместе с Бендерами. В Сигуранце обнаружили мой старый паспорт, выданный в 1910 году, но это было мелочью по сравнению с обвинениями Цанцу. Во время допроса мне показали донос, и я узнал почерк этого мерзавца, с которым был знаком по Сфатул Цэрий.

Понимая всю серьезность, мы, около 40 единомышленников, составили "Меморандум", это было 20 ноября 1918 года, и отправили его румынскому правительству. В "Меморандуме" мы требовали восстановить свободу слова и собраний, защитить права всех жителей Бессарабии, вернуть высланных депутатов Сфатул Цэрий, отменить военное положение, провести новые выборы в Сфатул Цэрий и создать комиссию для расследования злоупотреблений властей в Бессарабии. Мы пригрозили отозвать свои подписи под Актом о присоединении Бессарабии к Румынии, если наши требования не будут удовлетворены.

««Меморандум» не произвел впечатления на Бухарест», —сказал Стефан с вздохом. Более того, чтобы избежать спекуляций о будущем Бессарабии, перед Парижской конференцией румынское правительство созвало заседание Сфатул Цэрий, где 27 ноября 1918 года было принято решение о безоговорочном присоединении Бессарабии к Румынии. После этого Сфатул Цэрий самораспустился. "Вот так все и было, дочка. Предательство всегда рядом, важно его распознать. Я всегда боролся за свободу и за наш народ. Румынское правительство обращалось с нами как с людьми второго сорта, лишенными права голоса и развития. Они угнетали нас, а я пытался законно добиться диалога, но их политика была жесткой. Я даже рад, что мы теперь вместе с Советами".

"Но как же так, папа? Они хотят тебя арестовать? Почему?" – спросила Оля.

"Подожди, дочь, ты скоро все поймешь," – ответил Стефан.

После ликвидации Сфатул Цэрий прошло некоторое время, и я начал работать в Тигине. Там я достиг заметных успехов в бизнесе, что позволило мне накопить капитал и получить загранпаспорт. В Тигине я также получил образование бухгалтера и впоследствии возглавил местное общество дипломированных бухгалтеров. Затем меня назначили на должность заведующего бухгалтерией в Крестьянской кредитной кассе. Мой карьерный рост там был стремительным, люди верили в мои способности, прислушивались к моему мнению, что меня очень радовало. Мне нравилось мое положение. Сначала я стал главным бухгалтером, затем секретарем Административного совета, а с ноября 1926 года – поверенным с правом подписи. К 1933 году я уже был назначен цензором в Торгово-промышленной палате Тигина. "Вероятно, дочь, все это вскружило мне голову, и я утратил прежнюю осмотрительность, словно расслабился", – подчеркнул Стефан в своем рассказе. После такой головокружительной карьеры я решил вернуться в Кишинев и возобновить свое дело. У нас было достаточно средств, вы, дети, уже подросли и стали опорой для моей Маруси, поэтому мы вернулись. Я приобрел прекрасный дом на улице Реджеле Фердинанд I № 7 у бессарабского историка Георгия Безвиконого, который тогда переезжал на постоянное место жительства в Бухарест. В Кишиневе я тогда активно участвовал в профсоюзном движении. Я был членом уездного комитета Национал-либеральной партии и в 1935 году был избран председателем сначала Временной комиссии Камеры труда Кишинева, а затем – Совета этой Камеры. От этого учреждения я был делегирован в Совет «Жудеца Лэпушна» с правом совещательного голоса. Работая в Камере труда, я продолжал отстаивать интересы бессарабцев.

"Оля, представляешь", – продолжил Стефан, "к нам тогда приехал из Бухареста председатель бухарестской Камеры труда, Юлий Калчиу, по заданию министерства труда. Он ходил, вынюхивал, общался с нашей молодежью, и представляешь, какой отчет он представил после своего визита?" – с удивлением и даже с некоторой злостью рассказывал Стефан Ольге. Оля заметила, что отец даже повысил голос, говоря об этом Юлии Калчиу. Ему, видите ли, не пришлись по душе увиденные реалии. Он жаловался, что еврейская молодежь, по его мнению, является основным источником большевистских идей, а жители Бессарабии, как он утверждал, заявили ему, что "при царском режиме жилось лучше, чем сейчас, когда процветают угнетение и несправедливость". И чему тут удивляться? Я не понимаю его удивления, ведь это чистая правда. Тогда я, недолго думая, составил на него официальный рапорт и в сентябре того же года отправил его министру труда Румынии Иону Нистору. В рапорте, который был опубликован в "Бюллетене Палаты труда города Кишинева", я отметил, что Ю. Калчиу прибыл в нашу провинцию "с предубеждениями и искаженным восприятием действительности". Я постарался представить его отчет как "полный лжи, содержащий необоснованные обвинения и глубоко оскорбляющий моральный облик, национальную гордость и достоинство живущих здесь людей", добавив, что не потерплю, чтобы Калчиу учил меня правилам приличия. Кто он такой, чтобы критиковать наши действия на нашей же земле? Они не считают нас за людей, а мы должны молчать? Ох, доченька, что началось после этого! Мне припомнили все, включая то самое голосование.

Да, 27 марта 1938 года, когда в Кишиневе отмечали двадцатилетие этого события, устроили пышное празднество. Ион Пеливан все время ходил за мной и спрашивал: "Стефан, это же ты тогда проголосовал против присоединения Бессарабии к Румынии, помнишь?". Так и хотелось его ударить, но воспитание не позволило. Я ответил ему, что тогда выразил свою точку зрения, разве у человека нет на это права?

Ну, и, конечно, для меня было крайне неприятным сюрпризом, когда после объявления списка проголосовавших за "унию" были названы имена тех, кто выступил против, в том числе и мое имя. Я даже сначала растерялся, все присутствующие сразу обратили на меня внимание, их взгляды, казалось, пронзали меня насквозь. И вдруг кто-то выкрикнул: "Что здесь делает Баламез, если он голосовал против Объединения?!". В тот день я просто поразился людям. Еще вчера, можно сказать, дружили, пили чай вместе, критиковали угнетающую политику румын, а тут многие захотели выслужиться и, можно сказать, на лету переменили свое мнение и начали восхвалять румын, превознося их достоинства. Мне стало противно. Я развернулся и ушел, сказав:

"Да, я проголосовал против, потому что до сих пор уверен, что нам нужна автономия". Но меня уже в этой бушующей суете никто не слышал и не слушал. Я махнул рукой и ушел с этого балагана прочь. Представляешь, сколько лицемерия в людях? Дочь, будь бдительна и никогда никому не доверяй, подытожил Стефан. Знаешь, Оля, если бы после того памятного голосования меня тогда же заключили в румынскую тюрьму, возможно, сейчас Советская власть относилась бы ко мне иначе. Вероятно, я бы даже смог адаптироваться к новой системе. Но, по моему мнению, их беспокоит то, что я сохранил влияние и довольно долгое время оставался вне досягаемости властей. Думаю, они интерпретируют мой поступок в 1918 году как попытку обмана, подозревая, что мое голосование против было преднамеренным, в то время как мои истинные убеждения были другими. Они считают, что, если меня не изолировать, я способен поднять восстание и повести людей против власти. Полагаю, это и есть главная причина, по которой Советы меня преследуют и не доверяют моим словам. Ведь на допросах я подробно рассказал обо всем, что происходило в Сфатул Цэрий, перечислил всех членов молдавского блока, сыгравших ключевую роль в "унии". Но, несмотря на мои показания и мою уверенность в том, что с Советами нам будет лучше, меня не услышали, дочка, не слышат до сих пор.

Все началось с собрания коммерческих служащих, где обсуждался вопрос об избрании местного профсоюзного комитета. Выступающие обрушились с критикой на бывших руководителей профсоюзов, обвиняя их в том, что они, "по заданию сигуранцы, парализовали организационную деятельность служащих и защищали интересы капитала". Среди этих бывших руководителей, дочка, упомянули и мое имя. Спустя два дня, 29 августа, газета "Социалистическая Молдова" опубликовала статью под заголовком "Не допустим предателей в профсоюзы". Ситуация стала критической. И когда профсоюзный деятель, бывший председатель рабочей секции Камеры труда, Лев Гудис, написал донос на меня в НКВД, на допросе 16 ноября 1940 года он заявил, что я, Стефан Баламез, в период руководства Временной комиссией Камеры труда часто выступал на собраниях, утверждая, что "классовая борьба вредна для рабочего и улучшение экономических интересов рабочих возможно при гармонии между рабочими и буржуазией". Свидетель утверждал, что я якобы отвергал идеи социализма и уговаривал рабочих отказываться от протестов и забастовок, предлагая решать вопросы мирным путем через Камеру труда. Кроме того, мне, как председателю Временной комиссии, вменяют в вину то, что я заставлял рабочих в стенах руководимого мной учреждения говорить только на румынском языке. Дочка, это полная чушь, этот негодяй все выдумал. К показаниям этого Гудиса нужно относиться с большой осторожностью, поскольку всем было известно, что при румынах он был моим оппонентом в Камере труда, по сути, он в большинстве случаев рассказывает о себе. А ещё в сентябре 1936 года я выступил против включения кандидатуры Гудиса в список членов Совета этой Камеры, и тогда он затаил злобу на меня. Но, я думаю, что болтовня этого идиота не особо нужна Советам. Им просто нужен предлог, чтобы убрать с пути лидера, а ко мне прислушивается народ. Просто так убрать меня они не могут, нужен повод, и они воспользовались ложными обвинениями Гудиса, чтобы изолировать меня от власти. Ты посмотри, что творится вокруг. Румыны уже полностью продались немцам, и рано или поздно они нападут на Советский Союз. Скоро начнется война, дочка, страшная война. Не говоря ни слова, Оля бесшумно поднялась со стула. Вслед за бурными прениями в комнате установилась тишина, отец молча и вдумчиво смотрел на дочь. Девушка подошла к красному углу комнаты, где за отцовскими книгами на полке была спрятана икона Богоматери и маленькая лампада. Отодвинув книги, она взяла в руки икону и лампаду, вернулась к столу, поставила икону, зажгла лампаду и, сложив ладони, начала молиться:

Отче наш, Который на небесах!

Да святится имя Твое, да придет Царствие Твое;

да будет воля Твоя и на земле, как на небе;

хлеб наш насущный дай нам на сей день;

и прости нам долги наши,

как и мы прощаем должникам нашим;

и не введи нас в искушение,

но избавь нас от лукавого.

Ибо Твое есть Царство и сила,

и слава, Отца, и Сына, и Святого Духа,

ныне и всегда, и во веки веков. Аминь.

"Господи, услышь меня", – шептала Ольга, слезы катились по её лицу, но она не обращала на это внимания, продолжая молиться и молить Бога о помощи для отца. Отец, оставаясь в стороне, безмолвно наблюдал за дочерью. "Помоги, Господи, не оставь раба Твоего Стефана, ведь он никогда не желал зла, всегда заботился о своем деле, о людях, которые ему доверяли. Прошу Тебя, Господи, не оставляй его в одиночестве, помоги ему, наставь на путь истинный тех, кто ему не верит, и, если наказание неизбежно, смягчи его. Даруй жизнь рабу Божьему Стефану", – говорила Ольга, задыхаясь от слез, осознавая неизбежность ареста. Но она еще не знала, что ждет ее страну и с какой жестокостью столкнется мир.

Тихим шагом Стефан приблизился к Ольге и осторожно дотронулся до её плеча. Вздрогнув, девушка резко обняла отца, рыдания сотрясали её. Голос, нарастая, перешел в отчаянный крик.

"Нет, папа, я не позволю тебе уйти! Я не брошу тебя!", – вопила она. Отец, крепко прижав дочь к себе, нежно гладил её волосы, пытаясь утешить, но все усилия оказались тщетными. Ольгу захлестнула истерика, она никак не могла отпустить отца. В этот момент, дядя Поликарп, Мария и тетя Габриэла вошли в кабинет и стали свидетелями этой душераздирающей сцены. Мария подбежала к Ольге: "Оля, доченька, успокойся, умоляю! Соберись. Сейчас нужно быть сильной". Мать протянула дочери стакан воды. Постепенно Оля начала приходить в себя. Она отстранилась от отца, всхлипнула, вытирая слезы. Тело еще дрожало, но тремор в руках стихал. Она смогла взять стакан и сделать несколько глотков.

Когда Олины эмоции улеглись, все присутствующие заняли свои места за столом, готовые к неспешной беседе.

В этом помещении находились самые близкие и любимые люди. Первой нарушила тишину тетя Габриэлла. "Оленька, у нас к тебе очень важная просьба. Мы собрались здесь специально, зная, что ты находишься рядом с папой." Заметно было, что тетя Габриэлла сильно волнуется, и ее губы вздрагивали, когда она пыталась донести до Ольги суть дела. "Оля," – повторила она, – "У нас есть информация о концентрации вражеских сил у наших границ, и противник готов к наступлению. Ты представляешь, каким путем идет немецкая армия. Они испытывают ненависть ко всем нам, считая нас не людьми. Известно, что они уничтожают евреев, цыган, и молдаване также находятся в опасности. Мы страшно боимся за наших детей." "Оля, умоляю, не откажи нам," – и тетя Габриэлла не смогла удержать слезы. Мать Ольги, Мария, поспешила утешить подругу: "Габи, успокойся. Не надо плакать. Оля все поймет." Стефан, взял инициативу на себя, обратившись к дочери уверенным тоном. Оля, ты ведь в курсе, что в Германии у руля нацисты, это жуткое слово тебе знакомо, не так ли? – произнес Стефан. Она молча кивнула, подтверждая, что понимает, о чем говорит отец. С 1933 года там, как гнилое яблоко, зреет эта фашистская нечисть, – с отвращением в голосе добавил Стефан. Уже множество евреев в Германии были казнены без суда, а теперь, в союзе с румынами, они сеют лишь зловещий страх. Мы не можем покинуть это место, но ты можешь. Нам нужно, чтобы ты как можно быстрее собралась, увезла всех детей из города и скрылась как можно дальше. Нам будет проще бороться с этой нечистью, зная, что вы в безопасности. Папа, – перебила Оля отца, – а кого ты подразумеваешь под словом "все"? – уточнила она.

Я имею в виду всех ребят из нашего “местечка”, всех соседских мальчишек и девчонок. Недавно мы, жильцы, провели собрание, где обсудили эту проблему и пришли к общему мнению: мы остаемся здесь, а будущее наших детей – в их спасении. "Вся ответственность теперь на тебе, ты самая старшая," – твердо произнес Стефан. Остальные присутствующие молчаливо согласились, кивая в знак поддержки слов Стефана. "Да, Оля, детей у нас немало, около тридцати человек," – продолжил он. "Мы все тщательно спланировали. На фабрике для вас сделали крепкие повозки, и каждый двор предоставит вам скот." Тут в разговор вмешался Поликарп: "Оля, я изготовил клетки, которые мы установим на телеги. Там будут куры, несущие яйца, что обеспечит вам пропитание на первое время. Кроме того, мы привяжем к телегам пять коров, четырех телят, коз и овец." Самое важное – избегать поселений и скрываться от посторонних глаз в лесах. Держите курс на Одессу, а оттуда двигайтесь на юг. Каждый родитель проведет инструктаж, и дети будут беспрекословно выполнять твои указания. Неожиданно Габриэлла резко встала со стула и, подобно кошке, бросилась к ногам Оли. Она начала громко рыдать: "Оля, умоляю, позаботься о моих девочках, они – смысл моей жизни". Она в замешательстве смотрела на нее, а Поликарп обнял жену, успокаивая: "Габи, хватит. Все обойдется. Нас много, мы умеем воевать, мы остановим немцев, и наши дети вернутся. Успокойся, прошу тебя. Не пугай Олю, на нее и так сегодня обрушилось слишком много новостей, бедняжка, как она все это перенесла".

"Лучше давайте успокоимся и пойдём в наше “местечко”, надо собрать всех жителей, погрузить провизию на телеги и эвакуировать детей в безопасную зону, – предложил Поликарп, продолжая свою речь. – Наша цель – добраться до паромной переправы и переправить детей поближе к Тигине, откуда они смогут добраться до сел в окрестностях Николаева и Одессы, где найдут убежище и смогут переждать опасность.

Оля, если поймешь, что возвращение невозможно, ни в коем случае не оставляй никого. Держите курс на юг, двигайтесь неторопливо и осторожно. Запасов еды у вас в достатке, при нужде продавай домашнюю птицу на базарах. Да чему мне тебя учить, ты и сама прекрасно знаешь, как поступить", – заключил он.

"Да, Оля", – перебил Поликарпа Стефан, – "мы тут собрали немного денег, вот". И Мария, по просьбе Стефана, который посмотрел на нее и попросил отдать деньги, держала она в руках белоснежный платок, в котором были завернуты деньги:

"Возьми, – прошептала Мария".

Стефан перебил ее: "Возьми деньги и трать их разумно. Детей много, затрат много. Так что думай, Оленька, за всех".

Вместе покинув кабинет, они все направились к дому, где жили Стефан, Оля и Мария. Вернувшись, Оля немедленно принялась за сборы, в то время как Стефан с Поликарпом пошли извещать соседей о предстоящем отъезде детей. Мария и Габриэлла активно помогали Оле укладывать вещи, но Оля остановила их. Тётя Габи, идите домой и соберите девочек, я сама разберусь, попросила она. Услышав это, Габриэлла снова расплакалась. Ну же, Габи, успокойся, подбодрила её Мария, давай я тебе помогу. Мама, помоги тёте Габи, ей тяжело, я сама справлюсь, уверенно заявила Оля своей матери. Мария увела Габриэллу, и они пошли собирать вещи девочек. Тем временем Оля торопливо металась по дому, собирая тёплую одежду, необходимую посуду и кастрюли. Наконец, все собрались. Повозки выстроились в начале улицы, готовые к отправлению. Дети уже уселись в телеги, скот был надежно привязан. Оля вышла из дома, крепко прижимая к груди маленькую фотографию, где она запечатлена совсем юной в окружении всей её семьи: мамы, папы, сестры Тани, бабушки с дедушкой, дядей и теть. На снимке все они выглядят счастливыми и молодыми. Мать обняла Олю и тихо прошептала на ухо: "Я люблю тебя, моя девочка, береги себя и выживи, прошу тебя, просто живи." Оля, с трудом сдерживая слезы, обняла мать. Она осознавала, что теперь множество маленьких глаз смотрят на неё, и ей нельзя проявлять слабость. Она пообещала себе, что выплачет все слезы позже. Затем она подошла к отцу, обняла его и тихо сказала: "Папа, я люблю вас с мамой. Прошу вас, только живите. Я вернусь к вам, я обязательно вернусь домой."

Отец нежно улыбнулся: "Не волнуйся, дочка, мы увидимся. Помни, жизнь вечна и в детях, внуках новый взлёт. Все будет хорошо, верь сердцем." Оля еще раз поцеловала родителей и запрыгнула на первую телегу. "Ну, поехали!" – крикнула она, и лошади двинулись с места.

***

Глава 2

Спасение

Земля дрожала под копытами. Небо заволокло легкой дымкой. В воздухе стоял едкий, отвратительный запах гари, предвещавший беду. Оля, устраиваясь поудобнее на телеге, крепко сжала вожжи.

Мужчины с топорами и вилами шли по бокам, защищая их от незваных гостей. Тишина давила сильнее дыма. И только когда они достигли берега Днестра, где их уже ждал паром, мужчины простились с детьми. Стефан поцеловал свою дочь, чувствуя, как ее хрупкое тело дрожит под тонкой кофтой.

– Ничего не бойся, – прошептал он, пытаясь говорить твердо, хотя сам испытывал тревогу.

– Всегда двигайся вперед, не останавливайся. Ночуй в лесу, избегай селений, там могут быть предатели и воры, немцы в конце концов. Береги себя и обязательно вернись, когда придёт “Победа”, – повторился Стефан.

Тогда всем казалось, что победа близка и остановить немцев ничего не стоит. Наивное, слепое убеждение, подкрепленное надеждой. Паром отплыл, унося детей вдаль, в неизвестность. Оля смотрела на отца, и вскоре он превратился в маленькую точку в серой толпе.

В тот момент румынские войска уже объединились с немцами и вплотную подошли к Бессарабии. Уже тогда все слышали о жестокости румын, об их злодеяниях, о зверствах, которые они творили над людьми, порой даже немцы были потрясены увиденным насилием. Евреи и цыгане не считались людьми, их уничтожали как скот.

Оля, знала об этом. Бабушка часто шептала ей на ухо предостережения, рассказывала о преследованиях и бегстве. Теперь эти истории обретали зловещую реальность. Она крепко сжала в руке маленький деревянный крестик, это был подарок отца и прижала его к сердцу.

Крошечная Ольга терялась в толпе детей. Ее миниатюрная фигура и скромный рост придавали ей вид девочки-подростка, хотя ей уже почти исполнилось тридцать лет.

Своих детей у нее не было, только смутные воспоминания о племянниках, которых сестра Татьяна увезла в Бухарест еще до начала военных действий. Связь с Татьяной оборвалась, словно тонкая нить, в этом безумном мире. Ольга шла в неизвестность, движимая сильным желанием спасти хоть кого-нибудь. Ее большие и выразительные глаза, в которых еще можно было увидеть следы былой красоты, теперь выражали тревогу и непоколебимую решимость. На ее плечах лежала ответственность за двадцать восемь детских жизней, за двадцать восемь маленьких сердец, полных страха. Путешествие на пароме подошло к концу, они достигли противоположного берега и простились с дядей Семеном, другом отца Ольги, который сопровождал их. Дети вышли на берег, взяли свои вещи и погнали скот впереди себя. Все, от самых маленьких до самых старших, умели обращаться с животными и были сплоченной командой. Они вошли в лес в поисках места для ночлега.

Впереди бесшумно двигался Яшка, маленький черноволосый цыганенок. Кудрявый, ловкий, он стал незаменимым помощником. Настоящий следопыт. Казалось, лес его принял, подчинился его интуиции. Он двигался так тихо, что даже кусты не шевелились под его ногами. Он всегда находил верную тропу, избегая людских поселений, держась подальше от опасности, укрываясь в объятиях леса.

В этот день, когда Яшка вернулся с поиска ночлега, в его глазах читалась недетская обеспокоенность. Тихонько шепнув что-то Оле на ухо, он указал в сторону темного леса. Олино сердце болезненно сжалось от нехорошего предчувствия. Тревога передалась и остальным детям. Каждому из них было велено беспрекословно слушаться Олю и помогать ей во всем. Родители перед расставанием дали последние наставления, объясняя, что война уже близко, враг у самых границ. Детям было сложно осознать все сказанное, и они постоянно спрашивали, неужели возможно убивать человека только за то, что он еврей, цыган или принадлежит к другой национальности, не является немцем, то есть "истинным арийцем", как они себя называли.

Ольга окинула взглядом детей. Приложив палец к губам, она показала знак молчать. Это был первый день, когда они распрощались с дядей Семёном. Они уже углубились в лесную чащу, но пока еще не чувствовали сильной усталости. Оля соскочила с телеги, посадив на свое место Марусю, и вместе с Яшкой направилась вглубь леса. Яша шел первым, осторожно раздвигая густые ветви деревьев. Оля следовала за ним, напряженно вглядываясь в сумрак. Каждый шорох, каждый треск сломанной ветки заставлял их вздрагивать. Страх сковывал движения, но они понимали, что должны быть смелыми ради детей, ради их спасения. Вскоре они вышли на небольшую поляну, в центре которой виднелась заброшенная хижина.

"Здесь можно передохнуть," – прошептал Яшка, оглядываясь по сторонам. "Но ненадолго. Нужно двигаться дальше, пока не стемнело." Оля кивнула, соглашаясь с ним. Хижина выглядела жалко и неуютно, но лучше, чем ничего. Они вернулись к телеге и позвали детей. Ребята с радостью выпрыгнули из телеги и побежали к хижине, предвкушая отдых.

Внутри хижины было темно и сыро. Сквозь дырявую крышу пробивались редкие лучи солнца. На полу валялись куски гнилой соломы и всякий хлам. Яков быстро осмотрел хижину, убедившись, что здесь безопасно. Оля тем временем достала из телеги еду позвала ребят, и они стали есть так жадно, торопясь, как будто боялись, что еда исчезнет. После того, как поели, дети немного успокоились и начали играть. Оля и Яков сели у входа в хижину и позвали остальных детей, которые были повзрослее стали обсуждать дальнейший план. "Нужно найти безопасное место, где мы сможем спрятаться на какое-то время," – сказала Оля, глядя вдаль. "Может быть, в той деревне, о которой рассказывала бабушка? Она говорила, что там живут добрые люди, которые всегда помогут нуждающимся."