Ещё три сказки, сказ и бонус

– Старайся есть побольше груш и урюка. Они просветляют зрение и разум.

Садриддин так и поступил, выбирая из кучи кусочки жёлтого и каштанового цвета.

Не прошли они и мили, как услышали странный шум. Конан, завертевший лохматой головой, прислушиваясь, бросил:

– Плохи наши дела! Дай-ка мизерикорд!

Садриддин поторопился так и сделать, протянув оружие рукоятью вперёд. Конан вдруг подпрыгнул, и вогнал кинжал в стену над головой! Подтянулся, и вогнал ещё выше уже свой гладий. Стена из саманного кирпича выдерживала вес северного гиганта легко.

Когда Конан добрался таким образом, переставляя кинжалы, до самого потолка, он спустил ногу:

– Хватайся, черти тебя раздери, и подтягивайся сюда!

Садриддин так и сделал, решив что ненужные расспросы можно отложить и на потом, а пока главное – избежать этой новой, с гулом, рёвом и грохотом несущейся на них, опасности. Когда подтянулся до рук киммерийца, тот освободил мизерикорд:

– Держись! Что хватит сил – держись!

А и правда: держаться пришлось изо всех сил!

Накативший на них вал чёрной холодной воды оказался почти вровень с их головами: только-только вдохнуть, подтянувшись за очередным глотком к самому потолку!..

Правда, продолжался потоп не больше пары минут, внезапно истаяв, и утихнув. На полу остались лишь лужицы чёрно отблёскивающей ледяной воды, которая, впрочем, очень быстро – не то испарилась, не то – впиталась. Садриддин, у которого с непривычки к таким ваннам, зуб на зуб не попадал, выстучал ими:

– Ко-ко-на-н-н! Можжно с-сппу-ститься?

– Можно. Не соскользни: нога мокрая.

На спуск у юноши ушло куда больше времени, чем на подъём: руки тряслись, соскальзывали, и дыхание сбивалось.

Конан, выдернувший оба кинжала, и кошачьим мягким прыжком вставший на сырые плиты, протянул кинжал назад:

– Замёрз, что ли?

– А-а-га… У нас та-таких ледяных п-потоков даже в-в горных ручьях нетт!

– Эх, малец! Тебе бы побывать в Киммерии… У нас там в реках и ручьях вода такая даже летом. И мы в ней купаемся.

– Н-не может бытть!

– Ха! Ты сомневаешься в слове киммерийца?!

Садриддин поспешил заверить, что конечно же – нет! Просто ему с непривычки никак не согреть тело…

– Ладно, поприседай, помаши руками… Я прикрою пока.

Садриддин так и сделал, ощущая, как постепенно возвращаются тепло и подвижность к мускулам и суставам. Конан, наблюдавший в оба конца коридора, сказал:

– Зато теперь понятно, почему до сих пор нам не попалось следов и пыли. Вода – самый лучший их уничтожитель. Даже собаки после неё не могут взять след. Согрелся?

– Да.

– Ну, надеюсь, теперь тебе понятно, почему у нас так много еды с собой?

– Точно! На голодный желудок, да после ледяной ванны, я бы не то, что идти – ползти бы уже не смог от слабости! А без света, – Садриддин кивнул на плошку, которую успел передать варвару наверх перед тем, как подтягиваться, – давно погиб бы!

– Молодец. Трезво смотришь. На работу.

Ну, двинулись.

Коридор закончился внезапно.

В торце имелась, разумеется, очередная дверь.

– Эта – точно – в покои принцессы! Её делали по заказу Мохаммада шестого в мастерской усто Джалола: вон, его клеймо внизу!

– Отлично. Наконец-то хоть куда-то добрались. Ну, давай. Как в прошлый раз!

Однако из чёрного проёма никто не выскочил. Конан, впрочем, не спешил входить внутрь. Вначале он просунул в покои руку с плошкой, и долго и придирчиво рассматривал помпезно-шикарный интерьер.

– А ничего вкус у местных декораторов. Впечатляет. Покои – куда там многим королям!

– Конан! Так ведь Малика – любимая дочь нашего падишаха! Он её… э-э… баловал, и покупал всё самое роскошное и дорогое! В-основном, привозное!

– Да, вижу. Драпировки и занавеси – точно из Пунта. А кровать с балдахином – не иначе в Бритунии делали: отличный дуб. Не-ет, ты уж погоди! – могучая рука остановила порывавшегося было войти юношу, и Конан покачал головой, хмурясь, – Думаю, сейчас самое интересное и начнётся!

– Ч-что – самое интересное?!

– Ну как – что? Ловушки, капканы, волчьи ямы… Ну-ка, посмотрим.

Варвар, отойдя чуть назад, мечом выкорчевал из пола одну из чуть выступавших мраморных плит. Садриддин смотрел молча, уже догадавшись, для чего напарник это делает. «Дурацких» вопросов за эти… Часы? Дни? – он научился зря не задавать.

Плита, брошенная умелой рукой, прогрохотала по мозаичному полу спальни, на полпути к постели вдруг исчезнув в открывшемся в полу огромном проёме!

Конан удовлетворённо крякнул:

– Есть одна!

Ещё три плиты, брошенные в разных направлениях, выявили ещё одну яму-ловушку, и поток – на этот раз тарантулов. Которых киммериец, смело вошедший в покой по тропе, проложенной уцелевшими плитами, опять подавил сапогами:

– Экие поганые твари! Не раздавишь так просто: панцири крепкие, как у черепах!

Садриддин, осторожно, бочком, вдвинувшийся в проём, осмотрелся. Осторожно перегнувшись через край, заглянул в ближайшую яму. Его передёрнуло: колья-лезвия с зеркально отполированными остриями и крючьями, словно ухмыляясь, ожидали свои жертвы на глубине пяти его ростов. Глянув же в дальний, самый тёмный, угол комнаты, юноша невольно вскрикнул, рука вскинулась в указующем жесте:

– Конан!..

– Вижу, не слепой. Однако раз гриф не кинулся на нас сразу, значит, его дело – вредить нам как-то по-другому… Сейчас спросим.

– ЧТО?! Ты собираешься…

– Да. Помолчи-ка. И – прикрывай. – Конан и правда, подошёл к грифу, настороженным взором следящим за людьми с насеста в виде узорчато-мозаичного шестиногого столика. Тыкать при этом носком сапога в пол перед каждым шагом киммериец не забывал:

– Приветствую тебя, о почтенная птица. Ты понимаешь меня?

Как ни странно, но ответ прозвучал сразу. Птица словно только вопроса и ждала, чтоб открыть свой страшный загнутый клюв:

– Привет и тебе, чужеземец. Я понимаю этот язык.

Однако продолжения не последовало, и Конану пришлось сказать:

– Прости за невежливость. Я имею в виду, извини, что мы не спросили твоего разрешения, чтоб войти в эти покои. Мы ищем принцессу Малику. Ты не знаешь, где она?

– Ничего, я не в обиде, что вы вошли без спросу. Потому что покои-то – не мои. Они как раз и принадлежали принцессе, пока она ещё жила здесь…

Но её забрал отсюда Ворух.

– Кто такой – Ворух?

– Ах, верно. Вы не можете знать его имя. Ворух – маг, захвативший этот дворец, и живущий здесь… Не знаю уж, сколько лет. Мне кажется, что уже несколько сотен!

– Но кто же ты? Раз не пытаешься напасть на нас, думаю, ты… Не с Ворухом?

– Нет, я – не с ним. Я – кормилица Малики, а в грифа превращена в наказание. За то, что попыталась защитить свою ласточку от грязного и наглого хама!

– Феруза-опа?! – глаза у Садриддина буквально полезли на лоб.

– Да, Садриддин. Не удивительно, что ты меня не узнал. А вот я тебя отлично помню. И серенады, которые ты пел под стеной сада, и верёвку твою глупую, которую стражники унесли, а я – снова выкрала, да через стену перекинула. Чтоб ты, балбес влюблённый, мог спасти свою шкуру, когда настал час обхода!

– Ах!.. Так это вы, Феруза-опа, тогда…

– Да, мальчик. Но смотрю, ты вырос в сильного и упрямого юношу. Да и напарник у тебя – настоящий воин! Вместе вы, может, и достигнете успеха там, где восемь добравшихся сюда смельчаков потерпели поражение. И всё равно: чтоб спасти Малику, Воруха вам придётся убить. Иначе он не выпустит вас отсюда: будь то с принцессой, или без неё.

– А где сейчас Малика?

– Она – на половине падишаха, которую облюбовал для себя новый хозяин дворца. Он там развлекается с ней, унижая, и заставляя делать то, что принцессы никогда не делают: мыть полы, стирать, убирать его покои… Петь и танцевать.

– Ах!.. А как же её ручки – такие изящные и тоненькие!.. Но почему, – У Садриддина снова лицо пошло пятнами, и шея покраснела, – Она не откажется?!

– А как она может? Ведь тогда Ворух убьёт её отца!

– Но ведь Мохаммад шестой…

– Я думаю, что он – спасся, и сейчас всё так же правит в Биркенте. Но Ворух создал настолько правдоподобного двойника, что даже родная дочь – принцесса! – не может его отличить! Вот и старается, чтобы старика не пытали, и не морили голодом.

– Проклятье! Бэл раздери!.. – Садриддин употребил и другие слова, топая, и сжимая в бессильной ярости кулаки, – Мерзавец! Да за одно это!.. Бежим скорее! Где он?!

– Спокойней, юноша. С магом можно справиться только с холодной головой и крепкими руками!

– Прислушайся к совету твоего напарника, Садриддин. Он дело говорит. С разумом, затуманенным жаждой мести и яростью, ты много не навоюешь – падёшь жертвой первой же ловушки. Или Стража.

– Ты… Права… – юноша выдохнул, и разжал кулаки, взглянув на ладони, – И я теперь благодарю Небо за то, что оно послало мне такого… Трезвомыслящего напарника, и тебя, о кормилица моей возлюбленной! Подскажи же, что нам теперь делать?

– Ну, во-первых, вам неплохо бы узнать побольше о Ворухе, и его привычках. Чтоб не совать голову в его пасть, а трезво оценивать свои возможности и знать о его слабых сторонах… Предыдущие восемь храбрецов, думаю, уже погибли. Потому что считали ниже своего достоинства заговорить с безмозглой птицей! А я не могу начать говорить, пока кто-нибудь не начнёт первым!

– Заклятье?

– Заклятье. Ворух таким образом как бы издевается над этими беднягами: сообщая им потом, что они могли бы… Но – не захотели! А во-вторых…

– Да?

– Во-вторых вам всё равно придётся перебраться в другое крыло дворца. Потому что Ворух-то рассчитал правильно: все спасатели вначале, разумеется, идут сюда!

Рассказ про чародея и его привычки, впрочем, много времени не занял.

Воочию, так сказать, лицом к лицу, Феруза-опа видала мага лишь однажды – как раз когда он домогался руки и других мест принцессы, и кормилица высказала ему всё, что о нём думает, и все пожелания относительно его дальнейшей судьбы.

За что и поплатилась.

Выглядел маг, впрочем, как вполне обычный человек. Только толстый, и самовлюблённый (Ну, это-то Конан, как уже встречавшийся с магами, легко мог понять: самомнение у волшебников – всегда до небес!..) до безобразия. Лет ему на вид можно было дать около сорока. Бородка, усы. Оружия никакого. Всё оружие – в кончиках пальцев, откуда пошёл фиолетовый свет, словно обернувшийся вокруг тела кормилицы, и впитавшийся в кожу. После чего она и стала… Тем, кем стала.

– А почему же вы не попытались отсюда… Хотя бы улететь?!

– Эх, Садриддин. Сразу видно – неопытен ты ещё. И не заметил того, что твой напарник давно уж разглядел, – птица чуть привстала, и юноша с содроганием заметил, что ноги грифа заканчиваются не лапами, а узорчатой столешницей. Несчастная была навеки прикована к своему насесту – прикована прочней, чем любой цепью!

– Ах, няня!.. Но как же нам вас…

– Освободить? Никак. А вот если вы убьёте чародея, думаю, оковы колдовства спадут сами собой. Так что оставьте меня здесь, и идите. Туда, куда зовёт тебя сердце, юноша, и тебя – твоя жажда наживы и славы, северный воин. К вашей цели.

Только помните: маг, перед тем, как начать колдовать, обычно вскидывает руки к небу, и перебирает пальцами: может, концентрирует волю, может – получает какую-то силу из воздуха… Не знаю. Но без этого перебирания он не колдует. Это мне позже передала Малика, пока чародей спал. Она видела, как он создавал тварей для охраны дворца, и устраивал коварные ловушки против тех, кто мог прийти на помощь… А ещё он любит… – впрочем, рассказ о привычках и мерзких пристрастиях мага оказался обидно краток: Малика не часто навещала кормилицу.

– Благодарю тебя, мужественная женщина. Ты очень помогла нам. Надеемся, что когда чары спадут, ты снова сможешь обрести ноги, и стать, как все.

– Спасибо на добром слове, северянин. Желаю вам с Садриддином удачи… И помните – колдун коварен и опытен. Наверняка Биркент – не первый город, который он облюбовал для жизни. Вот только не знаю – выгоняли его из предыдущих, или же он сам уходил, по доброй воле… Он как-то сказал Малике, что ненавидит скуку и однообразие.

Да, вот ещё что: спит он только тогда, когда выставит вокруг себя кольцо из псов-кентавров, пауков, и гарпий!

– Поняли. Ну, спасибо ещё раз, Феруза-опа! Счастливо вам оставаться!

– Удачи вам, напарники.

И – трезвой головы.

– Какая терпеливая и мужественная женщина. Жаль, не часто встречалась мне такая преданность.

– Да, Феруза-опа любит Малику больше, чем себя. Наверное, это потому, что её собственная маленькая дочь умерла тогда, когда кормилица растила их обеих – от какой-то, как сказал придворный лекарь-табаб, мозговой опухоли. Вот и перенесла она, как я думаю, всю свою любовь – на Малику…

– Похоже на правду. – Конан и Садриддин удалялись от покоев принцессы быстро, не забывая, впрочем, внимательно смотреть по сторонам, – Жаль только, что её так легко обмануть.

– Как – обмануть?! Ты о чём, Конан?

– О том, что маги обычно куда коварней, чем женщины могут себе вообразить. Я, например, не верю, что Малика могла сюда приходить так, чтоб об этом не знал Ворух. Знал, конечно. А спящим – прикидывался. Я уверен: он специально дал девушке рассказать няне-кормилице о кое-каких своих якобы привычках… Для того, разумеется, чтоб направить наши усилия туда, где от них не будет толку.

– Конан… Получается, ты никому не доверяешь?

– Дело здесь не в доверии, юноша. А в реалистическом подходе. К врагам вообще, и магам в частности. Ну вот не верю я в то, что маг выпускает сияние из пальцев, и долго сосредотачивается. Потому что, как уже сказал тебе, встречался с этой братией… Постой-ка: что это?!

Внезапно словно бесшумная волна тёплого воздуха ударила им в лицо, и прокатилась дальше – вдоль коридора. Конан чертыхнулся: плошка погасла. Пришлось срочно скидывать суму, и снова возиться с кресалом и трутом: благо, вокруг было тихо!

Но когда огонёк лампадки вновь загорелся, напарники оказались поражены: они стояли буквально в десяти шагах от всё ещё приоткрытой двери в тронный зал!

– Ох, не нравится мне всё это. Похоже, чёртов Ворух следит за нашими передвижениями, и уж наверняка подслушивал, о чём мы толковали с кормилицей, да и между собой: вон, трупа тигра уже нет!

– Ты мне лучше другое объясни, Конан. Как это так – к покоям принцессы мы шли чуть не двое суток, а вернулись – за две минуты!

– Как это происходит, юноша, сказать не могу – я не чародей. Но ясно одно: теперь нам опять придётся попотеть. Поэтому предлагаю перекусить и выспаться! Так как мы знаем, что вот эта часть коридора – безопасна.

Вроде.

Сон Садриддина оказался на этот раз беспокоен: ему всё время что-то снилось: то он тонул под лавиной из муравьёв, которые его тело немилосердно грызли, то – убегал от какой-то твари вроде помеси крокодила со львом! То жуткий великан с толстым пузом и лоснящейся жиром кожей, сбрасывал его в котёл с кипящей смолой…

– Знаешь что, напарничек, если б я спал, ты разбудил бы меня в любом случае – так часто ты вскрикиваешь, рычишь, и громко стонешь!

– Извини, Конан. Снилась… Всякая гадость!

– Гадость, говоришь?.. Хм-м… Ну-ка, расскажи: вдруг, как это иногда бывает, твои сны – как бы пророческие? И нам встретится что-нибудь из того, что тебе сейчас…

– Не может быть! Не бывает муравьёв с бульдожьей челюстью! И крокодилов на львиных лапах! А вот в котёл с кипящей смолой мы вполне… – вздохнув, Садриддин рассказал то, что запомнил из кошмаров.

Конан пошкрёб щетину, действительно отросшую за это время:

– Правдоподобно, будь оно всё неладно… Маги, они ведь – те ещё коварные гады. Ладно, идём-ка. Проверим, так сказать, воочию.

Ставшее традицией открывание двери Садриддином, с киммерийцем напротив – наготове, прошло без происшествий: никто на них из чёрного, словно, как выразился варвар, желудок Неграла, проёма, не кинулся.

Плиты коридора падишахской половины Конан лупил подошвой сапога уже куда чаще. Да и по стенам и потолку взглядом пробегал пристальней.

Однако тварь, действительно напоминавшая помесь крокодила, росомахи и крысы вывалилась на них сверху совершенно, вроде, ниоткуда: не иначе, как Ворух сотворил её прямо в воздухе коридора!

Конан отбил первую атаку, наотмашь ударив мечом по нагло разинутой пасти, заранее исходящей слюной: нижняя челюсть оказалась разрублена почти до середины! Садриддин же, успевший зайти сзади, прыгнул твари на спину, всадив свой мизерикорд обеими руками в шею сразу за основанием черепа!

Тварь изогнулась в немыслимое кольцо, сбросив непрошенного наездника так, что тот врезался в стену, почти потеряв сознание от удара, и Конану пришлось схватить крокодила за хвост и оттащить прочь: иначе могучие когтистые лапы разворотили бы юноше живот!

Правда, активное сопротивление почти сразу стихло: тварь вытянулась на полу, жалобно рыкнув на прощанье, и, испустив дух, обмякла.

– А молодец ещё раз. Быстро схватываешь. Удар нанёс точно куда надо!

– Спасибо – тебе. За то, что снова спас… – Садриддин тёр изо всех сил шею и тряс головой, – Если б не ты – точно вспорола бы мне живот скотина бронированная…

– Думаю, да. Вон: посмотри. Тут-то трупы не убраны.

Действительно, чуть подальше лежало несколько человек. При ближайшем рассмотрении Конан узнал и кое-кого знакомого: эти трое вчера (Вчера ли?!) ужинали с ним в зале караван-сарая. Садриддина же поразило выражение ужаса, застывшее на лицах:

– Это они… Этой твари так испугались?

– Не думаю. Взгляни на раны: их словно пилили, или рассекали тупым ножом. А «наша» тварь могла только кусать и рвать. Когтями. Судя по лапе – пятью. А здесь – один разрез… Так что поработал кто-то пострашней. И поопасней. Думаю, скоро встретимся.

Встретились и правда – скоро.

Высокий как бы человек, ростом с доброго верблюда, вышел навстречу сам, возникнув, как и крокодилокрыса, прямо из воздуха. В каждой руке длиннорукое создание несло по сабле. А ног почему-то было четыре. Однако недолго Садриддину пришлось удивляться. Конан крикнул:

– Держись за спиной! Чтоб я тебя не задел!

После чего варвар неуловимо быстрым движением нырнул в ноги монстру, и что было сил рубанул по двум «передним»!

Ноги перерубились.

Тварь грохнулась оземь, невольно вытянув руки с саблями вперёд – смягчить падение! Конан не стал «благородно» ждать, когда чудище поднимется, а просто отрубил тому голову, даже не вставая: прямо с колена!

– Только не ворчи, ладно? По твоему лицу вижу, что ты привык к «честному» ведению единоборств. Но это – не человек. И мы – не на арене гладиаторов. Так что шансы – не «равны»!

Садриддин проглотил действительно вертевшиеся на языке слова укора, и подошёл поближе. Почесал затылок:

– Конан! Это же… Это…

– Да. Думаю, за основу маг взял обычного муравья. Просто чудовищно его увеличил, и научил обращаться с оружием. Хорошо ещё, что хитин ножек не столь прочен, как добрая сталь! – киммериец любовно похлопал по рукоятке вновь сунутого в ножны меча.

– Так это он прикончил этих несчастных?

– Возможно. А возможно, ему кто-нибудь и помогал: помнишь, некоторые раны были не столько резанные, сколько – рваные. Такие саблей не нанесёшь. А только чем-нибудь вроде… Да, серпа! – говоря это, Конан, поднявший вдруг голову, чуть отступил, мгновенно снова выхватив верный меч, и встав в боевую стойку.

На них, угрожающе загребая передними конечностями, двигалось очередное чудище.

Это оказалось похоже, скорее, на богомола. Жуткого, гигантского богомола, действительно вооружённого серповидными сегментами на передних лапах. То, что чудище раскачивалось из стороны в сторону, делало его ещё страшней – в дополнение к немыслимо противной треугольной морде с шарами водянистых, зелёно-серых в свете лампадки, глаз по бокам головы.

– Не высовывайся! – только и успел крикнуть Конан, прежде чем существо сделало внезапный выпад, попытавшись достать его живот одним из серпов.

Остальная схватка прошла без реплик: чудище наступало, стараясь сблизиться, и нанося удары то левой лапой, то правой. Киммериец отступал, только и успевая отбивать страшные «сабли-серпы», и ругаясь на всех языках Ойкумены!

Садриддин отступал тоже, пытаясь освещать коридор, и не мешать манёврам варвара, то резко прыгавшего в сторону, то пытавшегося пробиться к ногам твари. Ничего не получалось: та надёжно перекрывала всё пространство коридора!

Юноша отошёл к левой стене, перехватил рукоять, прицелился…

Острый зуб мизерикорда вонзился именно так, как он наметил: в огромный глаз твари! Та завизжала, вскинув передние лапки к морде, и засучила, затопала в ярости по плитам пола четырьмя ножками!

Но уж Конан не стал ждать, пока тварь опомнится: в два гигантских шага он преодолел разделяющее их расстояние, и перерубил тонкую сяжку, соединяющую брюшко с головогрудью!

Половинка с руками-серпами отвалилась, грохнувшись на пол прямо перед ним. Но киммериец не стал сразу добивать монстра, а быстро отступил, оказавшись вне досягаемости всё ещё машущих передних конечностей:

– Проклятье! И живучая же гадина! Чуть не зацепила. А ты ещё раз – молодец. Уже начинаешь мыслить стратегически! Похоже, из тебя выйдет толк. Когда окажешься на месте Мохаммада шестого, главное – не забывай, откуда вышел. Не дави народ новыми налогами.

– Конан! Ты это – всерьёз?

– Конечно! Когда ж мне тебя предупреждать и наставлять, как не сейчас? А вдруг меня убьют, и тебе придётся заканчивать всё самому?

– Конан… Давай не будем о смерти! Я бы всё-таки предпочёл, чтоб ты остался жив.

– Я тоже. Однако надо быть реалистом: Ворух-то… Не дремлет. А твари – всё сильнее и изощрённее. Думаю, скоро встретимся и самим их создателем. А тогда будет не до напутствий будущему Правителю Биркента и окрестностей…

Коридор ничуть не изменился: оштукатуренные стены из саманного кирпича, мраморный пол, потолок, теряющийся во тьме. Конан уже два раза подливал масла в лампадку: ход в покои падишаха тянулся третьи сутки. Во всяком случае, они делали ночёвку уже два раза.

Садриддин уже успел рассказать, как, совсем мальчишкой, нашёл крышу соседа, с которой было неплохо видно сад прекрасной, тогда – девочки: Малики. Влюбился, конечно, с первого взгляда: «Вот не поверишь, Конан, когда она посмотрела через плечо – словно кипятком обдала! Ну, я сравниваю с тем, что пережил совсем мальчишкой, когда уронил казан шурпы на ногу…»

После этого отрок Садриддин пошёл работать водовозом, чтоб заработать на уроки игры на рубобе – песни и стихи заучивал, а затем сочинял и сам.

Принцесса, вроде, отвечала взаимностью, смотрела на него, когда он, схватившись за горло, в котором перехватывало дыхание, стоял, застыв, на крыше… И он даже один раз забрался в сад дворца, (Ну, эту историю Конан уже слышал!) и провёл с вожделенной мечтой своей юности восхитительные два часа – время до первого обхода дворца ночной Стражей. Ну а дальше…

Что было дальше, киммериец знал и так: рассказы о внезапной атаке, и позорном бегстве даже преданнейших, и всё равно казнённых потом личных телохранителей, давно превратились в легенды и сказания.

В свою очередь и Конан поведал юноше кое о каких своих приключениях. Садриддину оказалось особенно интересно слушать о тех, что происходили с Конаном в бытность корсаром. Оно и понятно: море в окрестностях Биркента существовало только как бесконечное пространство, до горизонта занесённое песком. Ну, варвар и рассказывал… Однако то, что они всё ещё спали по очереди, не позволяло слишком уж углубляться в дебри воспоминаний.

Зрение юноши привыкло к полумраку за эти дни настолько, что видел он теперь почти так же хорошо, как варвар. Слух тоже обострился: в коридоре нависала оглушительная, нереально густая и глубокая, тишина, в которой даже падение на пол волоска было отчётливо слышно.

Но почему-то после богомола маг не насылал на них никого – словно хотел, чтоб их бдительность притупилась! Только однажды под ногами вдруг снова открылся предательский люк – опять с кольями-гарпунами на дне. На некоторых виднелись чьи-то останки… Кровь давно застыла, и отвратительные отблёскивающие в свете лампадки струпья шелушились на дне ямы – словно корки на солончаках или такырах.

Но поскольку лиц несчастных не было видно, Конан не смог бы поручиться, видел ли этих людей в числе претендентов, или соседей по ужину в караван-сарае.

Яму они просто перепрыгнули.

Очередной перекус проводили, сидя как всегда – лицом друг к другу. Конан поглядывал вперёд, Садриддин – назад.

– Конан. – теперь, когда напряжённые моменты у входа осталось позади, и они, собственно, ничем больше, кроме вглядывания и вслушивания не были заняты, Садриддин старался во время движения спрашивать только «по делу», не беспокоя варвара «ненужными и отвлекающими» разговорами. А накопившиеся вопросы – приберегая до момента еды или сна, – А почему ты ввязался в эту авантюру на самом деле?