- -
- 100%
- +
Глостер положил руку снова на столешницу, так, чтоб сестре было удобней. Он понимал, почему ей это интересней, чем остальным: через год наступает и её черёд отдаться в лоно Епархии Астарты, богини рукоделия и врачевания. И она, разумеется, боится. Боли, тяжёлого обучения всему тому, что должна знать и уметь домохозяйка, и тех обязанностей, которые кроме этого придётся выполнять в Храме целых три года – до того момента, пока её не выдадут замуж.
– Госпожа мать. А что это за закорючки – вот здесь, по кромке?
Глостер, до этого видавший Печать Каризаха только на других адептах, и сам решился наконец взглянуть попристальней не на опухоль и багрово-красную обожжённую плоть, а на то, что теперь навечно оказалось запечатлено на его предплечьи. Его-то больше всего напрягало злобное выражение, пусть крошечных – но глаз монстра, взиравшего с центра круга. А о том, что закорючки, бегущие по кромке круга, ещё могут что-то такое обозначать, он даже не подумал. Ну – закорючки и закорючки!
Мать подошла. Смотрела на печать довольно долго. Перекрестилась:
– Это – буквы. Древние запретные символы. Они означают, что тот, кто носит их вот так, на выжженной печати – вечно обязуется помнить уроки прошлого. И никогда не будет пытаться проникнуть в тайный смысл этих самых букв. И не допустит, чтоб и другие пытались это сделать. Это – как бы наша молчаливая клятва. Служить нашим Божествам, и много не думать. Просто – служить. Не пытаясь проникнуть в Запретные знания, которые передавались, как говорят, как раз вот такими буквами.
– А почему, госпожа мать? – это влез младший, Линур, до этого сидевший тише воды, ниже травы, – Почему эти древние значки нельзя пытаться понять?
Мать резко повернула голову, и Глостер увидел, как кровь бросилась ей в лицо, и дёрнулось раненное плечо. Глаза вспыхнули тем злобным светом, каким обычно наполнялись перед тем, как рука хваталась за хлыст – чтоб наказать!
– Не смей больше никогда спрашивать о таком! Никто и никогда не должен больше пытаться проникнуть в тайный смысл запретных знаков-букв! Потому что все несчастья и гибель предков нашего народа как раз и произошли от того, что кто-то слишком поверил: не Божествам, и тому что передают через уста жрецов их Духи, а этим значкам!
И этот ослушник сделал то, что они передавали. И это они, запретные знания, написанные этими самыми значками, навлекли страшную кару на всех людей нашей страны. Да и не только нашей.
– А… Понятно. – Линур поколебался, но вновь поднял голову, вжатую было в плечи, когда понял, что наказания не последует, (Как понимал сейчас Глостер, потому, что мать не хотела беспокоить отдыхающего отца криками отпрыска!) – Но почему же тогда на всех печатях всех двадцати четырех Епархий эти значки есть? Разве мы не становимся греховны, нося эти дьявольские отпечатки на себе?!
Мать молчала довольно долго. Потом зло посмотрела прямо в глаза младшего, подняв того даже перед своим лицом сильными жилистыми руками:
– Сам ты до этого додуматься не мог. Говори! Кто тебе втемяшил эту… Эту крамольную мысль?
– Мама… – Линур сделал такое лицо, словно сейчас расплачется, – Госпожа мать. Эту мысль мне сказал жрец Титос. Вернее, он её сказал не мне, а Советнику Гирею. А я случайно услышал.
Взгляд матери как будто стал мягче, и напряжённая атмосфера, повисшая в Большой комнате, как-то сразу стала спокойней и легче. Она опустила Линура на пол.
– То, что ты слышал разговор жреца и Советника – не страшно. Это не запрещено. А вот разглашать и обсуждать то, что ты слышал из разговора начальства, и руководства Епархией – запрещается Законом. То, что они говорят между собой – предназначено только для их ушей. И касается только их.
– Но ма… Госпожа мать! Я же никому и не говорил про то, о чём они говорили. Я ведь только спросил…
– Да, я помню. Поэтому и не наказываю, а просто говорю: не твоего ума это дело, сын. Слушать такое, или спрашивать – уже плохо. Так ты, чего доброго, захочешь ещё и проникнуть в смысл этих проклятых закорючек!
– Нет-нет, госпожа Мать! Никогда! Я только… – Линур сглотнул. Глостер видел, понимал по другим случаям, что младшенький-то у них – умён и развит не по годам, а некоторые его вопросы и до этого ставили мать в тупик. Поэтому он не удивился тому, что последовало дальше, – Я только хотел узнать, не передаётся ли проклятие от этих закорючек – тому, кто его носит вот так – на печати?..
Мать видимо смешалась. Потом всё же нашлась:
– Раз нам наносят эти печати Святые Епархии – значит, ничего такого. Да, точно: как раз то, что нам их наносят, отвращает нас от того, чтоб пытаться познать их смысл!
– Спасибо, госпожа мать. – Линур уже открывал входную дверь, – Я – на двор.
Глостер подивился: вот ведь хитрущий паршивец! Несколько раз Глостер и сам…
Задавал крамольные, как оказывалось, вопросы – по наивности. Но никогда ему не удавалось вот так, безнаказанным, отделаться!.. Рубцы от последней запомнившейся порки заживали два месяца. (Правда, состоялась она три года назад. Глостер тогда отлично усвоил, какие темы являются в Семье и в Общине – табу.) Также он быстро отучился задавать лишние вопросы. Дома. Но позволял себе иногда расспрашивать Моммсена – своего Мастера. Моммсен похмыкивал себе в усы, а потом – объяснял. Или хотя бы объяснял, почему нельзя спрашивать о том, или об этом…
С другой стороны – приятно, что отец и мать теперь не посмеют пороть его. Он теперь – совершеннолетний гражданин. Полноправный член Общины Бьёрндегарда.
Наказанием граждан, совершивших преступление, или кощунство, занимается Конклав при Епархии. Или стража при Мэре – главном начальнике поселения.
Заворочалась и захныкала Анна – их младшенькая. Ну и правильно: ей тоже хочется кушать. Мать, подойдя к подвешенной на скрученных в тугой пук сыромятных ремнях, люльке, достала пухленькую кроху. Села на табурет у стены, вытащила грудь. Глостер знал, что после еды она, как обычно, снимет люльку с крюка и унесёт в спальню: чтоб кормить малышку ещё два-три раза за ночь. Он, отстранённо наблюдая привычную картину, почувствовал, как постепенно спадает напряжение, вызванное вопросами Линура. Вид женской груди воспринимался пока не как возбуждающий воображение мужчины момент, а как раз наоборот – как сугубо домашний, ласковый и тёплый привет из детства.
Детство…
А было ли оно у него?
Едва ему сравнялось три, как мать уже гоняла его вовсю по хозяйству: то дров принести, то – воды из колодца. В четыре он уже присматривал за Марицей, менял вонючие пелёнки, которые потом сам же и стирал: зимой – в ледяной воде… И кормил ту, что сейчас фактически заменяла мать остальным младшим отпрыскам, из бутылочки со сцеженным матерью молоком – когда та была на Молитве или общественных работах.
Глостер с шести лет знал, разумеется, что тем же самым – обрыдшим домашним трудом! – загружены по самую макушку и все его сверстники-сверстницы. Но от этого глаза, редко смыкаемые ночью, не переставали сами-собой закрываться даже днём. Однако по мере того, как подрастала Марица и младшие, справляться стало легче. Или он…
Привык?
В семь он уже пас Общинное стадо с тремя другими мальчишками-сверстниками, а в восемь – помогал Дадону выделывать и обжигать кирпичи – для новых печей и ремонта Общинной церкви.
Сейчас он вполне может заменять при необходимости старика при замесе, формовке, или регулировании температуры при обжиге – сам стал почти Мастером. Моммсен уже предлагал ему остаться в его мастерской. Но Глостер не хотел этого.
Он хотел продолжать дело отца – стать дальносмотрящим.
Отец пока не соглашался.
Но – и не отказал. С другой стороны, когда состоится церемония Выбора, решать будет не отец, а Старшина цеха дальносмотрящих – Евпатий.
Однако если совсем уж честно, стать дальноразведчиком ему хотелось сейчас гораздо меньше, чем, скажем, год назад. А хотелось ему…
Ладно, подумать обо всём, что теперь ему доступно, и как справиться с обязанностями, которые в любом случае, какую бы профессию он не выбрал, появятся, он сможет и позже. А сейчас нужно выспаться, да приготовиться к послезавтрашней Церемонии.
Его печать нужно показать Заступнице.
Заступница не порадовала. В ночь, когда Глостер должен был показывать свеженаложенную печать, она скрылась за облаками. Поэтому Главный жрец определял время, когда нужно провести церемонию, по часам.
Когда вся вода вылилась из второго большого цилиндра, Верховный объявил Глостеру, и двенадцати жрецам мужских Епархий, собравшимся в круг у жертвенника на священной поляне Заступницы:
– Глостер, сын Питера, внук Ольгерда! Ты показал печать Заступнице! Она не выразила протеста. Следовательно, ты теперь – полноправный гражданин Общины! Через десять дней ты должен сделать Выбор. Мастерской, или подразделения, где желаешь служить Общине. А сейчас – ступай домой. И вот ещё что…
Печать больше елеем не мажь.
Дома все спали. Вернее, это остальные дети спали. Насчёт родителей он не был уверен, но… Глостер знал, что даже если мать и отец не спят – к нему они не выйдут. То, что делали жрецы Каризаха с новым адептом Каризаха, и о чём сказали Глостеру – касается теперь только самого Глостера.
Зато за столом на лавке сидел, как ни странно, Линур.
Кусок краюхи и миска с пшённой кашей ожидали Глостера напротив его обычного места, накрытые тонким рушником. Он сел, взглянув на пятилетнего брата:
– Будешь есть со мной? Я отложу тебе в твою миску.
– Нет, спасибо, старший брат мой. Я… уже поел.
Глостер, сознавая, что теперь ему не пристало суетиться или поступать неподобающим образом, молча кивнул. Трапезничал неспешно. Запивал чаем на листьях брусники и малины. Закончив, мягко, без шума, отодвинул посуду. Сказал:
– Н-ну? Что там у тебя?
– Я только… Хотел знать, всё ли у тебя нормально? В-смысле, нормально прошла Церемония?
Глостер понимал, конечно, что не только это сейчас интересует брата. Вероятно, тот уже некоторое время копил свои вопросы, раз сейчас пошёл на определённый риск – шуметь ночью, или расспрашивать о тайнах других Епархий запрещалось. Первое – Уставом Семьи, второе – Законом.
– Нормально. – в тусклом отсвете дежурного фонаря, раскачивавшегося на ветру на уличном столбе, и неверными отсветами проникавшего сквозь водянистое стекло окна, Глостеру плохо было видно выражение, что имелось сейчас на узком худом личике, но ему обо всём говорили интонации младшего брата: уж больно нарочитым казалось его спокойствие и вежливость. Вызванные явно не только уважением к старшему, и Посвященному. Да и наверняка – не только простым любопытством.
Но Глостер… не суетился. Но и помогать не спешил.
Однако Линур у них – и сам не промах:
– А как же вы обошлись без самой Заступницы? Ведь её не видно было из-за туч?
– Как говорит наша мать, не твоего пока ума это дело, Линур. Отлично мы обошлись и без самой Заступницы. Мы же знаем: она всё равно была там. Пусть и за тучами.
– Ага. Понятно. Стало быть, воспользовались клепсидрой для отсчёта времени. А вот скажи, брат, как ты думаешь: те странные закорючки… Буквы. Они же есть и на постаментах наших Божеств. Ну, там, в Храме… Их туда высекали тоже – для того, чтоб эти Божества помнили о Катастрофе?
Глостер с раздражением подумал, что малыш-то у них, конечно, развит не по годам. И любит задавать вопросы, если не совсем крамольные, то – ставящие в тупик уж точно. И у тех, кто сам не смеет задавать их другим, или попросту не знает ответы, это не может не вызывать раздражения. Нет, сам-то он прекрасно понимал: если не задавать вопросов, и ничем не интересоваться вообще, так и останешься неучем, полуидиотом. Годным только на то, чтоб пасти Общинное стадо. Или рубить для тына новые брёвна, чтоб заменять подгнившие. Потому что такого равнодушно-тупого кандидата ни одна Мастерская не захочет принять на работу. Но вот над закорючками на постаментах он сам раньше как-то не…
– Не думаю, что для этого. Божества и так помнят всё, что им надо. Да и не Божества это стоят там, на постаментах, а только их изваяния. Они – не живые. Думаю я другое: буквы – и на печатях, и на постаментах, и на вратах Храма – высечены для нас. Чтоб мы постоянно видели то, что послужило причиной гибели тех, старых, Общин. Помнили о Катастрофе. Ну, и само-собой, не пытались повторить их ошибок. – последние слова он сказал с напором – чтоб брат понял, что тут дело серьёзное.
Линур, как видел Глостер, на эти последние слова стал истово кивать – похоже, хоть и маленький, а и сам додумался до этой немудрёной, в общем-то, мысли. (До которой сам Глостер, кстати, додумался только пару лет назад!)
– Ну а сама, сама-то эта Катастрофа? Она… Какая она была?
– Линур. Ты отлично знаешь, что эта тема – табу. Взрослые не говорят об этом. А уж детям – и подавно запрещено обсуждать такое. Так что не спрашивай меня – я тоже не отвечу. Тем более что и сам не знаю.
– А-а, понял. Прости пожалуйста. Но вот я подумал…
Линур замолчал, но Глостер не спросил – видел, что брат только этого и ждёт.
Тогда Линур сам закончил фразу:
– Я подумал, что если бы мы точно знали, что это было – нам легче было бы избежать повторения! Потому что мы бы точно знали, чего нам нельзя делать!
– Линур. Хватит. Мы и так отлично знаем, чего нам нельзя делать. В первую очередь – задавать запретные вопросы. И, конечно, ходить в запретные земли.
– Ага, точно. А вот скажи: ты и правда веришь, что все те, кто умер от нью-оспы, как нам тогда объяснили жрецы – грешники, задававшие слишком много вопросов?
Глостер покачал головой.
Чёртов мальчишка! Всегда бьёт в самое больное место. И пусть в их Семье не умер от оспы никто, Глостер знал семейства, полностью выкошенные болезнью. Которую не лечили и даже не пытались лечить жрецы их Храма, объявив эту самую болезнь – наказанием Божьим. Глостера тогда покоробило (Да и сейчас – напрягало!) то, что все двадцать четыре Божества – вот прямо одновременно решили покарать своих адептов за грехи.
Но ведь не может такого быть, чтоб все адепты, всех Конфессий – и согрешили одновременно! А другие, те кто не умерли, получается – праведники, что ли?! Даже косой Джо, который постоянно бьёт жену и детей, иногда в запале даже ломая тем руки-ноги!..
Тем не менее, более тысячи человек тогда умерли. И похоронены не на Общинном кладбище. А, как грешники – в яме. За холмом Большой Ладони. Так, что даже со сторожевой площадки не видать.
– Нет, Линур. Я в это не верю. Но раз так сказали жрецы – значит, так и есть.
– А почему нашей Общиной, да и всеми другими Общинами – вообще управляют жрецы? Ведь они же в поле, или мастерских не работают, ни одной профессией не владеют, и не могут знать секретов мастерства? Того, что знают и делают Мастерские и Мастера? И лечит нас, и роды принимает – ну, вернее, принимала! – бабушка Танно… Как же получилось, что те, кто не может нам никак помочь, или сделать что-то руками – командуют?
Глостер даже задохнулся. Паршивец! Именно эта мысль и мучает его самого уже лет пять. И, он готов поспорить – и половину других мальчишек, да и взрослых мужчин Общины! Но…
Но почему так получается, что бездельники, прикрывающиеся своим положением, присваивают плоды тяжкого труда простых общинников, и для него – загадка.
Как ему однажды сказал в ответ на нечто такое всерьёз рассердившийся Моммсен, сопроводив ответ солидным подзатыльником: «Не твоего ума дело, молокосос! Так повелось исстари! Обсуждению не подлежит». Глостер тогда на Моммсена не обиделся: знал, что спроси он у матери, или отца – рубцы от хлыста заживали бы недели три…
– Не твоего ума это дело, братец… Жрецы, они… Возносят молитвы за нас и наши грешные души. Свершают Посвящение. И вообще – так повелось исстари. А если хочешь получить хорошего кнута – спроси завтра у матери. Ладно. Хватит вопросов. Марш спать!
Проводив взглядом скрывающуюся на полке тощую задницу в вылинявших потрёпанных штанах, (сам носил такие года три назад!) Глостер вздохнул (мысленно).
Быстро взрослеет братец. Как бы не нарвался на неприятности. (Тьфу-тьфу!..) Или вообще – не оказался причислен к грешникам-вероотступникам…
Утром Глостер позволил себе даже поваляться на своей лавке в чулане, где, как старший, спал. Он никуда не торопился, хотя отлично слышал за наружной стеной шум от движений остальных членов Семьи, делающих привычную утреннюю работу по двору: младшеньким нужно было выгнать обеих тёлок и восемь овец в проходящее мимо стадо, дать еды свиньям, курам, собаке и свистунам. Мать же теперь занималась только теми делами, что нужно делать в избе. Её лёгкие, почти бесшумные шаги, он различал особенно хорошо. (Ну ещё бы: за двенадцать-то лет! Когда ждёшь от быстро приближающихся шагов только одного: злобного окрика да наказания за какую-нибудь промашку, или недогляд!..)
Вставать и завтракать Глостер не спешил: хотел в полной мере насладиться своими новыми, взрослыми, правами и привилегиями. Согласно Закону тот, кто должен выбрать дело всей своей будущей жизни, должен эти девять дней посвятить тому, чтоб молиться о том, чтоб Покровитель ниспослал ему просветление, обойти все Цеха и Мастерские, и, вот именно – выбрать. После чего начиналось уже то, что не было столь приятным, как права: обязанности!
С лавки Глостер встал только после того, как за позавтракавшим и давшим матери указания на день отцом закрылась дверь.
Мимо Цеха красильщиков-дубильщиков Глостер просто прошёл: никогда его не привлекал удушливый смрад. Который вечно стоял в приземистом бараке, где сушились растянутые на козлах ткани и шкуры. Хлебопёком стать его тоже не привлекало: достаточно вспомнить мозоли и распухшие от опары кисти сестры…
Цех кузнецов. Сюда Глостера в любом случае не взяли бы – все места, что учеников, что подмастерьев, заняты. И очередь из готовых терпеливо ожидать кандидатов намечена на добрых три года вперёд.
Цех ткачей. Хм-м… Сюда идут только женщины, а место Мастера Роджер никому не отдаст ещё лет двадцать – сам молод, и вполне ещё в силах.
Так незаметно Глостер и дошёл до того места на околице, где нужно было пройти через Ворота – наружу, за тын. Туда, где располагались огороды, поля, и… Его мастерская. Потому что обжиг кирпича для печей и прочих построек, предназначенных для длительного пользования, ещё в стародавние времена жрецы приказали вынести наружу посёлка. Да и правильно: уж слишком пожароопасное это дело, чтоб ставить брызжущиеся искрами и отлетающими головнями печи рядом с деревянными избами!
Глостер приостановился у входа в свой Цех. Сегодня он туда почему-то…
Э-э, кому он голову морочит: никогда ему не хотелось заниматься кирпичами! Тоска потому что смертная: набрать глины в карьере. Перенести на площадку замеса. Из мешков высыпать, оформить в виде плоского блина с бортиками. Залить водой, дать отстояться сутки… Тщательно перемесить ногами с соломой, мотыгой наполнить рассыхающуюся от дряхлости форму, отбить, добавить или убрать лишнюю глину. Вывалить на посыпанную песком площадку. Выждать пока высохнет. Принести из Общинного склада дров, разложить их по камере. Уложить партию кирпичей. Разжечь.
И – самое страшное и тяжёлое: следить за поддержанием постоянной температуры трое суток! Неусыпно следить – в дождь и снег, в моровой туман, и осеннюю слякоть…
Глостер уже отлично научился по окрасу раскалённых брикетов определять: когда приоткрыть заслонки, чтоб не потекли обжигаемые кирпичи обуглившимся и пузырящимся шлаком, или наоборот: подналечь на меха, чтоб в огненнодышащем жерле стало пожарче…
Он двинулся дальше – к соседнему бараку.
Долго стоял перед ним. Сегодня, или через восемь дней?..
Э-э, кому он голову морочит! Давно он всё решил. Как всегда твердят жрецы, нужно выбирать то, к чему лежит душа. (Ну, или хотя бы то, что не так сильно раздражает…)
Он вошёл в незапертую дверь.
Внутри никого не было. Ну ясное дело: дядя Рафаил – в мастерской.
За работой.
За руками дяди Рафаила можно было следить бесконечно.
Уж больно ловко они придавали нужную, чётко отработанную форму, тому комку глины, что Мастер каждый раз плюхал перед собой на гончарный круг. Одна нога у Общинного гончара была намного короче другой, но когда они ловко вертели тяжеленный каменный разгонный круг, там, внизу, заставляя вращаться основной – с постоянной, строго выверенной нужной скоростью, об этом как-то забывалось.
Вот и сейчас, Глостер, завороженный магией того, как жилистые руки, покрытые глянцево-коричневой полужидкой корочкой, ловко срезали тонкой леской из сухожилия получившийся горшок со стола, и аккуратно перенесли на полку с уже готовыми пятью, невольно сглотнул: мастерство, да!
Он, конечно, давно – с семи лет, наблюдал за работой почерневшего и насквозь продублённого жаром от печей, главного, а сейчас, когда нью-оспа унесла двух младших гончаров, и единственного, профессионала. Потому что мастерская Рафаила соседствовала с мастерской, где Глостер до последнего времени помогал мастеру Моммсену выделывать кирпичи. У этих мастерских даже хозяйственный двор, обширная территория которого тянулась на добрую сотню шагов, обрываясь только на опушке, был общим. Очевидно, потому, что в центре этого общего двора капитально расположились две печи для обжига: мастерских Моммсена и Рафаила. А когда выплюнутая одной из печей, полыхающая словно адским пламенем, головня, отлетела со звонким щелчком на добрых двадцать шагов, лишь чудом не оставив его слепым на всю жизнь, Глостер лично убедился: основания для выноса печей подальше от людского жилья, хозяйственных построек, и окружающего посёлок леса, имелись нешуточные!..
Рафаил, вернувшийся к кругу, только теперь взглянул на стоящего перед ним подростка. Точнее, коротко зыркнул ярко горящим взором из-под кустистых и совершенно седых бровей. На появление Глостера в своей рабочей комнате никак иначе не отреагировал. Но вот рука мастера потянулась к новому кому промешенной глины. Чтоб не ждать ещё десять минут, в течении которых, как Глостер знал, Рафаила от дела может оторвать только пожар мастерской, или смерть, пришлось самому нарушить повисшую между ними весьма напряжённую тишину:
– Здравствуйте, мастер Рафаил.
– Здравствуй. – ни радости от прихода Глостера, ни приветливости в тоне гончара не ощущалось. Глостер подумал, что не зря, похоже, остальные подростки, которым предстояло определиться с будущим занятием, сюда даже не заходили. Потому что после смерти двух помощников Рафаил стал ещё нелюдимей и злобней. Может, так произошло оттого, что один из этих помощников был его внуком? А жена Рафаила погибла от несчастного случая в лесу ещё двадцать лет назад: слишком далеко отошла от охраны, и её задрал вепремедведь. Так что ни дома, ни в мастерской Мастера давно уже никто не ждал, и некому было создать хотя бы видимость Семейного уюта и тепла.
– Мастер Рафаил… Я хотел бы… – Глостеру пришлось сделать усилие, чтоб продолжить без дрожи в голосе, потому что взгляд гончара, кажется, угадавшего, что сейчас скажет подросток, налился настоящей злобой и раздражением – раздражением человека, которого сопливый неопределившийся со своими желаниями придурок хочет оторвать от важнейшего дела в жизни! Поэтому Глостер буквально выплюнул, – Стать вашим учеником!
Ф-фу… Можно выдохнуть: он сказал то, что намеревался!
Рафаил словно бы удивился. Опустил голову, словно рассматривая натруженные руки, которые опустил между коленей. Пауза затягивалась. Глостер переминался с ноги на ногу, думая, что Мастер, в-принципе, имеет право и послать его подальше, отказав в выборе… И хотя обычно так и не делалось, право-то у Мастера имелось.
Не поднимая головы, Рафаил буркнул:
– Я всегда считал, что ты – идиот. Но оказалось, что ещё не совсем законченный… Ладно, пройди в дом, садись за стол – там, в горнице.
Выходя в дверь, которая вела как раз в эту самую горницу, Глостер обернулся: странная ухмылка искажала покрытое густой растительностью лицо Мастера, вытиравшего руки о задубевший до ломкости передник…
– Ешь. Нам предстоит долго и далеко идти.
Глостер не стал задавать глупых вопросов – знал, что Рафаил не жалует болтунов. Просто взял ещё один ломоть довольно чёрствого хлеба – Рафаил явно ходил в общинную пекарню не чаще пары раз в неделю! – и навалил себе половником ещё каши.
Каша у мастера оказалась с репой: на любителя. Потому что придаёт вареву из полбы чуть горьковатый привкус, который нравится далеко не всем. Но Глостер молчал, и продолжал методично жевать и глотать, запивая иногда из плошки простой колодезной водой, которую налил из кувшина, оказавшегося на столе, и поглядывая исподлобья на то, как точно так же поглощает пищу Мастер.
После окончания трапезы Рафаил заставил Глостера встать, и выйти на середину комнаты. Подошёл, обошёл вокруг, придирчиво изучая обувь подростка. Похоже, оказался удовлетворён, потому что буркнул: