Волчица

Однако это сообщение не проняло Сандру.

Ещё бы! На фоне такой Катастрофы:

– Замечательно. – энтузиазма – ну вот ни на грош! – Обещаю, что мы их честно поделим. – похоже, Сандра ей не очень-то и поверила. Лайана попыталась улыбнуться:

– Ну, я смотрю ты совсем раскисла. – Сандра и правда, совсем уж понурила голову, и пождала губы, – Может, тряхнём стариной? Как насчёт обеда и совсем по чуть-чуть – я обещаю: по чуть-чуть! – выпить?

Людмила фыркнула:

– С вами – по чуть-чуть?! Ты кого хочешь обмануть?!

И точно – «чуть-чуть» как-то незаметно превратилось в нормально, а потом – и много…

Всё-таки нужно было и погибших на Дункане помянуть, и за здоровье выпить. И за Защитников. И за Вечность… И столько всего обговорить, и рассказать, что мэр – вовсе не вредный самовлюблённый идиот и сволочь, а очень даже – за них…

Когда Людмила опять прошла в ванну, Ленайна поняла, что – всё! Пора им всем на боковую…

Утром они с Мишей и Линдой провели два часа в спортзале при гостинице. Здесь, конечно, не было таких условий как там, «дома», но всё равно – большая часть паров алкоголя из них «вышла».

Людмила и Сандра спали во второй спальне до самого завтрака, который принесли в номер к одиннадцати часам.

Поев, и ощущая себя непривычно стеснённой всеобщим упадническим настроением, Ленайна предложила (Сдуру, как вскоре выяснилось!) съездить в «родной» интернат. Благо, он находился в этом же городе, на окраине промзоны.

Для такого случая одели даже парадную форму.

Машина довезла их казённо «прикинутые» задницы туда за пятнадцать минут.

Вот он, приют их детства и отрочества. Когда единственной отрадой было несчастное караоке, книги, да походы в музеи столицы…

Всё так же обнесён пятиметровым бетонным забором с сигнальной проводкой по верхней кромке. Чтоб уж никто не отлынивал от учёбы, пустившись в бега по полям и горам. Лесов-то на планете почти не осталось: всё свели под «особую северную»… Впрочем, всё равно пытавшихся сделать это беглецов очень легко отслеживали по пеленгу чипов-удостоверений личности в запястьях.

Ленайна однажды и сама… Отметилась.

Три дня карцера и голодовки прояснили ей только то, что пока чип – в ней, спрятаться нереально. А выковырять его – рудники!..

Охрана на входе в виде трёх старушек пыталась что-то спросить, и втулить им, что «посторонним вход категорически…». Ленайна, тряхнув орденами на груди – вот как чуяла, что пригодится парадная форма со всеми регалиями! – гаркнула, выставив запястье:

– Сканнер сюда! Живо, не то – всю оставшуюся жизнь будете разгребать дерьмо в Центральном городском коллекторе!..

Их, разумеется, впустили.

Особый Статус экипажей танков позволял проделывать и не такое, и влезать туда, куда обычным, и даже управляющим, не то, что – работникам, но и офицерам Флота, иногда ходу не было.

Ленайна повела своё воинство сразу в Зал Собраний.

Боже. Ничего не изменилось. Унылые стены – до половины цвета хаки, выше – грязно-жёлтые. Белённые потолки. Казённо-зелёная трибуна. Жёсткие, истёртые тысячей задов до вмятин-впадин, сиденья скамей… Позади подмостков – скромный полевой алтарь. Ну правильно: не строить же здесь для воспитанниц специальную церковь!..

Сзади послышались шаги: Ленайна обернулась.

К ним быстрым деловым шагом подошла невысокая плотная женщина. Явно – новый директор. Она так и сказала:

– Здравствуйте, майор Мейстнер, здравствуйте, капитан Мейстнер и старший капрал Павлов! Рада приветствовать вас в наших стенах снова. Я – директор, Тора Брайтон. Чем могу быть вам полезна?

Ну ясно – охрана же передала ей их данные.

– Мы просто хотели посетить наш…– Ленайна на долю секунды замешкалась, понимая, что это не укроется от внимательно наблюдающей за ними пожилой женщины, – Родной Интернат. Посмотреть. На него. Кстати – а где миссис Магритт?

– Мне очень жаль, но миссис Магритт перевели. На другую работу. Она теперь – инспектор целой провинции. Сибири.

– А, повысили, стало быть? – Ленайна не была удивлена. Амбициозности, напора и энергии у «железной Сары», как они называли старую директоршу между собой, хватило бы ещё на трёх начальниц.

– Да, повысили. Итак, господа офицеры, чем могу служить?

Ленайна чётко, как на рапорте, озвучила их желания.

Классы осматривали не торопясь, игнорируя удивлённо-недоумённые взгляды занимавшихся девочек всех возрастов – от трёхлетних малюток, до тринадцатилетних, почти сформировавшихся телом, девиц. Линда молчала, Ленайна вежливо кивала на объяснения, что изменилось в технологии обучения за последние десять лет. Хм. Да почти ничего.

Даже побитое молью чучело волка, всё ещё поблёскивающее искорками стеклянных злобных глаз, так всегда её пугавших, особенно в темноте, в кабинете Биологии сохранилось. Не говоря уж о восьмидесяти шести глобусах Колоний в кабинете географии и планетологии. А вот снопы с пшеницей исчезли – как объяснила мисс Брайтон, труха, в которую превратились зёрна и пыльца, вызывали у некоторых воспитанниц аллергию.

Хм… Что-то часто им попадаются случаи этой самой аллергии. Может, и правда – что-то с чем-то здесь, на Глории, скрестилось?.. Хотя, как уверяли хреновы генетики, даже в принципе – не могло.

Посетили они и огромный, и сейчас пустой барак. С заправленными как по линейке, двухэтажными кроватями-нарами. Линда не удержалась: прошла и отсчитала – «пятый ряд, тридцать восьмое место… Чёрт!»

Ленайну передёрнуло: всплыли непрошенные воспоминания о зелёно-коричневых стенах таких же спален в других бараках. Где они все, курсанты и курсантки, независимо от пола, жили (Вернее, падали без сил!) весь первый год, когда обучались в Академии. И только на второй семестр доказавшим серьёзность своих намерений, «выдюжившим», курсантам, выделили отдельные комнаты. Вернее – клетушки.

Вот уж это не хотелось бы повторить!.. А тем более – посетить.

Столовая. Нет, всё тоже по-старому: всё те же мастодонты: алюминиевые кастрюли и чугунные котлы, которые с трудом ворочают краснолицые сосредоточенные поварихи, да жар от раскалённых печей, пробивающийся в громадный зал через окна-раздаточные. Даже неистребимый запах прогорклого дешёвого растительного масла и пережаренного лука – всё сохранилось именно так, как ей помнилось.

И, разумеется, тщательно оттёртые руками дежурных-дневальных, и «нарушителей дисциплины», плинтусы и стенные, пластиковые, под дерево, панели, до середины закрывающие стены низкопотолочного и несмотря на многочисленные лампы, тёмного помещения. Заставленного выстроившимися по линейке столами на тридцать человек. То есть каждый – на один взвод-группу…

Ленайна захотела пройти в спортзал.

И здесь ничего не изменилось. Прозвучал звонок: там, в учебных корпусах, перемена аудиторий. Коридоры загудят, воспитанницы «организованно» перейдут.

Её снова передёрнуло.

Она встала у свисавшего с высоты десять метров каната для лазания, решая, хочет ли возвращаться в коридоры и классы, встречаться с настороженно-озлобленными «самостоятельными» девицами. Директорша восприняла эту остановку и молчание по-своему:

– Уважаемая госпожа майор! Прошу прощения… Не согласились бы вы прочесть небольшую… Воспитательно-патриотическую лекцию? В свете трагических событий на… Дункане. Для поднятия, так сказать, патриотического духа… И оптимизма.

Ленайна переглянулась с Линдой. Та чуть заметно кивнула.

А что: правильно. Всё-таки будет у бедных, задрюченных казённой муштрой, девочек, «официальный» повод откосить от нудных занятий.

Блинн… А ведь они и сами такие «лекции» пережили!

Уже через десять минут, стоя на обшарпанной сцене, за зелёной трибуной с гербом Содружества на передней стенке, она осознала, что, как и те докладчики, которых слушали в детстве они, говорит буквально стандартными формулировками. Казённо-патриотическими фразами. За которыми, как они с Линдой и Мишей сейчас, как никто, ощущают – ничего нет!

Только обыденность серо-защитной жизни, отягощённой военным положением…

Она старалась, чтобы голос звучал не возмущением, а убеждением:

– «… только вы, наша подрастающая смена… Символ нашей надежды и преемственности Идеалов Свободы и Демократии… пронесите же через всю жизнь то тепло, те знания, что пытаются вложить в вас, пока юных и наивных, мудрые Воспитатели… ненависть к общему врагу… скорбь по несчастным колонистам Дункана… память о чудовищном преступлении Сверков…» И так далее.

Она говорила, медленно водя взором по залу, и чувствовала, как ледяная рука стискивает сердце, а руки сами сжимаются в кулаки.

Глаза, эти глаза… Эти обращённые на неё глаза. И их обладательницы!

Она помнила, о, как отлично она помнила – если кто-то из приезжающих к ним в Интернат вот так же, как она сейчас, говорил с этой трибуны, наигранно, словно не от души – маленькие сердца отлично чуют, чувствуют ложь и фальшь. И – не только слов.

А и чувств, которые испытывает произносящий их.

Кажется, в юном возрасте чёртовы ментальные способности у девочек куда выше… Только куда они деваются потом?

Может, удаляются вместе с «созревшими» яичниками?..

К концу своего «патриотически-вдохновляющего» спича она почти кусала губы, и только что не рыдала, ощущая подступившие слёзы за кромкой век.

Однако она заметила – никто так и не свёл с неё глаз, и не погрузился в себя, или не начал в сотый раз рассматривать казённый интерьер зала, как бывало в их время, если докладчик начинал «брехать», или становилось просто… Скучно.

Когда этот выматывающий душу кошмар закончился, и они шли от ворот к автомобилю, Миша, раздумчиво покачав головой, всё же выдавил:

– А сильна ты, оказывается, во вранье… Да и убеждать можешь – без дураков. Если – вдруг! – доживём до увольнения в запас, не думала заняться большой Политикой? Ну, в смысле – баллотироваться куда-нибудь? Избиратели – вот тебе крест! – поверили бы во что угодно!..

– Свинья ты Миша! Не видишь, что ли, что ей хреново?!

– Вижу. Поэтому и пытаюсь поднять нам настроение. Пошутить как бы…

– Вот именно – что «как бы»! Говорю же – свинский баран! Ещё и бестактный, как носорог!

– Ладно, согласен. Шутка не получилась. Извини, Ленайна!

Она посмотрела на Мишу, затем на Линду. Сглотнула. Придурки – но такие Свои!..

– Ладно. Извинения приняты. Однако не думай, что это – повод отмазаться сегодня от… – она многозначительно посмотрела ему на форменные брюки, – Мне сегодня точно понадобится забыться.

И забыть…

Вечером они поужинали роскошно: не торопясь, чинно, и без излишне поспешного потребления алкоголя. Людмила и Сандра, отсиживавшиеся и отлёживавшиеся днём в номере, так как предложение посетить «родные» стены не вызвало у них абсолютно никакого воодушевления, заметно ожили, особенно после рассказа Линды – вот у неё чувство юмора не мог отнять даже Флот. Так что Ленайна в процессе рассказа даже пару раз криво усмехнулась – уж рассказывать-то Линда умела так, что заслушаешься. Ей бы мемуары написать на пенсии. Если, конечно, они, как верно подметил Миша, доживут…

Линда, рассказывая, посматривала на Ленайну, но ничего из возникших у них после «посещения» чувств и мыслей не комментировала – чуяла изощрённым чутьём, что супруга недовольна и расстроена этим самым посещением «родных пенатов».

А вообще за столом они все уже чувствовали себя почти свободно: не осталось того робкого смущения, которое испытывали работницы фермы к офицерам. Как и неудобства за своё «пьянство» и безбашенность – у танкистов.

Все они – люди. У всех – общий враг.

Ленайна и Людмила всё же пили больше остальных. Людмила сетовала на то, что никакие фильтры в ноздрях всё равно не убирают полностью запах: «Ну вот воняет там, внизу, …рьмом – и всё тут!»

Ощущая, что разговор может снова пойти «о грустном», Ленайна предложила тряхнуть стариной: попеть караоке.

– Д-а-а-а… – протянула Сандра, – Я уж забыла, как оно выглядит. Да и песен – что старых, что новых… А, да – там же снизу их печатают! А вообще-то… Было не до них.

– Э-э, фигня! Споём и старые! Думаешь, у нас с Линдой было время и возможность разучить что-то новое? Ха!

Визио в углу настроили быстро. После чего пододвинули к нему стулья, и сели, даже приобняв друг друга. У Линды вдруг скатилась слеза из глаза. Ленайна сделала вид, что ничего не заметила: у неё самой душу снова словно сжимала огромная стальная рука…

Сандра, сидевшая в середине, ткнула пальцем с коротко остриженными ногтями в мелких продольных рисках, что было заметно, так как даже следов лака там не имелось, в прозрачный квадрат меню перед лицом:

– Ну, давайте, что ли, с нашей любимой…

Вначале несмело, пробуя голоса, а затем с полупьяной удалью, они затянули:

– Вот кто-то с горочки спустился – наверно ми-и-илый мой идёт…

Миша, кинув на них недовольный взгляд, плотней засунул наушники в ушные проходы. Но – помалкивал. Во избежание. А молодец. Знает их, как облупленных.

На третьей песне Ленайна поняла, что – ну вот нет того, прошлого, удовольствия – что от самого хорового пения, что от ритмичного раскачивания в такт… Как бы завязать теперь с этой …реновиной потактичней.

С этим ей повезло: на пятой песне в дверь громко и уверенно постучали.

Ленайна как была, в одном бра и юбочке до середины бёдер, (кофту сняла ещё за столом, после пятой или шестой) подошла. Поправила парик. Открыла.

Перед дверью маячили трое полицейских. Стоящий впереди носил погоны сержанта. Держащиеся чуть поодаль оказались рядовыми. Однако хищно-радостного предвкушения никто из них не скрывал. Похоже, разборки и «утихомиривания» доставляли местным полицейским реальное удовольствие. Об этом говорили и резиновые дубинки, предусмотрительно сдвинутые по поясам вперёд.

Сержант демонстративно чётко откозырял, пялясь на её сиськи:

– Сержант Престон, полиция Лахора. В отделение поступил сигнал, что здесь пьяный дебош. Будьте добры ваши удостоверения лич…

Докончить он не успел. Ленайна убрала приветливую улыбочку с лица, и перебила тоном, не терпящим возражений:

– Сканнер!

Сканнер, несмотря на требование сержанта «предъявить», оказался ещё в чехле. Правда, достал он его быстро. Хоть уже и без улыбки.

Ленайна чётко чиркнула запястьем над приёмником.

Сержант не сдержался: при виде появившейся на прозрачном, возникшем над сканнером, экране, информации, уголки его губ опустились ещё ниже, а злобно-предвку-шающее выражение сменилось почти неприкрытым испугом:

– Прошу прощения за… беспокойство, майор Мейстнер! Мы, это… Нас неверно информировали. Ещё раз – наши извинения! – рука теперь и правда, чётко вскинулась к козырьку. И даже спина распрямилась. Двое остальных полицейских своего испуга вообще не скрывали: знали, чем грозит встреча с разгневанным экипажем танка! Изуродуют, если захотят, как Бог черепаху! Причём – голыми руками. И не помогут потом никакие жалобы! Особый статус!

Ленайна чуть кивнула, глядя на троицу прищуренными глазами, словно оценивая. От этого взгляда, она знала и частично даже чувствовала – у хамов в погонах, столкнувшихся со столь грозным противником, и столкнувшихся тогда, когда меньше всего этого ожидали – мурашки бегут по позвоночнику!

Троица, откозыряв, развернулась и двинулась было по коридору к лестничному пролёту.

– Стоять! – Ленайна теперь добавила в голос льда и угрозы, – Я ещё не разрешала… Идти.

Выйдя в коридор нарочито «играющей» походкой, она на своих шпильках, чуть постукивая стальными набойками на них, неторопливо обошла застывшую посреди коридора троицу. У сержанта на лбу выступили капли пота. Лицо стало белей бумаги. Похоже, бедняга ожидал, что сейчас и правда, сбудутся самые страшные его кошмары: избиение до полусмерти и разжалование с последующим отбыванием в урановых рудниках. Или сразу – шахтах Иллирии…

– Ты. – Ленайна хлопнула ладошкой по груди стоявшего от сержанта слева парня посимпатичней, – Сколько у тебя?.. Ну, длина?.. – недвусмысленный взгляд вниз ясно дал понять, что она имеет в виду.

– Ра… Разрешите доложить, господин майор!.. Во…восемь дюймов!

– Хм… И как вас, таких, в полицию берут… Ладно, пойдёт. – она хлопнула его теперь по ягодице, – В комнату шагом марш! Остальные на сегодня свободны.

Смотреть, как очень быстро, только что не перейдя на бег, удаляются остальные, «неизбранные», полицейские, оказалось весьма приятно. Они даже не оглянулись не разу: явно счастливы, что «пронесло!» Войдя обратно в номер, она закрыла и заперла дверь.

В комнате отобранный ею «экземпляр», неуклюже переминавшийся с ноги на ногу посереди ковра, вздрогнул от звука поворачиваемого в замке ключа. Но войдя, – она слышала! – догадался, впрочем, снять фуражку и чуть поклониться:

– З-з…дравия желаю!

Ленайна обошла его сбоку, и кивнула Сандре:

– Хорош маяться фигнёй. Смотри, какого самца я тебе нашла! Нравится?

Сандра склонила голову чуть к плечу. Впрочем, в «игру» врубилась быстро:

– А то!.. Нечасто у нас такие красавцы на ферме появляются. Вернее – никогда!

– Ну вот и хорошо. Вторая спальня – целиком в вашем распоряжении. – и, повернув лицо уже к полицейскому. – Тебя как зовут?

– Эл… Элберт, господин майор, сар!

Ленайна кивнула:

– Так вот, Элэлберт. Тебе предоставляется шанс принести реальную пользу своей планете. Эта девушка – наша самая близкая подруга. Зовут её Сандра.

Твоя задача – выполнить все её желания. Чтоб ей… И, следовательно, и нам, её друзьям, было приятно. И если желания окажутся… выполненными плохо, или Сандра на твоё поведение пусть даже не пожалуется – а хотя бы окажется не удовлетворена полностью…

Остальное сам додумаешь. Самый смелый твой кошмар я могу легко воплотить в…

Задача ясна?

– Т-так точно, господин майор!

– Приступить!

Ленайна не могла не заметить завистливо-грустного взора Людмилы, когда Сандра увела призового жеребца в спальню. Однако астенозная миома матки – не шуточки. Никакого секса! Но в отношении Людмилы у неё тоже имелись определённые планы. А пока…

– Идём-ка за стол. Продолжим нашу «оргию»! – она чуть приобняла замершую посреди комнаты женщину.

– Это тебе Сандра сказала о… – Людмила закусила губу и кинула взгляд вниз, на свою…

– Да. Завтра займёмся. Мы, танкисты, своих в беде не бросаем!

Утром они отвезли Людмилу в столицу. Ленайна лично переговорила с Директором Первого флотского Госпиталя. Оплатила счёт.

Людмила, уводимая вежливо-безликой медсестрой в глубину казавшегося бесконечным, сине-белого больничного коридора, откуда наносило запахом спирта и какого-то антибиотика, смотрела на них так, словно прощалась навек…

Кто его знает – может так оно и будет. Экипажи танков, согласно статистике…

Двадцать семь рейдов.

Она, сглотнув вязкую слюну, постаралась взять себя в руки: Линда же чует.

Всё чует!..

Её шёпот вынужденно громко звучал в темноте – чтобы перекрыть храп Миши:

– Ты что, и правда, хочешь жить вечно?

– Нет. Нет. Думаешь я не знаю, что на самом деле ты хочешь просто вечно сохранять нашу любовь… А это – невозможно… – в голосе Линды звучали слёзы, – И ты, и я… Мы обе знаем, что проклятые психологи дают таким парам, как мы, максимум двадцать-тридцать лет. Чёртовой «гармонии». И взаимопонимания.

Потом, когда происходит перестройка организма… Физический климакс. Психологический климакс… Старые эмоциональные связи ослабевают и рвутся! Зачастую – с кровью. Я… – Линда сглотнула, – Не смогу выдержать, когда ты меня разлюбишь.

Боже! Это так не похоже на никогда не поддающуюся тоске и ужасам войны, и никогда не выражавшую столь бесхитростно свои эмоции, танкистку! Неужели это посещение столь изменившейся, и – не к лучшему! – родины так повлияло?!

У Ленайны горячий комок подкатил к горлу. Она тоже сглотнула. Продышалась. Нет, она не хотела, чтобы Линда слышала и чуяла её слёзы!..

Ведь она – сильная. Самодостаточная. Командир. Лидер. Волчица…

– Ты знаешь. Я никогда не разлюблю тебя. Речь не об этом сейчас.

Речь о том, попробуем ли мы, рискнув жизнями, воплотить наш План – ради будущего этих бедолаг. Ради тех, кто… Прозябает в нищете. Беспросветности. Тянет лямку рабского труда из последних сил. Отчаялся, что положение хоть когда-то улучшится. И бессмысленно-безропотно мрёт, принося себя в жертву кровавой мясорубке!..

– Знаешь, да. Да. Я… готова. Может, именно это и называлось когда-то жертвенностью… Готовностью отдать свою жизнь за «благо всех людей». (Напыщенно-глупо звучит, я знаю!!!) Но – я готова. Может, мы и погибнем. Но мы можем хотя бы попытаться – что-то сделать!

Жертвенность?!

Не-ет, может, Линда думает и так. Но она…

Она – трезвый прагматик. Знает, что это – никакая не «жертвенность», а банальное стремление самовыразиться. Пусть и преображённое в гипертрофированную форму, но – именно стремление доказать всем.

Что они – лучшие!.. Что они…

Э-э, хватит. Кого она пытается обмануть? Не себя же? Там, под поверхностными слоями собственной психики, сознанием, подсознанием и всеми его «уровнями», она отлично видит себя подлинную.

Не надо ей уже никому ничего доказывать.

Всё давно доказано! Даже все сослуживцы – побаиваются… Она и правда – почти стала такой, какой всегда хотела казаться окружающим: сильной, волевой, целеустремлённой… Танкисткой.

Но под скорлупой чёрствой и циничной эгоистки всё ещё живёт маленькая девочка, которой в детстве так не хватало…

Любви?

Материнской любви?..

Чёрт – не разобрались в этом лучшие психологи за те несколько столетий, что существуют инкубатории и детские Интернаты, а уж ей – и подавно не разобраться.

Но вот девочка в глубине души говорит ей, что сопланетниц, и даже сопланетников – жалко. Как жалко и всех тех, кто вынужден не отдыхая, и затянув туже ремни…

Восемьсот с лишним миллиардов.

Неужели их судьба, их жизнь и будущее благополучие, зависит от… Неё?

Ленайна тесней прижала жилисто-поджарое стройное тело супруги к себе. Ей больше ничего не надо: напарница поняла её доводы, и приняла…

Чуть повернув голову она буркнула:

– Миша! Хватит делать вид, что спишь. Меня искусственным храпом не обманешь. Лучше скажи, что ты обо всём этом думаешь.

Миша фыркнул:

– Я думаю, что вы – две сумасшедшие дуры. Идиотки. Которым больше всех надо. И которые изо всех сил норовят сунуть головы в петлю, и там глупо оскалиться на прощание. «Спасение человечества», мать вашу!.. – он грязно выругался.

Затем сказал уже серьёзным тоном. Таким, как сообщал о повреждениях корабля:

– Ладно, если вы решились – знайте: я – с вами до конца. Потому что… Людмила, Сандра, и даже бедолага Пратчетт – поразили меня. Я и не думал, что всё так плохо…

Линда правильно говорит: мы можем хотя бы попытаться!

В Центральном банке столицы Ленайна положила десять тысяч на счёт Людмилы, и ещё десять – на счёт Сандры. На первое время им должно хватить.

Также они с Линдой и Мишей зашли в Государственную Нотарию и изменили Завещания.

Больше на Глории их, вроде, ничего не удерживало.

Отремонтированная «Волчица» выглядела практически – как тогда, когда их экипаж только принимал командование над своим танком.

Изящно-заострённые обводы основного броневого корпуса грозно щетинились выступающими над ним орудийными башнями и гроздьями ходовых дюз.

Дюз Ленайна насчитала на боковой стороне, обращённой к ним, аж тридцать девять: даже на две больше, чем у них было. А молодец адмирал: заботится об одном из лучших экипажей! Можно даже поспорить, что усилена и защита саркофага, и гравикомпенсаторы поставлены последней модификации!.. Не говоря уж об основной плате Матери.

Какое-то время они просто стояли перед огромной передвижной площадкой-консолью, на которой высилось тридцатиметровое тело их машины, наблюдая, как вокруг продолжает суетиться несколько десятков инженеров, техников и мотористов в белых халатах, с разными тестерами-инструментами-кабелями-паяльниками в руках.

Ленайна медленно двинулась вперёд. Остальные, – ну, Линда-то точно – прочтя её мысль! – выстроившись привычным клином, пошли за ней.

Ленайна обошла танк, оказавшись теперь спереди.

Боже!..

На нижней части носа блестело свежей краской изображение, которое они с Линдой и Мишей кое-как скопировали и нарисовали ещё тогда, три далёких года назад – оскаленной морды волка. Да – это был именно волк. Но все остальные, да и они сами, называли корабль всё же именем женской особи этого давно вымершего вида существ.

Потому что главной боевой и эмоциональной движущей силой их экипажа, их тройки – являлись именно они.

Женщины.

Ленайна, подойдя вплотную, не смогла удержаться: потрогала грубо нанесённые линии.