Возвращение чувств. Машина.

К её счастью, похоже, тема этих самых прошлых заслуг и подвигов была возведена в своего рода культ: все дворяне арийских кровей кичились благородными вояками и коварными придворными интриганами так, словно те не были теми же бандитами, жуликами и шлюхами, только в другой одежде и за другие деньги. Судя по рассказам, выходило именно так, если отбросить романтику и «благородную» мишуру… Однако уж эту мысль она попридержала при себе.

В конце визита, когда барон был сыт и вполне ублажён, она, подумав, что честно сделала всё, что могла, поднялась и стала прощаться, помпезно поблагодарив за «чрезвычайно интересно проведённое время».

Уже на выходе из пиршественной залы, она вновь вернулась к коллекции доспехов, гобеленов и прочей дребедени оставшейся от славных предков, и попеняла, что они нуждаются в реставрации… ну, или чем-то такого типа.

Барон снова сослался на отсутствие наличности. Тогда она равнодушным тоном заявила, что земли ей, в настоящий момент, конечно, не нужны, но только из уважения к благородным предкам и славному их наследию, могла бы выделить барону за них некоторую сумму именно в наличных – по счастливой случайности у неё есть деньги, и вложить их в землю, оказав помощь столь достойному рыцарю было бы, как ей кажется, достойным применением для этого презренного металла…

Однако, всё же исходя из реального положения на столь… сильно запущенных пространствах пустующих земель, разумной ей представляется несколько другая, более трезвая оценка их фактической стоимости. Мгновенно оживившийся в бароне сутяга-крючкотвор попросил сказать, во сколько же она оценила бы столь древние и славные земли.

Помявшись, она выдавила, что не хотела бы обидеть столь славного хозяина её представлением о цене этих пусть древних, но нуждающихся в хозяйской руке, и явно приличных последующих вложениях, земель. Барон настаивал.

Ну, она позволила себя уговорить, и назвала эту сумму. Слегка пьяный, но быстро трезвеющий барон, почесав лысеющую голову, признал всё же, что из его соседей уж точно никто столько не предложит. Однако он спросил, как же думает благородная дама распорядиться столь запущенными угодьями. На это она ответила домашней заготовкой – дескать, давно мечтала, разумеется, если не передумает, устроить себе летнюю резиденцию, на те столь жаркие на родине месяцы, что она будет проводить здесь, поправляя подпорченное здоровье целительным горным воздухом, и услаждая взор прелестями пейзажей…

ФонРозенберг, полностью сражённый её низким декольте, располагавшимся (случайно!) в непосредственной близости от его лица, стройным станом, слабым здоровьем и перспективой иметь такую соседку (с расчётом, наверное, на своего «обаятельного» сынка), согласился, даже не сделав попытки поторговаться ещё. Что дало ей убедительнейшее доказательство того, что даже в казалось бы закоренелых крючкотворах и склочниках, дедушка Фрейд со своим учением неизменно находит потаённый закуток, лазейку…

И при соответствующих условиях свою дань с человека возьмёт. А вдвоём с прагматиком-американцем они вообще непобедимы – особенно, если их применять грамотно и спокойно…

Нарисовав не слишком довольную (впрочем, тут же воспитанно убранную) гримаску на лице, словно она не слишком-то рада, что барон выкинул такой финт, и чуть ли не навязал ей сомнительное приобретение, она, впрочем, быстро «овладела» собой. И на вопрос обеспокоенного хозяина ответила, что нет-нет, всё, мол, в порядке! Просто она рассчитывала не так быстро расстаться с почти всеми своими деньгами, а ещё немного погулять на них в столице Империи – Вене…

На любезнейшее предложение барона, она ответила, что не привыкла вот так сходу менять принятые решения, и отказываться от договорённостей с милейшими людьми – да и не хотелось бы поставить в неудобное положение столь любезно пошедшего ей навстречу хозяина!

Словом, после нескольких тактических любезностей с её стороны и улыбок, и мягких нажатий маленькой ладошкой на костлявую руку, барон остался в убеждении, что он истинный рыцарь, милый хозяин и благородный благодетель.

Хорошо, что он не видал лица Марии, стоявшей за его спиной. Впрочем, после характерного движения в её адрес брови хозяйки, няня поторопилась убрать это выражение, пока никто посторонний не заметил.

Оформить сделку договорились завтра в полдень.

Слуги фонРозенберга с факелами проводили их кавалькаду почти до самого замка Кирхштайн. В мерцающем свете пламени его серая громада показалась ей ещё романтичней и таинственней, чем обычно. Но налёта тайны и ощущения чего-то недоброго уже не было.

За ужином Карл фонХорстман был явно заинтригован её частыми и длительными отлучками, однако напрямую спросить стеснялся – боялся, наверное, со своим обычным тактом, поставить милую гостью в неловкое положение. Она сама поведала ему то, что считала нужным. Естественно, скрыв самую важную стратегическую информацию.

Барон-то, конечно, не проговорится, но ушей в замке полно: ей совершенно ни к чему, чтобы через слуг какие-нибудь посторонние узнали о деле, задуманном ею.

Ела и пила она с удовольствием, потому что в гостях почти ни к чему не притрагивалась, разыгрывая придирчивую избалованную леди. (Да и корсет хренов мешал! Зато уж стан стройнил – нужно отдать ему должное!..)

Не то, чтобы она опасалась яда – нет, противоядие Марты она уже допила. Да и маловероятно, чтобы даже враг попытался убить её, не сделав попытки приспособить её к своим целям – хотя бы с тем же сынком… Тем более, что хотя крючкотвор фонРозенберг был и со стажем, что-то рыцарское в нём всё же осталось – это чувствовалось и было заметно даже невооружённым глазом – недаром даже Карл отдавал ему должное…

Скорее, не ела она ещё и потому, что сильна была ещё приверженность неписанному закону о трапезе в доме врага. Хотя главного врага уже не было.

49

Итак, к полудню они с Гюисмансом, Пьером, Гансом (взятым для солидности – детина он здоровый!) и ещё двумя конюхами, захваченными исключительно для симметрии эскорта, прибыли к зданию мэрии.

Не то, чтобы они опасались разбойников. Если понадобилось бы, они с Пьером и вдвоём сумели бы защитить деньги. Просто Катарина не хотела, чтобы окружающие увидели, на что она способна при необходимости. Это могло бы неподготовленной местной широкой публике показаться… несколько странным. Дамам ведь больше подходит имидж слабых, наивных и беззаботных созданий. Она хотела, чтобы вера в это фонРозенберга и других сохранялась. Так что эскорт взяли исключительно для престижности.

Барон, конечно, уже был тут. Они поприветствовали друг друга как старые знакомые.

После обычных вежливых и ничего не значащих фраз, Катарина спросила, почему же сын мессера барона не прибыл на такое важное мероприятие, и когда она, наконец, будет иметь удовольствие познакомиться с ним. На что барон сокрушённо признался, что до сих пор «негодного сорванца» не могут нигде найти.

Выразив вежливое сожаление по этому поводу, она спросила дражайшего барона (разумеется, со всей возможной тактичностью и извинениями), не передумал ли он.

Так как тот, протрезвев, конечно, всё заново обдумал, она счастлива оказалась узнать, что проделанная накануне работа принесла свои плоды: он не передумал, и даже, несколько обиженно, несмотря на её извинения, сообщил ей не без доли высокомерия, что фонРозенберги никогда не изменяют раз данному слову.

Она поспешила заверить любезного рыцаря, что ни в коем случае не хотела задеть его чувства, или честь (упаси Боже!), а просто беспокоилась, не выразил ли протестов его сын – всё же он правомочный наследник, и, возможно, планировал что-либо в отношениях этих земель… На это барон с достоинством ответил, что какие бы планы не были у его наследника, противиться воле отце он никогда не осмелится.

Естественно, она поспешила выразить своё уважение и удовлетворение столь хорошо вышколенным сыном, высоко чтящим мнение родителя – главы рода, и проч.

Наконец они вошли в мэрию. Её там встретили, как родную, со всеми возможными любезностями. Бургомистр только что её не расцеловал – удержало, наверное, опасение, как бы кто не донес бургомистерше… Она даже поопасалась: не заподозрил бы чего Господин Продавец… Барона же приветствовали почтительно, но сухо – официально. Видать, он всех здорово достал.

Все необходимые формальности были выполнены так быстро, а бумаги подготовлены и составлены так грамотно (что немедленно проверили: Гюисманс с одной стороны, а фонРозенберг – с другой), что она опасалась только одного. Как бы старый матёрый крючкотвор не догадался, что его технично объехали – уж он-то был матёрый интриган…

Вид золота привёл всех в умиление. То есть, абсолютно всех! Кроме разве что самой Катарины. Ну и Пьера.

Его тщательно пересчитали. (золото, разумеется, а не Пьера). Бумаги скрепили подписями и Катарина, и барон, и необходимые свидетели и должностные лица. Приложили все необходимые печати. Посыпали песком. Торжественно передали всем заинтересованным лицам и нотариусу – для хранения в архиве.

Организацию банкета здесь же, в большом зале, как раз для таких случаев находившемся прямо при мэрии, взял на себя Гюисманс.

Так как они и об этом позаботились заранее, ни с продуктами и винами, ни с приглашёнными гостями проблем не было.

Состоялся банкет на следующий вечер. Персонал для обслуживания любезно согласился организовать сам мэр-бургомистр (разумеется, договорённость об этом была достигнута и подкреплена заранее всеми необходимыми аргументами). Канделябры со свечами, пиршественные столы, кресла, и прочая посуда в банкетном зале уже имелись… Словом, вовсе не в двадцатом веке придумали организовывать корпоративы в арендованном ресторане.

Если быть откровенной с самой собой, и этот ничем принципиально не отличался от любых других подобных мероприятий, в которых она участвовала там, в прошлой жизни: та же методика церемонного представления, поглощения вкусной, но безликой пищи, видимость взаимного радушия и симпатии, светские пустые разговоры, ни к чему не обязывающие комплименты, красивые, рассчитанные на показ, но жутко неудобные наряды, напыщенно-помпезные тосты за здравие, процветание и т.п…

А за кулисами как всегда – зависть, сплетни и взаимная ненависть всех присутствующих друг к другу. А больше всех – к устроителю банкета. Чужаку. Столичной выскочке.

Однако формально она была принята в элитный клуб местной знати. Чему немало поспособствовала сильная протекция рассчитывающих на дальнейшее «успешное» и выгодное сотрудничество местных боссов. Уж их-то навестить они с Гюисмансом не позабыли…

Позже, естественно, ей придётся наносить и визиты вежливости, мило улыбаться, передавать и выслушивать сплетни, строить козни против соперниц, заключать словесные союзы против… И плести разные интриги. Словом, вести обычную светскую жизнь в самом страшном из всех возможных гадюшников – провинциальном городке.

Однако – «ноблесс – облидж», или, проще говоря по древнеримски, положение обязывает.

Придётся, никуда не денешься! Она же не хочет выделяться из высших слоёв эксцентричным поведением – незачем плодить о себе ненужных слухов.

Денег на этот банкет она не жалела. Их ушло только чуть меньше, чем на саму покупку земель.

Но она добросовестно выполнила и эту работу, перезнакомившись со всеми местными мало-мальски значимыми начальниками и чиновниками-бюрократами, их жёнами, любовницами, родственниками и прочими достопочтенными бюргерами и бюргершами, правдами и неправдами пролезшими к кормушке. На память она пожаловаться не могла, даром что в своё время освоила методику, разработанную для шпионов-профессионалов – это тоже было нужно там, для работы…

Запомнила всех.

Ведя светскую беседу, которую только иногда немного стесняло плохое знание языка – ею немецкого, а собеседниками – французского, она, прикрываясь хорошо отработанной на фонРозенберге маской, незаметно изучала всех этих высокопоставленных лицемеров и лицемерш.      Ничто не могло ускользнуть от её тонкого (почти кошачьего) слуха, и зоркого глаза: ни вскользь брошенная фраза, сказанная в пяти метрах от неё, ни полный значения взгляд, устремлённый на предмет воздыханий какой-нибудь пожилой фрау…

Она всё откладывала в памяти, зная, что настанет время – и всё пригодится…

Словом, старательно готовилась к роли, предназначенной ей судьбой на ближайшие полгода. Ей очень нужна такая тренировка. Ведь во Франции интриганы опытней, а масштаб поля битвы куда обширней.

Конечно, основное внимание и самые цветистые комплименты она отпускала жёнам тех чиновников, которые были главными, и отвечали за всё. И конечно, она понимала, что если бы не убедительные золотые аргументы, и не подарки этим самым фрау и их мужьям, не было бы личных распоряжений, и ей никогда бы не удалось устроить этот раут, и собрать на него эти «сливки» местного общества. Так же, как не удалось бы быть принятой, пусть пока только формально, их маленьким замкнутым мирком. Хорошо, что на деньги она не скупилась.

Торжественно-обеденно-светская часть завершилась танцами. И тут она чуть было не прокололась. Однако мэр-бургомистр, стоявший с ней в паре, оказался милейшим добряком (ну ещё бы – за такие-то деньги!), и подсказывал любезной гостье шёпотом все фигуры неизвестного ей сложного танца. За что получил от Катарины полный признательности взгляд и нежное пожатие руки. А от супруги – совсем другой взгляд, и многозначительный жест.

Ну, традиции соблюдены: сплетни и намёки получили пищу. Но жалеть несчастного подкаблучника она не собиралась. Рассчитывала она использовать его только для деловых отношений. А впрочем… Почему бы и нет?!.. Ха-ха.

Затем общество как-то естественно разбилось на группки, к каждой из которых она подходила, или её подводили, и везде она выслушивала и благодарила, смеялась, получала и раздавала комплименты, и обещания посетить… Или ещё как-то реагировала, продолжая чутко вслушиваться, всматриваться, ощущать давление и подлинные мысли и эмоции – о себе, и присутствующих.

Да, мать ей многое дала! Сколь грозно это оружие – она прекрасно осознавала его страшную и разрушительную силу. Потаённые мысли, скрываемые вожделения, запретные связи… А у кое-кого – и уже свершённые преступления!..

Ничего. Понадобится – она применит и эти знания! Разве шантаж не удобней угрозы смерти? Подло? Плевать. Ей нужно тренироваться и в этом. Его высокопреосвященство должен почувствовать все её полученные и отработанные ей навыки и способности на своей шкуре…

«Вращаться» она продолжала до конца приёма, собрав массу полезнейшей информации и устав, как от разгрузки вагонов с картошкой…

Закончился приём часам к трём утра – выдающееся явление для провинциального центра, где обычно рано ложатся спать. Правда, и встают рано. До рассвета, как в столицах, тут, как пояснил всё тот же мэр, не гуляют – это только её присутствие сделало возможным «столь чудесно проведённое время» столь «быстро промелькнувшим»!..

Она не сомневалась, что обсуждать это «эпохальное» событие будут многие месяцы, если не годы, и ещё внукам передадут – вот, мол, это было до бала Катарины, а вот это – уже после…

Прощалась она со всеми тепло – она и вправду была рада. Хоть и не тому, какие они все милые и обаятельные (как она им радушно говорила), а тому, что они, наконец, уходят.

Теплее всего она прощалась с супругой мэра-бургомистра, чем ещё сильнее встревожила эту почтенную полную даму с тремя подбородками.

Ночевать в городе, несмотря на несколько любезных приглашений, она не стала, а сославшись на лёгкую усталость (ничего себе лёгкую – такая бывает, наверное, только у ломовых лошадей!), оставила все незавершённые дела по уборке на Гюисманса и людей бургомистра, и под охраной Пьера и Ганса уехала в Кирхштайн.

Разбудить в пять утра Томаса оказалось трудно, а собак – легко.

Однако спать с совершенно чистой совестью она ещё не могла. Главное пока только предстояло сделать.

Деньги, которые они с Пьером достали, ушли почти все.

Земли, столь трудно и долго отвоёвываемые фонРозенбергом, достались ей за два-три дня, и за четверть цены. Внедрение в клан местного светского общества, пусть пока только на правах гостьи, и банкет, стоили, конечно, дешевле земельного приобретения. Но в связи с её желанием накормить и повеселить всех от души (ну как же – «хлеба и зрелищ!»), наличности ушло тоже немало.

Впрочем, она была уверена на основании опыта далёкого будущего, что вложенные так деньги не пропадут. Друзей, конечно, не купишь. А вот общественное положение – продаётся! Это отмечал ещё циничный прагматик Рэт Батлер*.

Немного поболтав с Марией, здорово за неё переживавшей, она всё же прилегла на постель, и проспала часа три. Этого вполне хватило, чтобы вернуть ясность мышления, и снять симптомы опьянения и нервный стресс.

Логичность мышления будет поважней красивого наряда.

Ведь теперь ей предстоял разговор с главным действующим лицом.

50

После завтрака, узнав, что Гюисманс как раз вернулся, она, даже не дав ему лечь отсыпаться, вызвала, поставила чёткую задачу, и выдала деньги. Отсыпаться он может всё утро до обеда – пока соберут все доступные подводы, и приведут лошадей и работоспособных вассалов…

Затем она направилась в кабинет барона.

Похоже, он ждал её – принял сразу же. Глаза хозяина ярко горели.

Теперь она называла его «дорогой барон» и «милый мессер Карл», так как он сам разрешил ей это. Ну вот так ему и надо…

Он ещё не был полностью в курсе проведённой ею боевой операции. Хотя, несомненно, о многом догадывался – он был умён, наверное, как минимум, не меньше её. Но деликатен. Словом – джентльмен до мозга костей. Свою обаятельную гостью вопросами смущать не желал, терпеливо ждал результатов её ретивых действий. Очень хорошо.

Вот сейчас она сама всё ему и расскажет.

Однако внешне свою заинтригованность её странными действиями в последние дни «любезный барон» никак не проявлял. Впрочем, он же сам дал ей карт-бланш!.. Да и вообще, он редко проявлял свои чувства так, что их было заметно – совсем как Пьер.

После стандартных взаимных приветствий и пожеланий доброго утра Катарина, не ходя долго вокруг да около, спросила прямо в лоб:

– Дорогой Карл, как вы относитесь к браку?

Глаза «дорогого Карла», несмотря на железную выдержку, расширились-таки на секунду до рискованных пределов. Но голос после небольшой паузы, прозвучал спокойно:

– Что именно вы имеете в виду, дорогая Катарина, чей именно брак?

– Ну, например, наш с вами!

Барон, надо отдать ему должное, рот не открыл.

Наоборот, он долго молчал, с сосредоточенным видом уставившись в пол. (Ага, поможет это ему, как же!)

Затем встал и прошёл мимо Катарины, обойдя вокруг стола. Помолчав ещё, он резко сделал два шага в сторону, и рывком открыл дверь в коридор.

За дверью никого не оказалось.

Быстро подойдя, он так же резко открыл дверь в спальню. Там тоже никого не было. Что, как показалось ей, несколько удивило Карла. Но и обрадовало.

После такого таинственно-заговорческого продолжения настала очередь Катарины удивляться – правда, тоже молча, про себя.

Заперев на ключ обе двери, барон уселся прямо на стол, напротив неё, и, скрестив руки на груди, долго буравил её орлиным взором.

Она отвечала ему жизнерадостной улыбкой и ясным лучистым ангельским взглядом, в который вложила столько честности, сколько смогла наскрести.

Наконец, сдавшись, барон вздохнул и покачал головой:

– Я не могу жениться на собственной дочери.

Катарина, которая, в общем-то, давно чего-то такого и ожидала, стремительно кинулась ему на грудь, весело смеясь сквозь вдруг брызнувшие слёзы, и приговаривая:

– Папочка, дорогой, наконец-то ты решился! А я уж боялась, придётся это из тебя клещами вытягивать! Ну, слава Богу!

– Так ты знала?!!! – моргая сквозь выступившие и у него слёзы, и несколько отстраняя её от себя, спросил потрясённый барон.

Вместо ответа она за руку подвела его к большому зеркалу, и прикрыла рукой свои волосы, приблизив своё лицо к его лицу.

Так как они были почти одного роста, всё получилось отлично: лоб, глаза, скулы, щёки, нос, подбородок и даже ямочка на нём – всё было похоже, словно перед ними было одно лицо, но в двух вариантах: мужском, более мужественном и грубоватым, и женском – полным чувственности, выразительности и красоты. Отличались только губы – у неё они были сочней и выразительней. От матери!..

Барон закрыл лицо руками. Затем резко отнял их и заключил её в объятья. Он не сдерживал рыданий. Она – тоже.

Наконец он первым ослабил объятья, чуть отстранившись, и пробормотал смущённо:

– Бедная Анриетта! Я поклялся ей… Никогда и никому… Как жаль, что она так больна!

– Ничего, отец, зато теперь она спокойна на мой счёт! Так как знает, что я в надёжных руках, и ты меня в обиду не дашь!

– Ох, не перестаю удивляться! Ты – в надёжных руках?.. Скорее уже – я!.. Ах, Катарина…

Тебя, наверное, готов боготворить и защищать до последней капли крови любой мужчина!

Такой дочерью можно только гордиться!

И насчёт того, кто из нас кого не даст в обиду, я уж точно знаю кто – кого… Причём – уже не дала! Ведь это ты спасла наш замок от страшной опасности и беды! Ты даже не представляешь, до чего я за тебя испугался, когда всё узнал! И… продумал.

Как ты могла так рисковать?!..

– Ничего, отец, – повторила она, продолжая улыбаться ему сквозь слёзы, – Это было даже интересно! Хотя, конечно, и страшно. И – трагично. Но я рада, что теперь всё позади. – она снова усадила его в кресло, а сама пристроилась на широкой рукоятке, нежно обнимая отца за плечи, ещё чуть вздрагивающие, – Врага больше нет.

А теперь скажи мне, ты хотел бы вернуть те земли, которые у тебя отсудил фонРозенберг?

– Что за вопрос! Конечно! Клянусь родовой честью, за наше фамильное гнездо – и ты это знаешь! – я перегрыз бы ему горло, если бы это помогло делу. Я ведь уже говорил тебе: чтобы вернуть назад нашу фамильную вотчину, я готов на всё!

– Прекрасно! Это именно то, что я хотела от тебя услышать!

– Ох, чует моё старое сердце, ты опять что-то задумала! Ну, говори – в чём дело?

– Ну… Ты сам это сказал – что на всё готов, чтобы наши земли снова были в распоряжении наших потомков… Можешь немного потерпеть ради них?

– Могу, конечно… Но говори же скорее: что ты хочешь, чтоб я сделал… И терпел?

– Ну, ничего порочащего родовую честь, или противозаконного я от тебя не потребую! Просто я хочу, чтобы ты сделал приятное мне, и… Одной любящей тебя девушке.

Барон смотрел на неё со всё возрастающим подозрением. Прямо видно было, как его цепкий ум просчитывает ситуацию. Он догадался обо всём раньше, чем она закончила говорить. А она и так знала, что он слишком умён… Для рыцаря-феодала.

– Ага! Дорогой отец, я вижу – ты уже догадался. Да, я попрошу тебя жениться на Марии, и жить с ней в любви и согласии!

– Ах ты, плутовка… Хм. Нет ничего проще. А как ты догадалась, что я сразу влюбился в твою… главную фрейлину?

– Папа! Ну прошу тебя! У каждого свои маленькие секреты. Догадалась – и всё!

– Ты – вся в мать! Из всех моих знакомых только она видела людей насквозь…

От этого она и была, наверное, так несчастна – разочарование в друзьях и любимых слишком часто становилось её уделом… Ах, Анриетта.

– Ты прав, папа. Наверное, ей было тяжело с людьми… И, наверное, из-за этого она и любила тебя так сильно – потому, что ты такой, какой есть: ни отнять, ни прибавить!

Я горжусь таким отцом! Ведь в трудную минуту она отправила меня именно к тебе. – Катарина тяжело вздохнула. Затем резко откинула назад со лба растрепавшиеся волосы, – Она-то знала, на кого можно положиться…

Но мы немного отвлеклись. То, что вы с няней любите друг друга, прекрасно. Как раз на этом я и построила свой план.

– План?! У тебя уже был план?!

– Ну да, план. Я хотела, чтобы вы поженились. Ты бы дал ей более престижный и высокий титул, и почётное имя её детям. А она бы родила тебе законных наследников. А в приданном она принесла бы тебе твои старые земли!..

– Титул-то я, конечно ей дам… Постой, о чём ты говоришь? Какое приданное? Какие наследники? И какие, в конце-концов, земли?!

– Мария – очень хозяйственная женщина. Она-то уж наведёт порядок в вашем замке, в твоей личной жизни, и на землях твоей отсуженной вотчины, которую я вполне законно купила.

И которую собираюсь дать ей в приданное.

– ?!

– А что тут такого? Могу я сделать своей любимой няне – урождённой де Каллас, между прочим! – маленький свадебный подарок? Ведь она, как дама благородных кровей, имеет право владеть любой земельной собственностью!

– Она – благородная дама?! И ты – купила эти земли?! Но… Как? Когда?