- -
- 100%
- +
Абдулла-ака понял, что слишком либеральничает, и потому решил действовать строго по внутриведомственным инструкциям. Он молниеносно защелкнул на руках старика наручники, дернул его к себе, нацепил на голову противогаз и зажал резиновый шланг ладонью. Лицо старика мгновенно покраснело, глаза полезли на лоб, жилы на шее вздулись, как веревки. Он задергался, захрипел, стал беспомощно мотать головой.
– Так, я жду! – заорал милиционер прямо в ухо респонденту.
– Да-да, доверяю! – еле выдавил тот сквозь удушье.
– Хотите, чтобы президент баллотировался на третий срок? – последовал очередной вопрос.
– Я не могу дышать, сынок… – с трудом простонал старик, цепляясь пальцами за стол, словно за последнюю опору в жизни.
Но Абдуллу-ака это мало интересовало. Он резко ударил старика кулаком в область печени. Тот согнулся пополам, издал глухой стон и рухнул на колени.
– Отвечай, собака, хочешь или нет? – продолжал вести социологический допрос милиционер.
Старик повалился на пол. Абдулла-ака, разъяренный тем, что процесс идет недостаточно быстро, начал пинать его ногами – в ребра, в спину, в живот. Сапоги глухо бухали о немощное тело, словно кто-то колотил по мешку с костями.
Он успокоился лишь тогда, когда обнаружил, что старик больше не дергается и не издает ни звука.
Тогда Абдулла-ака вызвал подчиненных и приказал труп вынести в морг, который находился в подвале.
А затем пригласил следующего респондента.
В кабинет вошла женщина зрелого возраста – полная, с красным лицом, в цветастом халате и платке, повязанном кое-как. Под глазами у нее темнели мешки, губы дрожали, а в руке она сжимала повестку так, будто та могла взорваться.
– Вы знаете, почему вас вызвали?
– Нет… – прошептала она.
– Вам доверена большая честь: отвечать на вопросы социологического допроса. Они составлены на статьях Уголовного кодекса. Поэтому помните об ответственности за ответы. Итак, вы хотите, чтобы президент баллотировался на третий срок?
– Вай, а президент уже получил срок? Он сидит? Радость-то какая! – обрадовалась женщина, расплывшись в широкой улыбке и захлопав в ладоши. – Так его, гада, давно пора было привлечь к ответственности за то, что он натворил в стране!
Увидев вопиющую неполиткорректность респондента, милиционер рассвирепел. Лицо его налилось багровой краской, ноздри раздулись, губы перекосились, а в глазах вспыхнула такая злоба, будто перед ним стоял не человек, а личный враг государства. Он схватил резиновую дубинку и с размаху обрушил ее на женщину. Удар пришелся по плечу, затем по голове, потом еще и еще – тяжелые, глухие хлопки разносились по кабинету, словно били по мокрому мешку с мясом. Женщина вскрикнула лишь раз, захрипела и, закатив глаза, рухнула на пол без движения.
Помощники Абдуллы-ака, давно привыкшие к таким делам, даже не переглянулись. Двое молча подхватили тело под руки и за ноги, оставляя на полу размазанные кровавые следы, и потащили в сторону двери. Халат женщины задрался, тапки слетели, голова безвольно болталась, ударяясь о порог. Через несколько секунд тело исчезло в темном коридоре, ведущем в подвал.
Третьим был студент политехнического института – худой, высокий, с узкими плечами, в потертом пиджачке и с толстыми очками на носу. В руках он держал потрепанную тетрадь, словно собирался сдавать экзамен, а не участвовать в допросе. Лицо у него было бледное, но взгляд – прямой и упрямый.
Абдулла-ака не любил людей в очках. Такие обычно были в сто раз умнее его самого, а умники всегда вызывали гнев и подозрение со стороны милиции. Почему-то считалось, что именно эти нигилисты-ученые мечтают устроить цветную революцию, подорвать устои государства и лишить честных сотрудников их стабильного дохода. С такими в милиции не церемонились.
– Как вы относитесь к реформам в сфере экономики? – спросил Абдулла-ака, лениво постукивая пистолетом по столу. Металл глухо звякал, будто отсчитывал последние секунды жизни респондента.
Но студент не испугался.
– Плохо, – сказал он, смело глядя в лицо садисту-следователю. – Нет никаких реформ нигде. Одна коррупция и теневая экономика.
– Ответ неправильный! – заорал Абдулла-ака. – За это я отнимаю у тебя несколько «очков»!
Прогремели выстрелы. Студент дернулся, на рубашке расплылись темные пятна, тело содрогнулось и медленно осело на пол. Он еще на мгновение попытался вдохнуть, но воздух уже не пришел.
Только уже остекленевшие глаза не видели, как его тело волокли в морг РУВД и бросили поверх других трупов, словно старый, никому не нужный хлам.
Через минуту в кабинет вошла старушка – маленькая, сгорбленная, в поношенном пальтишке и стоптанных башмаках. Седые волосы выбивались из-под платка, руки дрожали.
Она с изумлением смотрела на окровавленный пол, на вмятины от пуль в стене и на дымящийся пистолет в руке милиционера. Ее рот приоткрылся, а глаза наполнились слезами.
– Это последствия того, что некоторые люди неправильно отвечают на вопросы, опажон! – пояснил Абдулла-ака. – Вот вы, например, как считаете, реформы в стране идут?
– Ох и не знаю, сынок, – залепетала старушка. – Пенсию давно не выдают. Мой муж работает на заводе, а его зарплату уже год как не видим. Сын открыл ферму, и через неделю разорился, так как налоговая потребовала оплату налогов с 1917 года, банк потребовал проценты за невыданный кредит, местный губернатор отнял весь урожай хлеба. Милиция постоянно разоряла его своей продразверсткой…
– Значит, реформ не существует? – процедил Абдулла-ака, медленно поднимаясь со стула. – Хорошо, сейчас посмотрим, что вы скажете на это.
Он вытащил из кармана баллончик и без колебаний брызнул женщине прямо в глаза слезоточивым газом.
Та истошно завопила, схватилась за лицо, стала метаться по кабинету, натыкаясь на стены и мебель, кашляя, задыхаясь, захлебываясь собственными слезами и соплями. Ее голос перешел в визг, а затем в хриплое бульканье.
Милиционер радостно захохотал, как ребенок, получивший новую игрушку, и стал хлестать ее нагайкой. Удары ложились по спине, по бокам, по ногам, ремни свистели в воздухе, оставляя на теле синие и багровые полосы.
Женщине повезло – она не умерла. Потеряв сознание, она рухнула на пол, и санитары увезли ее в больницу, где ей зашивали рассеченную кожу, промывали глаза и молча удивлялись, как вообще можно выжить после такого «опроса».
Пятым был предприниматель – круглолицый, аккуратно подстриженный мужчина в недорогом, но чистом костюме. От него пахло дешевым одеколоном и вечным страхом. Руки он держал сложенными перед собой, плечи были опущены, взгляд – почтительный и скользящий. Он знал, как следует себя вести в милиции.
– Реформы, говорите? Ооо, они идут полным ходом, – сказал предприниматель. – И эти реформы никому не остановить…
Ответ понравился милиционеру. Он довольно хмыкнул, откинулся в кресле и медленно покачал головой, словно слушал приятную музыку.
– А как у нас с демократией? – последовал очередной вопрос.
– Тоже хорошо. К примеру, вот вы, уважаемый, снизошли до разговора со мной, червем ничтожным, – поклонился предприниматель и, словно по привычке, тихо засунул в карман Абдулле-ака пухлую пачку денег.
– Правильный ответ. А веришь ты в будущее страны?
– Конечно, в наше светлое будущее я верил всегда, а когда на трон взошел наш любимый Боши, то понял, что будущее светит всем, просто статьи и сроки будут разные…
Абдулла-ака улыбался, слушая правильные ответы в рамках социологического допроса. Улыбка его была широкой, сыто-доброй и совершенно искренней.
– А что у нас с правами человека?
– Так у вас, дорогой начальник, все права, а у нас – обязанности. Так что все чин чинарем…
Абдулла-ака аккуратно записал ответы предпринимателя, поставил несколько галочек, после чего выписал расписку о невыезде и неразглашении государственной тайны, сунул ее тому в руки и отпустил с миром.
Целых два дня работал Абдулла-ака над заданием начальства, и на третий день на стол Усербая-ака лег подробный отчет по социологическому допросу. В папке были таблицы, расчеты, диаграммы, круговые графики, стрелочки, проценты и жирные выводы, выделенные красным фломастером.
– Это ответы тех, кто сотрудничал со следствием, – пояснил милиционер. – Видите, все сто процентов допрошенных любят президента и хотят, чтобы он был у власти еще как минимум пятьдесят лет. Реформы у нас успешные, материальное благополучие растет, независимость страны стала еще независимее.
– А те, кто неправильно отвечал?
– Они, как обычно, лежат в морге. Правда, он переполнился, пришлось трупы везти в соседний район.
– Сегодня же проведите следствие, по результатам которого все эти трупы спишите на действия террористической организации, которая начинает войну с народом, – приказал начальник. – А вас я представлю к очередной награде.
На следующий день социологические результаты были опубликованы в газетах «Народное счастье», «Правда против лжи на Востоке», «Голос республики», «Новости из республики», «Биржевой вестник Азии» и других.
В них журналисты взахлеб писали, как люди безмерно любят своего фюрера, как верят в реформы и как никакие силы не заставят народ уйти от выбранного курса. Благодаря таким социологам, как Абдулла-ака из РУВД, весь мир знал: народ республики счастлив, свободен и ни от кого на планете не зависит.
(2 января 2007 года, Фолкетсвиль)
Как милиционер Абдулла-ака на разведку ходил
Работал в РУВД доблестный милиционер Абдулла-ака. Был он грозой нерадивым ученикам, которые сбегали с уроков, потому что не желали учить наизусть мудрые книги великого Главнокомандующего-фюрера, и нечестным бизнесменам – тем, что не платили налоги на содержание милиции, уклонялись от душеспасительных бесед с человеком в форме и пистолетом, прятались от воспитательных ударов резиновой дубинкой и забывали приносить благодарственные конверты. Абдулла-ака умел напоминать таким заблудшим душам, что закон – это он сам, а справедливость измеряется толщиной пачки купюр и степенью покорности.
Особенно его боялись женщины неприглядного поведения, известные склокой в местной администрации, где они зачем-то требовали от власти соблюдения прав и свобод человека, выплат пенсий и пособий. Еще больше дрожали старички, которые смели прибывать в столицу без регистрации и не давали на штраф, а это, как известно, каралось пожизненным заключением с возможностью продления. К таким правонарушителям Абдулла-ака был всегда строг, иногда, может быть, и жесток – так ведь все для закона и справедливости, иначе нельзя.
И поэтому начальство всегда поручало ему самые ответственные задания. Вот и сегодня подполковник Усербай-ака вызвал к себе бравого милиционера.
Войдя в кабинет шефа, Абдулла-ака сразу понял, что руководство не в духе. На диване не было девочек легкого поведения, которых обычно поставлял отдел нравов для поддержания рабочей атмосферы. На столе отсутствовал коньяк «Наполеон», которым регулярно снабжал отдел борьбы с экономическими преступлениями. Не было и флаконов духов, дезодорантов, коробок конфет и аккуратных свертков с деньгами, предназначенных для столика подношений. Кабинет казался голым, холодным и каким-то сиротливым, словно в нем давно никто не радовался жизни.
Усербай-ака был злой, грустный и печальный одновременно. Его лицо осунулось, глаза покраснели, под ними залегли темные круги, а усы поникли, будто тоже переживали тяжелые времена. Он сидел, уставившись в одну точку, и медленно вертел в пальцах пустую ручку.
Абдулла-ака даже посочувствовал ему: как-никак подполковник был его наставником, учителем и просто начальником.
Не предложив пиалки водки и горячей самсы, как бывало раньше, Усербай-ака начал тяжелый разговор:
– Плохи дела у нашего РУВД. По всем показателям мы отстаем от других районных инстанций. Налоговики перевыполнили план по изъятию налогов у бизнесменов и пенсионеров на сто пятьдесят шесть процентов. Таможенники сдали государству и положили в свой карман дохода в три с половиной раза больше, чем за отчетный период прошлого года. Даже электрики и санэпидемстанции впереди нас по полученной от народа прибыли.
Абдулла-ака был конкретен:
– В чем провал-то? Я сам лично приношу в РУВД каждый день доход с трехпроцентным ростом. И другие тоже стараются. Неужели мы не можем войти в пятерку лидеров?
– По этим показателям мы переплюнули многих, одна статья «возмещение экономического ущерба государству» со стороны непорядочных элементов приносит нам в бюджет огромные суммы, – махнул рукой Усербай-ака. – Но ведь мы – милиция. У нас есть и другие задачи.
Абдулла-ака удивленно вскинул брови:
– Например?
– Например, бороться с преступностью.
Что-что, а Абдулла-ака этого не знал. Он вообще считал, что с преступниками обязаны бороться врачи и сантехники, в худшем случае – строители. Врачи, потому что лечат, сантехники, потому что прочищают засоры, а строители, потому что умеют заделывать трещины. А милиционерам, по его твердому убеждению, положено совсем другое: собирать дань с народа, следить, чтобы никто не уклонялся от добровольно-принудительных пожертвований, и пытать, и варить в чае тех, кто не желает делиться с милицией своей собственной собственностью и имуществом. Именно в этом Абдулла-ака видел высший смысл службы.
И потому новость о том, что милиции, оказывается, еще и с преступностью нужно бороться, неприятно поразила его, словно дубиной по затылку. Внутри у него что-то обидно сжалось, мир на мгновение перекосился, показался неправильным, несправедливым, перевернутым вверх тормашками.
– Да, да, я понимаю, Абдулла-ака, что это неприятная новость, – вздохнул начальник. – Я и сам сегодня был поражен этим, когда министр заявил на коллегии о наших провалах в борьбе с преступностью.
– А в чем мы провалились? – чувствуя обиду за несправедливое отношение к работе всего РУВД, за честь мундира, за собственный авторитет, спросил Абдулла-ака. Его голос дрогнул, в нем зазвенело оскорбленное достоинство.
– В борьбе с организаторами пловно-дынной революции!
– О боже! – вскрикнул милиционер.
Он часто слышал об этой страшной угрозе, что якобы исходила из-за рубежа. Именно там, на коварном Западе, готовились планы по устранению Главнокомандующего-фюрера от власти, которого народ, как всем известно, призвал быть вечным на посту главы государства. Говорили, что подрывные силы хотят внедрить в республике радикальный демократизм и демократический фундаментализм, чтобы люди знали – ужас какой! – свои права и умели требовать соблюдения свобод.
От одной этой мысли у Абдуллы-ака похолодели ладони. Да кто такое потерпит?! Действительно, это страшнейшие преступления против стабильности и тишины. Не зря в последнее время были депортированы все иностранные гуманитарные миссии, которые, без сомнений, занимались шпионажем, свержением власти и вредительством.
– Я тоже был в шоке! Хотя у нас сорвались две операции… Об этом мало кто знал из вас. Потому что задания были секретными. Но вам, Абдулла-ака, я скажу, – тут Усербай-ака посмотрел по сторонам, боясь, что их кто-то может подслушивать, и перешел на шепот: – Вначале в Западную Европу отправили Гулю-майоршу, ну ту, что из паспортного отдела. Она устроилась в стриптиз-бар и должна была внедриться в местную правозащитную среду. Но ее раскусили. Потому что, как оказалось, у нее на одной груди есть татуировка герба нашего государства, на другой – портрет Главнокомандующего-фюрера, а пониже спины наколки текста – все статьи и главы Уголовного кодекса. Представляете, что произошло, когда Гуля-майорша под музыку стала раздеваться?..
Милиционеры мысленно представили эту картину: жирные складки, перекатывающиеся волнами, блестящую от пота кожу, колышущиеся груди с государственным гербом и суровым ликом фюрера, и между всем этим – торжественно мерцающие строки уголовных статей.
Да, было неприятно. Особенно учитывая жирные телеса Гули-майорши.
– Как же вы это не углядели? – укоризненно сказал Абдулла-ака, покачав головой, словно старший родственник, уставший от чужих глупостей.
– Да когда принимал на работу, ее тело было чисто, без всяких там излишеств, а потом… в темноте же не увидишь эти наколки, – стал оправдываться Усербай-ака, нервно теребя пуговицу на мундире и отводя глаза в сторону. Лоб его покрылся испариной, усы дрожали, словно у провинившегося кота, пойманного на краже сметаны. – Но это не страшно. Потом на разведку ушел Гулям-ака, что был начальником Гули-майорши. Ох, и тут прокол произошел…
Гулям-ака был человеком солидным: низкий, коренастый, с квадратной головой, мощной шеей и животом, нависающим над ремнем, словно отдельный государственный орган. Лицо его украшали густые усы, в которых постоянно застревали крошки самсы. Глаза маленькие, прищуренные, всегда высматривали потенциальную выгоду. В паспортном отделе он считался великим мастером по выдаче справок, разрешений, удостоверений и прочих бумажек, без которых человек в стране считался почти мертвым.
– Что? Все тело тоже в наколках? – испуганно спросил милиционер. – Неужели прочитали присягу на верность Главнокомандующему-фюреру на его спине?
– Нет, все иначе. Его тоже как гастарбайтера отправили на Запад, а он, оказывается, трудиться не умеет, хотя попал на стройку. Не только цемент замесить и кирпичи уложить, даже не понимает, что такое стамеска или рубанок, как доски подогнать, циклевать полы или красить стены. Несколько дней его прощали за такие промахи, думали, что это он потерял ориентацию от незнакомого образа жизни и климата. Но наш-то Гулям-ака – человек сообразительный, сразу увидел прибыльную стезю. Он стал налево продавать стройматериалы, за чем и был пойман с поличным. Его депортировали без права когда-либо посещать страны Шенгенской зоны.
Милиционеры представили себе эту привычную и даже приятную картину: Гулям-ака, стоящий возле кучи кирпичей, пересчитывающий купюры жирными пальцами, с довольной ухмылкой на лице и мечтами о новой иномарке.
– Да-а-а, не оправдал Гулям-ака ваших надежд, – вздохнул Абдулла-ака. Ему было стыдно за коллег, будто за дальних родственников, опозоривших весь род. Внутри что-то неприятно скреблось, словно мышь в мешке. – И что же теперь делать? Ведь сели в лужу, перед другими лицом в грязь упали…
– Хочу доверить это дело вам, дорогой Абдулла-ака, – твердым голосом сказал полковник.
Абдулла-ака от неожиданности вздрогнул.
– Боитесь, уважаемый? – заметил его замешательство Усербай-ака, прищурившись и внимательно всматриваясь в лицо подчиненного.
Но милиционер вскинул руку в неком подобии приветствия:
– Никак нет! Я всегда готов служить Главнокомандующему-фюреру и стране. Я ничего не боюсь и готов на все.
– Иного ответа я и не ожидал от вас, – удовлетворенно протирая руки, словно предвкушая удачную сделку, произнес начальник. – Мы разработаем операцию, все проведем тонко и четко, чтобы западные спецслужбы не заподозрили ни в чем. Мы учтем ошибки Гули-майорши и Гуляма-ака.
И они сели за разработку плана, который был тщательно оформлен на нескольких десятках листов, прошит суровой ниткой, скреплен печатями с двуглавыми орлами, полумесяцами и профилем Главнокомандующего-фюрера. Документ утверждали в МВД республики, потом согласовывали в Секретной канцелярии, потом еще раз перечитывали специальные люди в специальных кабинетах без окон, где всегда пахло пылью, страхом и холодным табаком.
Абдулла-ака получил «выездную визу» в паспорт, ему похлопотали и о въездной визе из одного европейского посольства, и очень скоро милиционер, переодевшись в гражданское – в тесные джинсы, клетчатую рубашку и куртку с рынка, – уже стоял в аэропорту с дешевым чемоданом в руке, изображая из себя бедного, но гордого правозащитника.
Он садился в самолет, держа курс на Западную Европу – туда, откуда, как считалось, исходила главная угроза пловно-дынной революции.
Приехав в столицу одной из европейских стран, Абдулла-ака поразился: улицы чистые, люди улыбаются, полицейские не берут взяток прямо на глазах, и это сразу вызвало у него стойкое подозрение. В центре города он нашел известный фонд, который финансировал гуманитарные программы в государствах третьего мира и когда-то имел представительство в республике милиционера.
Там Абдулла-ака важно представился правозащитником и потребовал денег на организацию пловно-дынной революции.
– Чего-чего? – растерялось руководство.
– Как чего? Пловно-дынной революции! Ведь вы раньше давали моим коллегам на это большие деньги – миллионы долларов! – разъяренно ответил Абдулла-ака.
Он решил, что перед ним сидят матерые шпионы, которые специально ничего не хотят говорить прямо, проверяют его, щупают, вынюхивают. Он даже внутренне приготовился, если что, схватить кого-нибудь за грудки и признаться под пытками.
Сидевшие за столом сотрудники фонда – аккуратные, чисто выбритые, в очках, с блокнотами и планшетами – переглянулись. Один из них вежливо спросил:
– Дайте нам пояснение, что такое пловно-дынная революция? Мы впервые слышим этот термин. Что он означает?
Абдулла-ака чуть в ступор не вошел. Ведь что это такое знал в республике каждый: рядовой милиционер, налоговик, банкир, таможенник, чиновник. Все получали соответствующие установки сверху. Даже простые граждане слышали по телевизору и читали в местной прессе об этой страшной преступной деятельности.
А тут, на Западе, все прикидываются дурачками. «Может, это проверка?» – подумал разведчик-милиционер и начал объяснять, как умел:
– Это когда нас хотят оторвать от исторических и культурных корней, от предков, прежнего образа жизни и мышления. Сначала заменить наш национальный продукт – дыню – на банан или манго, сделать его единственно любимым в нашей республике, что ведет к зависимости от Африки. Потом взяться за плов: вместо баранины класть рыбу, вместо риса – какую-то крупу, вместо моркови – спаржу, вместо лука – кукурузу, а вместо масла – джин или виски. И чтобы люди позабыли традиционное блюдо и ели новое, сделанное по западным меркам.
Отказавшись от того, что было национальным достоянием, народ начнет поклоняться западным ценностям: слушать английскую музыку, носить французские платья, ездить на германских машинах, пользоваться итальянской косметикой, кушать американские гамбургеры.
А дальше – больше: люди захотят соблюдения прав человека, свобод, всего того, что написано в Конституции (ха-ха, вы же знаете, что не все написанное – закон), они перестанут верить Главнокомандующему-фюреру, потребуют смещения его с поста, демократических реформ и новой экономической политики. А этого ни сам глава государства не хочет, ни охраняющая его милиция…
Внимательно слушавшие милиционера сотрудники фонда еще раз переглянулись – быстро, почти незаметно, словно люди, которые одновременно поняли, что перед ними либо сумасшедший, либо гений, либо редкое сочетание первого и второго. На лицах у них промелькнули вежливые улыбки, профессиональная заинтересованность и легкая тень тревоги.
А потом самый главный из них, седой мужчина с аккуратной бородкой и дорогими часами, сказал:
– Мы поняли вас. К сожалению, денег на такую революцию у нас нет, не предусмотрено Уставом. Но мы можем дать вам адрес, куда вам следует пойти с этим проектом, и там вам помогут.
– О-о, да-да, дайте, пожалуйста, адрес, – обрадовался Абдулла-ака.
Сердце его радостно забилось: наконец-то он начал распутывать клубочек заговора. Еще немного – и он выйдет на главных организаторов, на мозговой центр пловно-дынной революции, а там уже недалеко и до полного уничтожения врагов.
Руководитель фонда написал что-то на небольшой карточке и передал милиционеру. Абдулла-ака долго и серьезно разглядывал иностранные буквы, делая вид, что понимает каждое слово, потом горячо поблагодарил сотрудников, пообещал им проценты отката, если получит финансирование проекта. Те смущенно хмыкали, кивали и махали ручками, как машут детям, которых провожают в долгий путь.
Абдулла-ака отправился в новое учреждение и нашел его быстро. Перед ним возвышалось большое здание с табличкой Spital, а на стоянке стояли машины с красными крестами и надписью Ambulance. Туда-сюда бегали люди в белых халатах, кто-то шел с повязкой на голове, кто-то – с костылями, кто-то лежал на каталке под капельницей. В одних помещениях делали прививки, в других бинтовали раны, где-то измеряли давление, а где-то за стеклянной стеной резали людей на операционных столах.
– О-о-о, – догадался милиционер. – Я попал куда нужно. Здесь всех готовят в диверсанты для разных стран и тут дают задания и деньги на проекты.
У какой-то женщины в халате и кепке, с усталым лицом и темными кругами под глазами, сидевшей под вывеской «Reception», он спросил, где можно поговорить с главным.
Женщина устало ответила, что главный занят, но может принять дежурный сотрудник.