Похищение мумии

Пролог

Москва летом 1991 года бурлила своей драматической и противоречивой жизнью, что казалось вот-вот что-то должно произойти. Воздух дрожал от жары и нервного напряжения. Вечерами над городом стоял запах бензина, липы и надежды – странный коктейль уходящей, застывшей в прошлой парадигме, эпохи. На улицах, в троллейбусах и очередях у магазинов люди спорили о политике, о будущем, о «новом времени», которое, как казалось, уже начиналось. В глазах одних горел азарт перемен, в глазах других – усталость от вечных обещаний.

Люди, утратившие доверие к прежней коммунистической системе, жили между прошлым и будущим, как пассажиры поезда, застрявшего на перегоне. Газеты писали о демократии, митингах и приватизации, телевидение спорило само с собой, а из каждого окна доносился гул магнитофонов – «ДДТ», «Кино», Тальков и редкие записи зарубежных групп, добытые на Горбушке.

Кризис поджимал всех: инженеры торговали на рынке колготками, профессора искали подработку, пенсионеры собирали пустые бутылки, чтобы купить хлеб. Магазины стояли полупустые, полки с гордостью демонстрировали изобилие уксуса и томатной пасты. Иногда «выбрасывали» масло или колбасу – и тогда очередь выстраивалась мгновенно, будто выросла из асфальта.

Но город всё же жил. Метро, хоть и с гулом, но исправно возило миллионы москвичей, эскалаторы скрипели, как старые органы, а на станциях пахло железом и терпением. Автобусы и троллейбусы, обшарпанные, но упрямые, ползли по Тверской и Ленинскому проспекту, обгоняя редкие иномарки. Водители, ругаясь и потея, пытались справиться с капризными «ЛиАЗами», а кондукторы пересчитывали медяки, гремя сумками, словно кассиры судьбы.

ЖЭКи всё так же латали трубы, ругались с жильцами и писали объявления на выцветших ватманах: «Воды не будет с 9 до 18 часов». Дворники, будто не замечая исторических бурь, подметали улицы с философским равнодушием – их профессия была важна при любой власти.

Итак, Москва стояла на пороге перемен – усталая, нервная, но по-своему красивая. Город, как старый гигант, чувствовал: скоро грянет что-то великое, и ни жара, ни пустые полки не смогут остановить этот надвигающийся шторм.

При этом Кремль оставался символом власти и монолита – краснокирпичной твердыней, возвышавшейся над рекой и временем. Но внимательный глаз мог заметить: в его непоколебимом облике будто проступали невидимые трещины. Не в стенах и башнях – в смысле, в духе. За крепкими стенами уже гудела растерянность, как в старом трансформаторе, и в мраморных коридорах, где еще недавно шагали уверенные партийные вожди, теперь стояли растерянные люди, боявшиеся взглянуть в завтрашний день. Власть и события ускользали через их пальцы как песок.

Красная звезда на Спасской башне сияла по-прежнему ярко, но её холодный свет казался каким-то уставшим, словно она горела не верой, а по инерции. А над Кремлем по-прежнему трепетал алый флаг СССР – гордый, выцветший от десятилетий ветров и обещаний. В его шелесте слышалось не столько торжество, сколько прощание: сама ткань, казалось, понимала, что её время подходит к концу. Ветер, играя с флагом, словно пробовал – выдержит ли он ещё один шторм истории.

Президент большой, уже трещавшей по швам страны, Михаил Сергеевич Горбачёв, проводил бесконечные часы у телефона. Его голос, усталый, но ещё пытавшийся звучать уверенно, звенел в трубках союзных республик. Он уговаривал, убеждал, просил «подумать о будущем страны», «о народе», «о стабильности». Но в ответ чаще слышал осторожное молчание или холодное, вежливое «мы подумаем», «не всё так просто», «не станем торопить события». Одним звонил с раздражением – бывшим партийным соратникам, теперь строившим карьеру на руинах прежней системы; другим – с отчаянием, пытаясь удержать хоть какую-то нить союзного единства.

Телефонные переговоры напоминали игру в домино, где каждая кость вот-вот могла опрокинуть всю конструкцию. Но большинству было очевидно – Союз на пути к распаду, и это уже не остановить. А где-то в глубине души Горбачёв уже знал: история не слушает уговоров. Конец был не просто близок – он был уже внутри, как червь в спелом яблоке.

Но кроме Кремля существовал ещё один символ прежней эпохи – Мавзолей. Он стоял у подножия Красной площади, строгий и безмолвный, словно гранитный сфинкс, хранящий тайну советского века. Построенный в 1930 году по проекту архитектора Алексея Щусева, Мавзолей стал храмом новой религии – религии материализма и веры в неизбежность коммунизма. Щусев вдохновлялся египетскими пирамидами и зиккуратами древнего Востока, создавая сооружение, где каждая грань несла символику вечности и непоколебимости власти.

Внутри, под мягким электрическим светом, покоилось забальзамированное тело Владимира Ильича Ленина – не просто человека, а идола, в которого верили миллионы. Для одних он был святым революции, для других – напоминанием о страшной цене, заплаченной за утопию. И всё же его мумия продолжала нести идеологическую службу: как будто сам Ленин своим мёртвым взглядом говорил – «путь верен, просто вы свернули не туда».

Толпы по-прежнему шли к Мавзолею – кто из уважения, кто из привычки, кто просто ради любопытства. Люди стояли в очередях, молчали, глядя на неподвижное лицо вождя, и каждый видел в нём что-то своё: кто-то – потерянную веру, кто-то – стылую насмешку над надеждой. А кто-то тихо и незаметно сплёвывал на пол.

И всё же, несмотря на внешнюю неподвижность, Мавзолей уже начинал терять своё сакральное значение. Его гранитные плиты, казалось, впитывали в себя тревогу времени. А мумия, некогда воплощавшая идею вечного будущего, теперь выглядела символом того, что вечного не бывает.

Несмотря на экономический и политический кризис, Мавзолей продолжал охраняться с той же ритуальной педантичностью, что и раньше – как будто сам режим пытался залатать трещины артефактом вечности. У входа стоял прочетный караул: солдаты в почетной форме с блестящими ремнями, белыми перчатками и кирзовыми сапогами, лица их были каменные, движения отточенные. На рассвете и в сумерках они цельно меняли посты, шаг их гулко отбивал такт в сердце площади; публика лепилась вокруг – туристы, старики, любопытные – и тихо разглядывала церемонию.

Внутри здание хранило холодный порядок – полированные плиты, приглушённый свет ламп, запах формалина и полироли. Саркофаг Ленина стоял под стеклом, вокруг него – аккуратность и стерильность музейного порядка: пыль выметена, подносы протерты, микрофоны выключены. Тело – забальзамированное лицо, закрытое очертание рук – выглядело почти иллюзорно девственным, словно идея, которую оно представляло, до сих пор держалась в запотевшем стекле. Идея эта – революция и вера в светлое, индустриальное завтра – ощущалась как древняя витрина с артефактом: тронув её, можно было бы обнаружить, что внутри – всего-навсего музейная экспозиция, но толпа по-прежнему склонялась.

История мавзолея была проста и театральна: первичный деревянный курган смерти возник в 1924 году по инициативе партийного руководства; затем, в 1930-е было возведено каменное, монументальное строение, в котором соединились солидность классицизма и навеянные древними мавзолеями формы. Проект рождался из потребности сакрализовать образ вождя – превратить тело в символ, а символ – в инструмент политической легитимации. Мавзолей служил не только местом поклонения: он стал кинематографическим кадром советской власти, её обещаний, её ритуалов. И даже когда идеология трещала, сама фигура Ленина внутри продолжала функционировать как концентратор смыслов: память о Октябрьской революции, о победе в Гражданской войне, о НЭПе и великой стройке ГОЭЛРО – всей той пафосной панораме, что когда-то была программой страны.

ГОЭЛРО, кстати, был одним из символов тех амбиций – план электрификации, обещавший озарить заводами и линиями всю страну; НЭП – временная оттепель, когда торговля и мелкое предпринимательство получили передышку; а Гражданская война – кровавая коллизия, которая делала миф о «победе пролетариата» пост-историческим оправданием. В Мавзолее это всё сжималось в спокойное лицо под стеклом: идея вечного прогресса, упакованная в музейный экспонат. Но, как оказалось, и труп может начать новую жизнь, если сложаться все необходимые обстоятельства. И они сложились.

…И в один из душных летних вечеров, когда тени домов ложились длинными штрихами по брусчатке Красной площади, у ступеней Мавзолея стояли двое. Первый – грузин. Мрачный, носатый, с тяжёлым взглядом, он был одет проще простого: джинсы, потрёпанные кеды и спортивная куртка «Адидас», чуть заметно облезшая на рукавах. Лёгкая щетина на подбородке, пальцы с рубцами – человек, привыкший к быстрым решениям. Золотой перстень особо выделялся, словно был чужим на нелепом фоне. Его походка – уверенная, будто каждое движение заранее просчитано. Взгляд – холодный и осторожный, но с оттенком самоуверенности, которую даёт умение договариваться.

Второй – быковатый, плотный; шея короткая, как у бойца, плечи широкие. На руках и шее – тюремные наколки: звёзды, волчьи пасти, крошечные символы, которые читаются как биография. Лицо простое, с рублеными чертами; смех его похож на удар по столу. В нём было что-то одинаково опасное и комичное, как у человека, который привык, что любые вопросы решаются кулаком или словом.

Они курили «Мальборо», вдыхая тяжёлый вечерний воздух, и смотрели, как часовые сменяли пост у мавзолея – поворот головы, выдох, шаг влево, шаг вправо. Разговор их шел на криминальном языке – коротко, по делу, без красивых слов.

– Товар заказан, – сказал грузин ровным, спокойным голосом. – Платят валютой. Не мелочками, – он покрутил сигарету между пальцев, как счёт денег в уме. – Нужна гарантия, и – главное – скорость. Ты понимаешь, Мускул?

– Базара нет, – ответил быковатый, выпуская облако дыма. Мускул – это было его погоняло. Настоящее имя – Сергей. Фамилию свою он постарался забыть. – Но риски большие. Менты могут наступить, могут «помешать» – с этим надо считаться. Склад у нас, но не святой: народ суетливый, глаза лишние появляются.

Грузин плевнул на асфальт, равнодушно, и шаркнул ногой.

– Да ну их, – сказал он. – Время сейчас наше: бартер с кем надо, «менты» – наши люди, если что. Заберём товар – и через двое суток клиент получит. Деньги – в валюте, на счёт, наличкой. Ты понимаешь, о чём я?

– Понимаю, Гиви, – буркнул Мускул. – Но «наши люди» – это не шутки. Кто скажет, что это не провокация? Кто будет отвечать, если облют? Братва не поймет, если что. Это политика – не наша сфера.

– Мы отвечаем, – коротко сказал Гиви. – У нас связи, и у нас – кэш. Ты делаешь своё – я своё. Никто не лезет. Никто не спрашивает. Без лишних движений. А полититкой пусть занимаются в Кремле.

– Хорошо, – согласился быковатый. – Только чётко: расписать время, место – но без писем, без свидетелей. И голову не теряй.

– Базара нет, – повторил грузин и поджал губы. – Берём, грузим, едем. Деньги получаем – делим. Всё просто.

Они помолчали, глоток дыма, скрип сапога часового – как метроном, который мерит шаг истории. Вокруг Мавзолея шагали туристы и пенсионеры, но для этих двоих Красная площадь была скорее деловой площадью, чем святыней: место, где старые ритуалы и новые схемы пересекались и менялись местами.

Гиви был напряжен: в его голове зрел план.

Глава первая. Патологоанатом Вячеслав Мурзилкин и его ученик

Ташкент летом 1991 года жил под палящим солнцем и под таким же горячим, тревожным дыханием перемен. Всё, что происходило в Москве, Ленинграде или Новосибирске, здесь ощущалось с восточным колоритом – медленно, но неотвратимо. На базарах стоял гул: торгаши кричали, спорили, взвешивали, пересчитывали купюры, словно отбивая новый ритм жизни.

Дефицит стал привычным фоном, как жара или пыль. Инфляция срезала не только накопления, но и надежды. Люди часами стояли в очередях за сахаром, мылом, бензином, тканью, а по вечерам пересчитывали талоны и жаловались на судьбу. Цены росли быстрее, чем бакинская нефть, зарплаты опаздывали, пенсии и пособия таяли, как мороженое на солнце. Милиция всё чаще напоминала банду в форме: одна половина брала «на лапу», другая – крышевала тех, кто платил больше. Закон и понятия сливались в одну мутную жидкость, где трудно было различить – кто охотник, а кто добыча. Блатная речь стала повсеместной и, как ни странно, понятной для большинства населения.

Торговая мафия правила рынками и магазинами. Бывшие партийные функционеры, мгновенно переориентировавшись, переквалифицировались в коммерсантов: кто-то продавал лицензии, кто-то – квоты, кто-то – просто подписи. Народ же, уставший от красных лозунгов, давно перестал читать Карла Маркса и «Краткий курс истории ВКП(б)». Зато с азартом смотрел видеокассеты с «Крестным отцом», «Бригадой убийц» и «Местом встречи изменить нельзя», «Человек со шрамом» – истории о благородных бандитах и продажных чиновниках теперь казались не пропагандой, а документалистикой.

Начинались лихие девяностые – эпоха, которая потом обрастёт легендами. В ней будут искать героику, романтику, философию. Напишут книги о «честных ворах», снимут фильмы о «понятиях чести», а зрители будут ностальгически вздыхать, забывая, что за всеми теми «понятиями» прятались кровь, страх и голод. Но тогда, в жарком Ташкенте 1991-го, никто ещё не знал, что живёт внутри будущего мифа.

И вот в это время, когда страна постепенно расползалась по швам, в одной из городских больниц, в полутёмном подвале с запахом формалина и резины, работал патологоанатом Вячеслав Муркелович Мурзилкин, кандидат медицинских наук, автор множества изобретений в сфере фармакологии и биотехники.

Мурзилкин был человеком незаметным – тем, мимо кого люди обычно проходят, не глядя, и всё же после разговора с ним остаётся странное ощущение, будто он знает о тебе больше, чем ты сам. Невысокого роста, с лёгким брюшком, который мягко выпирал из-под белого халата, с пухлыми, но ловкими пальцами, он производил впечатление добродушного дядюшки. Плешивый, с жидкими седыми волосами по бокам головы, с очками в тонкой проволочной оправе, он вечно выглядел немного усталым и немного ироничным.

На его волосатой груди всегда торчал медальон – старенький знак выпускника медицинского института в Самаре. Под халатом пряталась потертая рубашка, на которой давно уже не держались пуговицы, и неизменные шлёпанцы, скрипевшие по кафелю. Говорил он медленно, с южнорусским выговором, но мысли его всегда были острыми и точными, как скальпель. В морге Мурзилкин чувствовал себя спокойнее, чем среди живых: «Мои пациенты не жалуются, не хамят и не требуют справок», – любил он шутить. Иногда даже казалось, что покойники слушают его внимательнее, чем начальство.

Коллеги уважали Мурзилкина – кто за знание анатомии, кто за умение налить сто грамм, не моргнув глазом, кто-то за подпись, не спрашивая зачем. В больнице ходили слухи, что он может определить причину смерти не хуже судебно-медицинской экспертизы, а иногда и с мистической точностью. Сам Мурзилкин смеялся: «Опыт, сын ошибок трудных, и немного алкоголя – вот и вся методика».

Он был человеком, у которого жизнь шла между холодом морга и жарой южного города. Мир наверху бурлил, рушился, менялся, а внизу, среди кафеля, металлических столов и тел под простынями, всё оставалось прежним. Время имело здесь статус вечности.

И, пожалуй, именно здесь, среди формалина и мертвенной тишины, и начнётся история, которая перевернёт не только жизнь Вячеслава Мурзилкина, но и весь Ташкент – а возможно, и кое-что большее.

Дело в том, что Вячеслав Муркелович был человеком не только наблюдательным, но и пытливым. Настоящим новатором. В медицине, где большинство коллег давно превратились в бюрократов с дипломами, он умел видеть возможности даже там, где остальные видели только холод и смерть. Даже морг становился лабораторией, испытательным полигоном, если правильно подойти к теме и расчитать все факторы.

Казалось бы – что нового можно придумать в патологоанатомии? Всё ведь ясно и отработано десятилетиями: поступает тело – регистрируешь, осматриваешь, вскрываешь. Скальпель, разрез от грудины до лобка, отслаивание кожи, извлечение органов. Сердце, лёгкие, печень, почки, желудок – всё укладывается в металлические лотки, взвешивается, разрезается, описывается. Иногда – череп, где пила визжит, словно жалуется на судьбу, а под крышкой – мозг, серый и безмолвный. После осмотра – формалин, заключение, подпись. Всё строго, всё по протоколу.

Инструменты у патологоанатома простые, но суровые: скальпель, пила, ножницы, пинцет, зажимы, молоточек, пила Джигли для черепа, металлический крючок для языка. И ещё – неизменный эмалированный таз, куда стекает всё то, что живым людям лучше не видеть.

Но Мурзилкин не был обычным врачом. Он был одержим идеей – не просто понять, как человек умирает, а узнать, можно ли смерть обратить вспять. Он верил, что жизнь – это всего лишь сложный химико-электрический процесс, и если суметь запустить его заново, то можно воскресить тело. Ведь воскресился когда-то Иисус из Назарета, и, может, это не миф, не страница в Библии…

А тут случилась настоящая сенсация на советском телевидении. В декабре 1990 года человек, называвший себя белым магом, Юрий Лонго, заявил, что сумел оживить покойника в морге Института скорой помощи имени Склифосовского. Телезрителям показали странные кадры: на столе лежал накрытый простынёй труп, вокруг ходил высокий человек в чёрной одежде с длинными волосами и загадочным взглядом. Он делал пассы руками, что-то бормотал, поднимал ладони над телом. И вдруг – под камеру – тело под простынёй слегка зашевелилось.

Для миллионов людей это выглядело как чудо. Нужно помнить, что происходило тогда в стране. Советский Союз по инерции летел к распаду. Экономика рушилась, полки магазинов пустели, политическая система трещала по швам. Газеты писали о скандалах, разоблачениях, коррупции и национальных конфликтах. Люди чувствовали, что привычный мир разваливается, а нового ещё не появилось.

В такой атмосфере население было готово поверить во что угодно. Даже министр обороны СССР Дмитрий Язов поверил и требовал возродить погибших солдат.

Это было время настоящего расцвета всевозможных чудотворцев. По телевизору выступали «заряжатели воды», обещавшие исцеление от всех болезней. Массовые гипнотизёры собирали стадионы и вводили зрителей в транс. Шарлатаны-ясновидцы предсказывали судьбу, карточные гадальщики открывали салоны, астрологи печатали гороскопы в газетах, нумерологи искали тайные числа судьбы. Появлялись общества мистиков, любителей пентаграмм, даже группы сатанистов.

Страна, переживавшая кризис идеологии, словно отказывалась от науки и рациональности, скатываясь в странное состояние коллективного психоза. Люди, которые ещё вчера изучали «научный коммунизм», сегодня слушали колдунов и экстрасенсов. Имена Аллана Чумака и Анатолия Кашпировского знали буквально все, и они ближе, чем имена Горбачев, Рейган, Маргарет Тетчер.

Один молча сидел перед камерой и «заряжал» воду и кремы через телевизор, а другой проводил сеансы массового гипноза, во время которых люди в зале плакали, смеялись и падали в обморок. И, что самое удивительное, доверия к ним было зачастую больше, чем ко всему Политбюро ЦК КПСС.

На этом фоне заявление Юрия Лонго прозвучало как нечто вполне возможное. В интервью он сказал, что не собирается останавливаться на достигнутом.

– Следующий шаг, – загадочно улыбаясь, говорил он, – это воскрешение Владимира Ильича Ленина в Мавзолее.

Газеты подхватили эту тему. Одни писали о сенсации, другие возмущались, третьи требовали расследования. Страна обсуждала, возможно ли такое вообще. После цены на колбасу советских граждан интересовало именно это.

Правда вскоре выяснилась. Через несколько месяцев в прессе появилось разоблачение: «оживление покойника» в морге оказалось обычной постановкой. Человек под простынёй был живым актёром, а вся сцена – заранее подготовленным трюком, разыгранным Лонго и его ассистентами.

Но, как часто бывает в таких случаях, разоблачение мало кого убедило. Люди, поверившие в чудо, отказывались признавать, что его не было. Они говорили, что власти просто испугались, что настоящие маги раскрыли свои возможности. Кто-то утверждал, что актёра подменили, кто-то – что журналисты солгали.

Чудо продолжало жить в слухах. Однако именно эта история неожиданно подействовала на одного человека. Вячеслав Мурзилкин, работавший тогда главным в морге, внимательно следил за всей этой шумихой. Он читал статьи, смотрел телевизионные передачи и постепенно приходил к странной мысли.

Если шарлатан может так убедительно инсценировать воскрешение, значит люди готовы поверить в саму возможность оживления. А значит – это можно сделать по-настоящему. В голове патологоанатома родилась идея: нужно реально оживить Ленина. Вернуть вождя революции к жизни, чтобы спасти страну от распада и вернуть её в русло социализма. Иначе, как он думал, в Москве окончательно утвердятся шарлатаны и ревизионисты, которые окончательно похоронят революционное дело.

С этого момента Мурзилкин начал работать над своим проектом с почти фанатичной настойчивостью. Он проводил эксперименты, записывал формулы, искал способы запустить мёртвую ткань.

Сначала он экспериментировал на органах. Сохранял сердца, почки, желудки, извлечённые у умерших. Вводил им собственный препарат – загадочную смесь, которую он назвал «Революция». Название родилось не случайно: Мурзилкин считал, что его открытие станет новой Октябрьской революцией – только теперь не в обществе, а в биологии.

Только первые опыты были катастрофическими. Едва в сосуд попадал препарат, как начинались чудеса кошмарного толка. Сердце вспухало, краснело и взрывалось, разбрызгивая горячие брызги по халату и стенам. Почки шипели, словно кипяток в чайнике, желудок надувался и трещал. Селезёнка брызгала странной синей жидкостью – словно чернила, а кишечник извивался, как клубок змей, шипел и пытался выскользнуть с подноса. Запах стоял – смесь формалина и ада.

Но со временем, после сотен проб и ошибок, что-то начало получаться. Органы перестали взрываться. Напротив – ткани начинали регенерировать. В под микроскопом клетки медленно оживали, начинали делиться, словно вспоминая, что они когда-то были живыми. Щитовидная железа вновь вырабатывала гормоны, глазные яблоки возвращали блеск, мышцы сокращались при прикосновении электрода.

Тогда Вячеслав Муркелович пошёл дальше. Он начал разрабатывать оборудование для стимуляции всего организма. Самым его гордым изобретением стал гига-дефибриллятор «Большевик» – громоздкий аппарат на колёсах, с медными катушками и трансформатором, который гудел, как старый трамвай. Мурзилкин шутил:

– Если Ленин лежит, значит, просто ток подали не туда.

«Большевик» мог выдавать чудовищное напряжение, и когда Мурзилкин прикладывал электроды к телу, от удара труп подскакивал на столе, будто возвращаясь из глубин небытия. Иногда глаза мертвеца приоткрывались, пальцы дрожали, губы судорожно дёргались – как будто тело пыталось что-то сказать.

И только патологоанатом видел, как двигались их конечности. Как старик с простреленной грудью поднимал руку, как женщина, умершая от передозировки, пыталась сесть, а бездомный с ожогами на лице делал неловкий шаг, прежде чем снова рухнуть на кафель.

Они оживали – на десять, иногда пятнадцать минут. Потом снова замирали. Механизм жизни будто запускался, но чего-то не хватало – какой-то искры, которой не достаёт в искусственном электричестве.

Он часто устраивал такие сеансы ночами, когда дежурные расходились по постам, и весь морг наполнялся дрожащим светом ламп и потрескиванием электрических разрядов. Мурзилкин извлекал из холодильников тела – стариков, женщин, бездомных, случайных жертв преступлений. Каждому – свой укол «Революции», свои электроды, своя надежда. И каждый раз трупы вставали, шевелились, бродили по залу, пока ток не угасал. А потом падали – как куклы, у которых кончились батарейки.

Вячеслав Муркелович понимал: он близок к разгадке. Где-то рядом лежал ключ – формула, частота, возможно, даже слово, которое нужно сказать телу, чтобы оно вновь приняло душу. Но один он не справится. Ему нужен был помощник, союзник, кто-то, кто мог бы не только понять, но и поверить.

О своих опытах он, разумеется, молчал. Руководство больницы ни за что бы не одобрило таких экспериментов: в лучшем случае – уволили бы «по собственному желанию», в худшем – отправили бы в психиатрическую больницу или, чего доброго, под следствие за «надругательство над телами умерших».

И потому, когда очередной труп упал после десятиминутной «жизни», Мурзилкин стоял над ним, вытирая пот и произнося себе под нос:

– Нет, Вячеслав Муркелович… Не всё ещё работает как надо. Но ты это сделаешь. Ты это обязательно сделаешь.